Текст книги "Молчание Шахерезады"

Хлебная площадь

Панайоту разбудил лай собак. С площади доносились и другие звуки – а еще крики. Неужели пожар? Она бросилась из спальни в гостиную, на балкон.

Точно, пожар! О боже! Он уже охватил весь армянский квартал и приближался к ним.

Пламя, раздуваемое ветром, лизало крыши домов и купола церквей, словно многоязыкое чудовище. Врывалось в дома огненными волнами, выходило из окон алым маревом, а затем устремлялось к небу налитым медью облаком.

Под окнами пробежал Мухтар. Четвероногий любимец всего квартала, задрав короткий хвост, поднял морду к алым небесам с таким видом, будто выполнял важную миссию, и с лаем помчался в сторону Хлебной площади. За ним следом – еще пять рыжих собак. Птицы, сидевшие на лимонном дереве у балкона, приняли отблески огня в небе за рассвет и запели. Кошки удирали с крыш.

Панайота, шлепая босыми ногами, вбежала в спальню родителей. Катина вскочила с постели, Акис протянул руку к револьверу, спрятанному у изголовья.

– Что такое? Ты в порядке, кори му? Кто-то пришел? На дом напали? Кала исе, доченька? Они тебе ничего не сделали? – Не выпуская револьвер из рук, он натягивал брюки прямо поверх пижамы. Катина бросилась вспарывать подушки, не зная еще, что спрятанные там золотые монеты уже давно лежат в мешке с ячменем. На улице стоял гвалт.

Панайота закричала:

– Папа, пожар! Пожар! Мама! Быстрее, надо уходить, а не то сгорим!

Акис, надевавший брюки, замер. Пожар? Он почти обрадовался этой новости. Значит, мародеры обошли их стороной. Все трое бросились к балкону. Небо окрасилось в апельсиново-рыжий. Дома в районе Святой Екатерины тоже стали оранжевыми, будто озаренные лучами предрассветного солнца. Акис быстро оценил обстановку.

– Огонь перешел из Басмане на район Святого Димитрия. Вот же черт! И ветер сменил направление, теперь дует в нашу сторону. Но время у нас еще есть.

Он посмотрел на Панайоту, которую била дрожь: она как спала в тонкой ночной рубашке, так и прибежала сюда. В красном зареве, лившемся сквозь стекла балкона, его стройная дочь с белой кожей и черными локонами, спадавшими на плечи, казалась фарфоровой статуэткой. От беспокойного сна она была вся в поту, волосы прилипли к шее и затылку. До чего же она утонченная и прекрасная – и очень хрупкая!

– Кори му, беги к себе, переоденься. Хорошенько укутайся, на плечи накинь какой-нибудь платок, и голову покрой, даже лицо пусть будет закрыто.

У Панайоты зуб на зуб не попадал. Акис подошел к ней и обнял, прижимая к себе крепко-крепко.

– Все обойдется, доченька, красавица моя. Я рядом. Ну же, эла, беги, оденься. А я посмотрю, куда мама ушла.

От отца пахло оливковым маслом, мукой и синькой.

Панайота долго смотрела на платья в своем шкафу, затем взяла несколько и приложила к себе. Ей они не понравились, и она бросила их на кровать. Человек со стороны, не знающий, что творится, мог бы подумать, будто девушка выбирает, что бы надеть на прогулку по Кордону. Наконец она нашла старое серое платье длиной до пят и шерстяную шаль. Панайота видела на набережной женщин, одетых в брюки, и теперь прекрасно их понимала. Солдаты и бандиты, хотя бы из нежелания возиться с брюками, могли найти себе более доступных жертв. Дрожь усилилась. Нет, не время об этом думать. У нее же есть отец, могучий Акис, он ее защитит. Никто не посмеет ее тронуть.

На Хлебной площади собрался весь квартал: Адриана вместе с родителями, братьями и сестрами, рыбак Иорго с женой Элени и Нико, пожилой дядюшка Христо, кузнец Петро, приятели Акиса из кофейни, соседки, приходившие под окна к Катине… Все они, задрав головы, смотрели на алевший небосвод, всплескивали руками и выносили из дома ковры, картины, фотоальбомы и мешки с мукой. Мимико Цыган пытался что-то сказать Акису у кофейни, но его слова смешивались с треском пламени, и разобрать их было невозможно.

Панайота до того дня даже не думала, что пожар может греметь, как бурная река. Вой пламени перекрывал и крики толпы на площади, и грохот рушившихся зданий, и лай собак, и щебет птиц. Лишь вдалеке беспрестанно звонил колокол – наверное, на церкви Святой Екатерины. В его набате звучала тревога куда большая, чем в пожарных сиренах, и мольба, от которой кровь стыла в жилах. В это время огонь, должно быть, добрался и дотуда. Прозвонив последний раз, непривычно высоко и резко, колокол упал и умолк навсегда.

– Сирены воют, – сказала Катина.

Они с Панайотой крепко обнялись. Было нестерпимо жарко. У обеих взмок лоб и затылок, пот струился по груди и животу. У Катины карманы были набиты золотыми монетами, а под платьем спрятаны все ее собственные украшения и те, что она только достала из сундука с приданым Панайоты. Катина даже сняла с дочери крестик на тонкой золотой цепочке и надела на себя. Стоило только этим мерзавцам заметить на женщине украшения, они прямо посреди улицы раздевали ее догола и забирали добычу. Катине невыносима была сама мысль, что ее Панайоту кто-нибудь тронет. Она вспомнила слова Акиса о кладбище в Дарагаджи.

Кто-то кричал:

– На набережную, на набережную! Все на набережную, живо!

– А тетушка Рози? Кто-нибудь видел тетушку Рози? Она осталась в доме! Кто-нибудь, спасите старушку!

Улицы вдруг заполонили люди с выпученными от страха глазами. То были беженцы, которые до этого ютились во дворах церквей Святой Екатерины и Святого Димитрия, а теперь бежали от огня, все дальше и дальше, и вот добрались уже досюда. Кто-то нес на спине мешки, кто-то – своих бабушек или дедушек. Ошеломленные, они не произносили ни слова, точно их языки онемели. Они спасались из ада.

Глядя на них, Катина вспомнила сон, который видела в то время, когда думала, что умерла. Зависнув на несколько часов между жизнью и смертью, она оказалась в месте, где безумствовало пламя, пожиравшее все и всех: кошек, собак, лошадей и людей. Тогда она решила, что это и есть ад, но теперь поняла: она видела во сне эту самую ночь.

Внезапно она почувствовала, что ее смерть близка. Одной из них было суждено умереть этой ночью.

Катина взмолилась, чтобы Пресвятая Дева Мария забрала ее собственную жизнь, а Панайоту пощадила.

От Французской больницы в их сторону шла колонна людей, возглавлял которую молодой священник. Не выпуская руки дочери, Катина бросилась было к нему. Но Акис поймал жену за запястье.

– Ты что творишь, женщина? В такое время бежать к священнику – погубить нас хочешь?

Сами они уже добрались до пекарни. Из-под закрытых ставен на улицу все еще проникал сладкий аромат хлеба. Панайота поверить не могла, что всего пару часов назад они с отцом покупали здесь две хлебные лепешки, которые потом они все вместе съели с тушеной фасолью, сидя в гостиной перед балконом. Ей казалось, что все это произошло в какой-то другой жизни.

Панайота из той, другой жизни была просто дурочкой, не ценившей того, что имела. У той Панайоты еще было будущее, о котором можно подумать и помечтать.

Подняв голову, девушка посмотрела на другой край площади, на улицу Менекше, на лавку отца, на дом, где провела детство, да что там – всю свою жизнь. Сейчас бы она отдала все на свете, лишь бы вернуться на три часа назад, когда она сидела с родителями на диване и души их грела непоколебимая вера в то, что их и дальше ждет привычная жизнь. Вернуться бы и остаться там навсегда. И пусть даже дни походили бы один на другой, сейчас она была бы только рада этому. Панайота с горечью обнаружила, что дома осталось самое ценное – ее прежняя жизнь, которая теперь подошла к концу. Чем бы ни закончилась эта ночь, они больше не будут спокойно сидеть в своем доме с голубой дверью и есть лепешки, макая их в тарелки с тушеной фасолью.

Гул пожара нарастал. Огонь надвигался, намереваясь поглотить и их район. Вдруг со стороны церкви Святого Трифона раздался стук подков. Люди завопили: «Турки идут!» – и бросились в переулки. Панайота с ужасом взглянула на отца. Акис кивнул Мимико. Оба мужчины с побагровевшими лицами схватили своих жен и дочерей за руки и побежали в противоположную от набережной сторону, к Английской больнице. Пыль мешалась с дымом. У Адрианы на руках плакала младшая сестренка Ирини. Аристо нес на спине тетушку Рози.

Перепрыгивая через рельсы, Панайота зацепилась подолом за торчащий гвоздь, упала и ударилась лбом о деревянную шпалу. Катина вскрикнула. Панайота попыталась тут же встать. Голова кружилась.

– Все хорошо, манула. Беги дальше.

По виску Панайоты стекала тонкая струйка крови. Катина вытерла кровь краем своего подола, затем вдруг отпустила его и, всхлипывая, обняла дочь. Крепко прижавшись друг к другу, они застыли под алым небосводом посередине железной дороги, изгибами уходившей вдаль. Катина знала, что обнимает дочь в последний раз. Когда они наконец отстранились друг от друга, Катина сняла с пальца сапфировое кольцо, оставшееся ей от матери, и надела Панайоте на тонкий белый пальчик. Ее мать говорила, что сапфир приносит удачу.

Акис, Мимико, София, Адриана и ее братья и сестры ждали Катину с Панайотой по другую сторону железной дороги, на пути к греческому кладбищу. Колючая проволока, окружавшая стадион «Паниониос», была во многих местах прорвана, трибуны и поле – заполнены беженцами. Сразу же за стадионом, в тени царственных кипарисов, находилось то самое кладбище, пока еще укрытое величавой тишиной. Вместе с остальными они прошли через поле, где Минас Блоха когда-то вытворял чудеса с мячом во время матчей, и вошли в сумрачные владения смерти.

Ночной кошмар

Хильми Рахми, который больше половины своей взрослой жизни провел на фронтах, еще никогда не видел такой бесчеловечности. Он и сам не знал, что именно его настолько потрясло: не то жестокость огня и воды, которые словно решили помочь чинившим зверства людям; не то тот факт, что трагедия развернулась в Измире – городе, где он родился и вырос, на улицах которого он играл в детстве, куда он привез свою юную невесту; не то просто-напросто само невообразимо большое число людей, зажатых между морем и огнем на тонкой полоске берега, где уже едва-едва смогла бы проехать лошадь, и битком набившихся на баржи. Поговаривали, что это число – если считать и горожан, бежавших из объятых огнем христианских кварталов, – достигало полумиллиона.

Какой бы ни была причина, увиденное на набережной Измира в ночь на тринадцатое сентября тысяча девятьсот двадцать второго года Хильми Рахми помнил до конца жизни. Каждую ночь его посещали кошмары, в которых он слышал душераздирающие, леденящие кровь женские крики; видел лица тонувших людей, которые в самый последний момент, перед тем как уйти на дно, пересекались с ним взглядом; видел надежду и отчаяние в их глазах. Возможно, именно жгучие муки совести, выйдя из подсознания и проникнув во внутренние органы, и стали впоследствии причиной его смерти.

Жар на набережной стоял невыносимый. Ветер бешено дул с холмов, гоня пламя в сторону моря; с улиц и от воды несся смрад горелой плоти, от которого выворачивало всех: и крестьян с горожанами, и военных. Многие солдаты, как и сам Хильми Рахми, закрывали рот и нос влажной тканью. Переулки, площади, дворы, превратившиеся в морги школьные сады – все было завалено трупами: женщин, мужчин, детей, кошек, собак… На набережную падали мертвые голуби, сердце которых не выдерживало страшной жары, и чайки с обгоревшими крыльями.

Лошадь под ним нервничала, ей хотелось сбросить хозяина и ускакать куда-нибудь, где было бы тихо, спокойно и прохладно. Хильми Рахми пытался утихомирить ее и одновременно разглядывал людей, набивавшихся в лодки. Бежав от пожара с холмов, они по двадцать, а то и по тридцать человек втискивались на лодки, стоявшие в темных водах, а сами воды были сплошь покрыты всплывшими телами. В лучшем случае лодки доплывали до европейских кораблей, и дальнейшая судьба несчастных зависела от милости капитанов. Однако многие лодчонки переворачивались еще до того, как весла касались воды, и люди скрывались в пучине.

Сверху был отдан приказ ловить всех беглецов мужского пола в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет.

– Эти мерзавцы останутся здесь и будут отстраивать наши города и деревни, которые сами же разрушили и сожгли, будут заново класть железные дороги, которые сами же взорвали. Так легко им не отделаться. Переловите их всех и приведите ко мне. Кто не сдастся, тех убейте. Эти негодяи получат по заслугам!

На беженцев из далеких горных деревень Анатолии даже не приходилось тратить патроны. Никогда не видевшие моря, они не умели плавать – одежда тянула их на дно, и не проходило и пяти минут, как тонущие исчезали из виду. А вот те, кто вырос у моря, плавать умели: они устремлялись было к европейским кораблям, но тут же получали пулю.

Но и от моряков на тех кораблях те, кто доплыл, получали не более теплый прием, чем от солдат на берегу. Хильми Рахми собственными глазами видел, как два линкора под иностранными флагами отказывались принимать на борт людей с лодок, а на особенно упрямых выливали ведра воды. Редкие корабли сбрасывали веревочную лестницу и поднимали на борт женщин и детей.

Мародеры из гражданских грабили город, но ничуть не меньшие непотребства чинили и рядовые, ефрейторы и сержанты из армии Кемаля-паши. Еще неделю назад они вели себя пристойно и дисциплинированно, но стоило им войти в Измир, как они тут же позабыли о дисциплине и морали и под руководством бывших глав бандитских шаек принялись грабить дома и магазины, убивать людей и безжалостно насиловать христианок посреди улицы, пока европейские генералы наблюдали за этим в подзорные трубы с палуб своих кораблей.

Измир оказался больше и богаче, чем они себе представляли. Не было полиции, которая ловила бы преступников, не было судей, которые вынесли бы им приговор, не было и жандармерии, и этот короткий период безнаказанности был единственной возможностью для солдат претворить в жизнь свои потаенные низменные фантазии. С каждым перенесенным лишением, с каждой сожженной и разрушенной греками деревней, усеянной истерзанными телами женщин и детей, в них росла и росла жажда мести, которую они теперь яростно обрушили на невинных мирных жителей, позабыв о морали и совести. И великие генералы оставили город им на разграбление, а сами удалились в особняки в Борнове и Каршияке, где предавались думам об освобождении Стамбула.

Хильми Рахми достал из кармана платок и протер им вспотевший лоб и затылок. Платок уже был насквозь промокшим, как и обрывок красной ткани, которым он повязал рот и нос, чтобы хоть чуть-чуть ослабить трупный смрад. Ехавшему рядом с ним капитану Мехмету незадолго до этого стало плохо от жары, и он упал с лошади в толпу. Несчастные с криками заслонили собой дочерей: они подумали, что капитан заприметил одну из них и спрыгнул, чтобы ее поймать. Огонь играл на лицах людей внизу, окрашивая в багрово-оранжевые цвета.

Чтобы привести Мехмета в чувство, его пришлось окатить ведром воды. Он лежал и бредил: «Какой смысл спасать кого-то, если остальные погибнут?.. Лучше уж вообще не вмешиваться…» В этот момент к Хильми Рахми, не обращая внимания на кричащую толпу, подъехал генерал-майор Садуллах – без шапки, без кителя, весь вспотевший. Он показал штыком на девушку, пытавшуюся спрятаться за спиной у своего деда, и закричал:

– Хочу вот эту пышку. Схвати и привези мне. Буду за зданием таможни. И себе кого-нибудь выбери! Такого шанса больше не будет.

Затем он помчал во весь опор к причалу. Люди отступали и падали в море. В этот момент в воду прыгнули по крайней мере еще двадцать человек. Застрочили пулеметы.

Хильми Рахми забрался на лошадь. Его тошнило. Вот бы и он, как капитан Мехмет, потерял сознание, как было бы хорошо. Возможно, Мехмет лишь притворялся. Солдату, конечно, не пристало так делать, но если он и правда притворялся, то Хильми Рахми его прекрасно понимал.

Он посмотрел на несчастную девушку, прятавшуюся за спиной деда. Ее рубашка была покрыта пятнами крови, волосы на голове напоминали птичье гнездо, руки были испещрены порезами. Кем надо быть, чтобы, глядя на эту девочку, испытывать влечение?

Почувствовав на себе его взгляд, девушка отчаянно вжала голову в плечи. «Может, если не сопротивляться, меня потом отпустят?» – думала она. Одна женщина на набережной рассказывала: ее изнасиловали по очереди двенадцать солдат, оттащили в безлюдный сад и бросили там. «По сравнению с тем, что делали ваши, тебе еще повезло», – напоследок сказали они и плюнули ей в лицо, а ей захотелось догнать их и обнять уже за то, что просто оставили в живых.

Хильми Рахми окинул взглядом творившееся вокруг безумие: должно быть, в них всех вселился дьявол. Так бывает, когда у человека не остается ни веры, ни совести, и он отрекается от Бога и от себя самого; тогда он превращается в сорвавшегося с цепи зверя, в низменное существо, попавшее в плен собственной похоти, алчности, гнева и жестокости.

Генерал-майор Садуллах, который сейчас облизывался при мысли о насилии над этой несчастной девушкой, еще неделю назад был в деревне, где греческие солдаты сожгли в мечети всех мужчин, и, прижимая к груди тело девочки лет двенадцати, плакал навзрыд. Между ее маленькими ножками виднелась уже подсохшая лужа крови. Кто знает, сколько солдат над ней надругалось. Как же так вышло, что человек, не сдержавший слез при виде такого зверства, спустя неделю готов сам издеваться над другим созданием Божьим? Что за сила превратила человека в лютого зверя и последнего подонка?

В иллюминаторах линкоров, стоявших в заливе, плясали блики огня, пожиравшего город. Хильми Рахми с тревогой повернул голову в сторону холмов, где находился его дом. До турецкого квартала пожар не дошел. Пламя резко угасало на границе еврейского и армянского кварталов, словно наткнувшись на невидимую преграду. До турецкого квартала даже искры не долетело. Хвала Небесам, слава Аллаху!

Ему стало стыдно, что он думает о своей семье, пока вокруг него гибнут сотни тысяч людей.

Похоже, американские благотворители, договорившись наконец с Нуреддином-пашой, прислали к набережной спасательное судно. Люди с боем ринулись к вставшему на якорь кораблю. Пытаясь оттеснить напиравшую толпу, матросы били людей по спинам, плечам и головам, но разве могли они справиться с теми, кто вел борьбу не на жизнь, а на смерть?

– Только женщины и дети! Только женщины и дети!

Спасти всех было невозможно. Девушки, которую хотел себе генерал-майор Садуллах, уже и след простыл, и Хильми Рахми был рад этому. Может, ей удалось подняться на корабль? Нескончаемая толпа внизу превратилась в одну сплошную массу, из нее нельзя было даже выхватить взглядом отдельного человека. Кто-то лежал на земле, как будто во сне, но сон этот был вечный.

Ах, если бы он мог спасти из этой толпы – позора рода человеческого! – хоть одну жизнь. Хоть одну… Да, от одной-единственной спасенной жизни среди тысяч и тысяч других в мире, возможно, ничего бы не изменилось, но для того спасенного мир бы остался. Может, одна человеческая жизнь ничего и не стоит, но для спасенного это – жизнь.

Со стороны улицы Параллель к кораблю бежала семья с двумя детьми. Мать несла младенца, ее муж тащил за руку маленькую девочку с обожженными ногами. Хильми Рахми уже было направился к ним, как вдруг среди воя пламени и гвалта он услышал, как один из офицеров, стоявших у южного конца набережной, крикнул мужчине:

– Стой! Сдавайся!

Но тот его не услышал, а если и услышал, то даже не подумал остановиться. Вот он, корабль-то, уже в двух шагах, последний рывок – и они спасены… В этот момент сердце мужчины пронзила пуля. Вместе с ним на землю рухнула и его жена: ее убила вторая пуля. Маленькая девочка на секунду остановилась, в ужасе посмотрела на лежащих на земле родителей, а затем подхватила младенца и бросилась сквозь пламя к кораблю. Хильми Рахми на полпути к ним остановил лошадь. Сердце налилось свинцом и ухнуло куда-то вниз, к животу. Ему показалось, что его сейчас стошнит.

Он ни за что не расскажет Сюмбюль, Дженгизу и Догану об увиденном в ту ночь. Ни за что и никогда! Он сделает все, лишь бы они не несли на себе это тяжкое бремя стыда, вычеркнет из своего прошлого эти страшные дни, а если потребуется, будет все отрицать или врать. И все же, разве можно строить новое государство, чье рождение он ждал с таким восторгом и трепетом, на лжи и на отрицании всего случившегося? Разве можно просто сделать вид, что этого моря пролитой крови никогда не было? Неужели их будущее зиждилось на этом?

Лицо молодого полковника, перед которым была поставлена задача не дать сбежать ни единому гяуру из этой толпы, задыхающейся от жара на тонкой полоске берега между огнем и водой, и так было взмокшим от пота, поэтому, когда по его щекам покатились слезы, никто и не понял, что он оплакивал родной город и свои мечты, обратившиеся в пепел.