Текст книги "Молчание Шахерезады"

– Стефо му, не будь таким пессимистом. За нами стоит сильнейшая империя в мире. Пускай мы допустили стратегическую ошибку, я все же нисколько не сомневаюсь, что после стольких побед войну мы не проиграем. Пойдем-ка обратно в отель. При таком лютом ветре не покуришь даже. Посмотри, какие волны нагнал. Сейчас хорошо бы коньяку с кофе выпить. Я слышал, сегодня вечером в «Греческом клубе» какой-то прием. Видишь, в «Запьоне» дамы сидят? Может, пригласим их?

– Ты их знаешь?

– Вон с той длинноногой шатенкой на одном вечере в Борнове виделись. Они вроде из Лондона, а тут, сам догадываешься, ищут себе в мужья какого-нибудь офицера-европейца. Нам они, наверное, откажут, но отчего б не попытаться.

Бросив окурки в воду, они перешли через дорогу. Женщины, сидевшие в «Запьоне» за чашкой чая, с прищуром оглядели кавалеров. До Панайоты донеслись слова на иностранном языке и смех. Ее охватила дрожь (от холода ли?), и она спрятала руки в карманы пальто. Пальцы нащупали один из камешков, которые она собрала на прошлой неделе в банях Дианы. Развернувшись к морю, Панайота швырнула камень, заранее зная, что по такой ряби он прыгать не будет. Да пошли они к черту – и «Кремер Палас», и эти офицеры, и эти богатые европейки, и те полуголые кокетки в кроличьих мехах!

Волны, вздымавшиеся, точно маленькие остроконечные шатры, поглотили камешек. Снова запустив руку в карман, Панайота нащупала другой – он оказался совершенно белым, как яйцо. Поудобнее взяла его в руку и с мастерством опытного стрелка прицелилась. Только она собралась швырнуть камень, как сзади кто-то хрипло вскрикнул:

– Ох! Барышня, полегче! Осторожнее! Ох!

Оглянувшись, Панайота увидела какого-то господина в шляпе и сюртуке. Согнувшись пополам, он хрипел так, будто задыхался. Панайота прижала руку ко рту.

– Ах, извините! Сигноми! Я вас не заметила, и уж никак не хотела задеть. Пожалуйста, простите меня. Me сингорите[95]95
  Простите (греч.).


[Закрыть]. Кирье, вы в порядке? Месье? – от волнения Панайота забыла, что во время прогулок по Кордону она решила говорить по-французски.

Мужчина, выпрямившись, ответил:

– В порядке, в порядке, беспокоиться незачем. Надеюсь, мне никогда не придется с вами драться – уж очень вы хорошо знаете, куда бить. А рука у вас, мадемуазель, тяжелая.

Панайота, отняв ладошку от лица, испуганно спрятала руку за спиной. Неужели она попала этому господину в причинное место? Щеки тут же запылали.

Мужчина улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

– Не переживайте, я шучу. Видите, я в порядке. Да я сам виноват: шел себе, не смотрел по сторонам, залюбовался прекрасным видом. Посмотрите, как покачиваются рыбацкие лодки. Какая гармония! Или взгляните на тот парусник. Море волнуется, а ему все равно, плывет, словно лебедь. Такая громадина!

Панайота посмотрела на парусник, скользивший по водной глади. Над ним развевался британский флаг. «Вот дул бы ветер с севера, – подумала она, – тогда бы мы и посмотрели, смог бы этот неопытный капитан войти в порт».

Мадемуазель, мы с вами раньше не встречались? – иностранец (интересно, откуда он?), прищурившись, изучал лицо Панайоты.

– Сомневаюсь, а почему вы спрашиваете?

– Да что-то лицо ваше очень знакомое.

– Нет, мы раньше не встречались. Я в этом уверена.

Увидев гордо задранный подбородок девушки, мужчина расплылся в улыбке. Он хорошо говорил по-гречески, но в речи проскальзывал странный, незнакомый Панайоте акцент.

– Почему вы столь уверены в этом?

Панайота не сдержалась и выпалила:

– Да разве такого человека, как вы, забудешь?

Услышав собственные слова, она снова сделалась пунцовой и тут же отвернулась к морю. Боже, какой стыд! Позорище!

Мужчина расхохотался:

– Это не вы мне должны были сказать, а я вам.

Увидев, что смущенная Панайота по-прежнему смотрит на море, он продолжил:

– Конечно же, по другим причинам. Вы, должно быть, имели в виду, что точно бы меня запомнили, потому что у меня смуглая кожа, к которой мало подходит одежда европейца, и непривычно длинные волосы. А я бы так сказал потому, что никогда прежде не встречал такой красавицы.

Панайота повернулась и с нескрываемым любопытством оглядела незнакомца. В самом деле, таких она никогда раньше не встречала. Он был очень смуглым, как арап, но одет был как иностранец: брюки в полоску и такой же сюртук, жилет с выглядывавшим из кармашка зеленым шелковым платком и такого же цвета галстук, на голове – фетровая шляпа. Галстук был перехвачен золотым зажимом. На длинных пальцах смуглых рук красовались огромные перстни с драгоценными камнями: сапфирами, изумрудами, рубинами. Он что, принц? Как Аладдин из сказки? Кто он такой? Озадаченная, Панайота снова посмотрела на его лицо. Может, он служит при дворе? Длинный тонкий нос придавал ему аристократичный вид.

– Вы турок?

– Нет, но, если хотите, можем перейти на турецкий, – ответил мужчина на безупречном турецком, не уступавшем его греческому. – Я индиец. Меня зовут Авинаш Пиллаи.

Панайота знала турецкий достаточно, чтобы понять его слова. Индиец, значит? Она думала, что из Индии привозят лишь работников, чтобы было кому обслуживать богатых турок в особняках. За всю свою жизнь девушка ни разу не видела индийца в европейской одежде. Она так засмотрелась на открытое круглое лицо, что даже не заметила, как иностранец взял ее за руку.

– Как ваше имя, мадемуазель?

Почувствовав на коже прикосновение отдававших в фиолетовый цвет губ, Панайота очнулась.

– Что, простите?

– Как ваше имя?

– Панайота. Панайота Ягджиоглу.

Авинаш Пиллаи несколько секунд смаковал имя девушки, будто вино.

– Панайота… Панайота… Восхитительное имя. Очень подходит такой девушке с ангельским личиком.

В растерянности от комплимента Панайота сняла шляпу, и спрятанные волосы волной упали ей на плечи и спину. Авинаш недоуменно нахмурился. Но с прежней вежливостью произнес:

– Enchanté, мадемуазель Ягджиоглу, весьма рад знакомству.

Панайота в очередной раз не знала, что ответить. Никто раньше к ней так не обращался, не считая ее учителя французского. Пытаясь сдержать улыбку, она спросила:

– Вы в Смирне проездом?

– Нет, я здесь живу.

– Значит, вы торговец. Вы живете в «Кремер Палас»?

Авинаш повернулся к отелю, у которого они стояли, и посмотрел на желтый фасад с синими ставнями на окнах, будто впервые его заметил. Плечи Панайоты едва заметно опустились.

– Нет.

– А где же?

«Эта хрупкая с виду девушка сможет за себя постоять, и она… как патрон в заряженном ружье», – подумал Авинаш, прислушиваясь к глубокому, низкому голосу. Сняв шляпу, он почесал лоб. Откуда он мог ее знать? Волосы и кожа Панайоты пахли жасмином и лавандой, но к ним примешивался и другой аромат, смутно знакомый Авинашу.

– Я не торговец и в этом отеле не живу, – улыбнулся он довольно, словно загадал трудную загадку.

– Как это? – девушка закусила алую губку. Между ее передними зубами была знакомая щербинка. – Если вы не торговец, чем же вы занимаетесь в Смирне?

Подумав немного, Авинаш решил сказать ей правду – ну, или, по крайней мере, нечто близкое к правде.

– Я работаю в консульстве.

Панайота вновь восхищенно ахнула.

– В консульстве Индии?

Она захлопала ресницами, обрамлявшими черные глаза. Авинаша рассмешила наивность Панайоты. Какая же она открытая… прекрасная, искренняя девушка!

– Нет. У Индии нет консульств нигде в мире. Надеюсь, однажды появятся. Макари.

Заметив нетерпение в глазах девушки, он добавил:

– Я работаю в консульстве Великобритании. Почему вы смеетесь?

– Да разве вы похожи на англичанина? Я каждый день хожу мимо британского консульства. Там снуют туда-сюда надутые англичане, ходят, будто аршин проглотили, все синюшно-бледные. Так что я там никого, на вас похожего, не видела.

Теперь засмеялся Авинаш:

– Я не англичанин, но учился в Оксфорде. Это один из самых престижных университетов в Великобритании.

Панайота, наклонив голову набок, с прищуром посмотрела на Авинаша, и тому на миг показалось, что сейчас вспомнит, откуда он ее знает.

– Сколько вам лет, Панайота?

Панайота вздрогнула. Авинаш больше не флиртовал, его голос звучал по-отечески добродушно. Она уже не была для него мадемуазель Ягджиоглу. И с чего вдруг такая перемена? Она сказала что-то неуместное? Ах, ну конечно, она наверняка слишком любопытная. Панайота почувствовала, как где-то внутри нее снова просыпается падшая женщина, та, что хочет привлекать к себе внимание всех мужчин и, если нужно, займется с ними непристойными вещами. В памяти всплыло напряженное лицо Ставроса, развязывающего ленточки на ее платье, теплый песок. Уставившись на окна «Кремера», она промямлила:

– В сентябре будет семнадцать.

– Чудесно! Восхитительный возраст. Вам следует его ценить.

Панайота покачала головой. Она столько раз слышала подобные слова от своих пожилых соседок, что даже уже и не отвечала на них. Девушка ждала, когда Авинаш спросит ее, что она здесь делает рано утром, но тот задумался о чем-то своем. Ее разозлило, что индиец потерял к ней интерес. Надев шляпу, она решила предпринять последнюю попытку:

– Можно задать вам вопрос?

Авинаш, достав из кармана жилета часы на тонкой золотой цепочке, бросил взгляд на циферблат и повернулся к девушке.

– Малиста[96]96
  Разумеется (греч.).


[Закрыть].

– Я слышала, что – хоть это и маловероятно… что если турки все же войдут в Смирну, британцы нас защитят, это правда?

Такого вопроса Авинаш не ожидал. Панайота спросила это лишь затем, чтобы привлечь его внимание, однако стоило задать этот вопрос, как на глаза навернулись слезы. Значит, она в глубине души боялась этой немыслимо страшной вероятности, что турки захватят Смирну. Авинаш убрал часы в карман жилета, вздохнул и наклонился к Панайоте, касаясь лбом полей ее шляпы. От индийца пахло заморскими пряностями и чем-то еще.

– Панайота, скажите мне, у вас есть родственники в Греции?

Панайота нагнула голову, будто горлица, прислушивающаяся к далеким звукам.

– Откуда у нас родственники в Греции? Ни мать, ни отец, ни дедушка с бабушкой ни разу в жизни в Греции не бывали. Мы родились здесь. Вы прибыли издалека, конечно, вы этого не знаете. Наш дом здесь, в Микразии[97]97
  Малая Азия (греч.).


[Закрыть].

– А на островах? На островах есть у вас кто-нибудь? На Хиосе, на Лесбосе?

Девушка посмотрела на Авинаша как на умалишенного.

– Нет, господин Пиллаи. Да и с какой стати им там быть? Мы же не переселенцы с Хиоса, у нас ни в Греции, ни на островах родни нет. Мы – подданные Османской империи. Мои бабушка с дедушкой переселились из Кайсери в Чешме. А родители после свадьбы переехали в Смирну. У отца здесь бакалейная лавка. Его зовут Продрамакис Ягджиоглу. В нашем районе бакалейщика Акиса все знают.

Не получив от Авинаша ответа, она продолжила:

– Скоро Смирну присоединят к Греции. Так обещали англичане. Они подписали в Лондоне договор. Разве не так?

Авинаша охватило чувство, что он давно знает эту девушку, будто видел ее во сне каждую ночь. Ему захотелось обнять ее и защитить. Немного поодаль от них, на пристани, на корабли грузили табак, и паром с пристани Корделио шел к маленькому деревянному причалу компании «Хамидие». Скоро должны были пойти лицеисты из Омириона. Услышав гудок парома, Панайота очнулась, ее невидящий взгляд смягчился, и гнев уступил место страху, тень которого исказила лицо. Она смотрела на стоящего перед ней мужчину с мольбой в глазах.

Авинаш снял с девушки шляпу и приблизился к ее уху. Его волосы щекотали Панайоте шею, и она вновь почувствовала аромат заморских пряностей. Ставрос и Павло так не пахли. Аромат был свежим и сильным, не соленым и не смолистым. С каждым вдохом у Панайоты внизу живота росло сладостное, горячее облако. Смущенная, она пыталась отодвинуться, но, услышав, что ей прошептал мужчина на ухо, остолбенела.

– Если хочешь защитить себя и свою семью, милая Панайота, мой тебе совет: уезжайте в Грецию, пока турки не заняли Смирну. Все, что не сможете увезти с собой, распродайте, а все, что сочтете нужным, берите с собой и уезжайте. Начните в Греции новую жизнь. Не уедете – вам останется лишь уповать на Всевышнего. Кроме Него, больше никто вас не защитит.

Горячее дыхание на шее Панайоты отозвалось огнем в животе. Авинаш, словно отец, собирающий ребенка в школу, заботливо надел на девушку шляпу и, завернув за желтое здание отеля «Кремер Палас», исчез из виду.

План спасения

После той встречи Панайота целую неделю не спускалась на набережную. По утрам, закутавшись в вязаную шаль, она бегала на Фасулу за покупками по поручению Катины и быстро возвращалась домой. Потом ускользала на балкон и сидела там на диване, пока не приходило время идти в школу. Катина списывала отстраненность дочери на ссору с Павло. Решив, что дочери просто нужен предлог, чтобы поговорить с лейтенантом и помириться, она отправляла Панайоту на рынок, даже когда дома было все что нужно. То скажет ей: «Пойдешь на Фасулу – в мясную лавку зайди, купи окку[98]98
  Окка – мера веса в Османской империи, примерно равная 1,3 кг.


[Закрыть] печени, да скажи, чтобы потоньше нарезали», то велит: «Погуляй-ка на площади, пока в пекарне хлеб не испечется, купишь нам горячий», то придумает еще что-то, чтобы дочь подольше оставалась на улице. Но Панайоту ничего не радовало. Щеки ее утратили румянец, лицо стало пепельно-серым.

Поход вместе с Павло в театр в пятницу вечером тоску девушки не развеял, зато окончательно развеял надежды Катины: на следующее утро дочь выглядела еще более бледной и слабой. Панайота вновь безропотно отправилась на рынок, а когда вернулась домой с корзиной, полной продуктов, ушла на балкон, свернулась там на диване клубочком, словно кошка у камина, и, теребя подбородок, уставилась на крыши домов напротив.

Найдите способ перебраться в Грецию и уносите отсюда ноги. И уповайте на помощь Всевышнего. Кроме Него, больше никто вас не защитит…

Панайота всю неделю постоянно думала о словах того странного индуса – дома, в школе, на улице, в театре рядом с Павло (в кино их отец не пустил). Этот Пиллаи ясно дал понять, что, если армия Мустафы Кемаля войдет в Смирну, англичане защищать христианское население не станут.

Разве такое возможно?

Нет, нет. Быть того не может.

Те офицеры, вышедшие из «Кремера» с расфуфыренными девицами, были более чем уверены в том, что стоящие в заливе британские линкоры защитят город. Они сказали – если нужно, разбомбим турок с моря. Но кто больше знал о судьбе Смирны – они или индус из консульства? Несколько дней Панайота не смыкала по ночам глаз от страха и тревоги, глодавшей ее изнутри; в кофейнях, на площади, в лавке – всюду она прислушивалась к новостям с фронта.

И в этих новостях не было ничего обнадеживающего.

Панайота впервые повстречала Авинаша в марте тысяча девятьсот двадцать второго года. Две армии разошлись по разные концы плато у Эскишехира и ждали, пока союзники, сидевшие в городах, далеко от фронта, решат их судьбу. Вслед за итальянцами увели свои войска из Анатолии и французы. А британцы, в чьих руках был Стамбул, уже даже не заикались о том, чтобы присоединить Измир к Греции. Часть греческих солдат, устав от войны, бежала обратно на материк. Король Константин, и так уже давно терзаемый болезнью, после битвы при Сакарье был совершенно раздавлен и физически, и морально, а потому вернулся в Афины. Ходили слухи о том, что проигравшего битву генерала Папуласа отправят в отставку, а его место займет начальник греческого генштаба Дусманис. Вести с фронта неизменно были печальными и тревожными.

В то утро, когда Авинаш разговаривал с Панайотой возле отеля, британскую разведку взбудоражила последняя телеграмма Черчилля. В депеше, переданной из Каира министром по делам колоний, значилось: «Греки загнали самих себя в такой политическо-стратегический тупик, что для них теперь все, кроме безоговорочной победы, равно поражению. Что же касается турок, то для них все, кроме сокрушительного поражения, равно победе». Правительство Ллойд-Джорджа, годами служившее опорой для греков, отныне лишало их своей поддержки.

Греческая армия осталась одна посреди анатолийских равнин.

У Панайоты из головы никак не шли горькие слова Минаса из писем.

Любовь моя, я знаю, что прольется много крови и этот поход станет для нас последним…

– Кори му, возьми-ка вот картошки, пойди к тете Рози и почистите вместе с ней. Бедная старушка сидит целыми днями на стуле возле дома и скучает, а ты ей хоть компанию составишь.

Взяв у матери плошку с намытыми картофелинами, Панайота спустилась на улицу и медленно, словно призрак, пересекла площадь, даже не заметив детей, игравших у фонтана в шарики. Присев на мраморный порог дома тети Рози, девушка плотнее укуталась в кофту. Стоял погожий солнечный день, в голубом небе не было ни облачка.

Возле дома лежали кошки, грея на солнце животы. Беззубая тетя Рози, вся в черном, чистила апельсин. Взяв морщинистой рукой одну дольку, она протянула ее Панайоте. Некоторое время девушка и старуха молча сидели рядом. Из соседней кофейни доносился аромат свежеобжаренных кофейных зерен, стук нардов по доске сопровождался оживленными голосами мужчин, сидящих под навесом.

Из кофейни вышел мальчишка – помощник хозяина – с подносом в руках.

– Кофе? Не желаете ли кофе, дамы?

Увидев на ступеньках дома Панайоту, под окнами которой он вместе со старшими братьями распевал серенады летними ночами, мальчишка расплылся в улыбке:

– Рахат-лукуму? Лимонада? Холодненький.

– Иди куда шел, ничего нам не надо. Прочь отсюда, – шуганула его Рози.

Панайота взяла еще одну дольку апельсина, раскусила сочную мякоть, покрытую тонкой оболочкой, и рот ее наполнился ярким, солнечным вкусом. Посмотрела в сторону полицейского участка, грызя губы, которые от этого сделались все шершавые.

Уносите ноги, уезжайте в Грецию!

Страх сжимал Панайоте нутро, но родителям об этом страхе она ни за что не обмолвилась бы и словом. Зачем тревожить их из-за слов какого-то первого встречного? К тому же они все равно не воспримут ее опасения всерьез. Вот сказала бы она за ужином то, что услышала от Авинаша Пиллаи, так отец бы разозлился и закричал: «Прекрати, бога ради, нести всякую чушь!» Она бы и сама расстроилась, а вместе с ней – и мать.

Панайота, как единственный уцелевший ребенок в семье, чувствовала себя ответственной за счастье родителей. В школе ее как-то выставили за дверь, потому что на уроке она мычала себе под нос песенку, но настоящим наказанием было не стояние в пустом школьном коридоре, а печаль в глазах мамы, читавшей гневное письмо от директрисы. Панайота была для родителей подарком судьбы, а потому должна была только радовать их – радовать и никогда не огорчать и уж тем более пугать.

Вот уже несколько дней она пыталась придумать, как спасти их всех, если беда все-таки нагрянет. Вернувшись из школы, она тут же уходила на балкон, устраивалась на диване и, глядя в окно на красную, увенчанную башенкой крышу сиротского приюта неподалеку, долгие часы размышляла. Родни у них в Греции не было. Случись что, у них даже не хватит денег, чтобы купить билет на корабль. Она могла бы отнести все серьги и браслеты из сундука с приданым, и даже свой крестик, чего уж там, на Фасулу к ювелиру Димитрису, но об этом, конечно же, немедленно станет известно Акису. А армяне в квартале Хайноц могли и облапошить. Да и хватит ли вырученных денег на них троих? А что, если потихоньку украсть несколько украшений из маминой шкатулки, те, которые она никогда не надевает? Нет, на такое ей никогда не решиться.

Тот индус сказал: «Все, что не сможете увезти с собой, распродайте». Что он имел в виду? Это что же, им придется продать дом? Да мать никогда не бросит этот дом, а отец – свою лавку. А где им жить, когда они вернутся? И как быть с вещами?

Да, все ясно как белый день: другого выхода нет.

Она встала с мраморной ступеньки с видом военачальника, идущего на войну. Тетя Рози изучала коробы горбатого зеленщика Мехмета, выбирая цветную капусту и лук-порей. Панайота терпеливо подождала, пока старушка закончит с овощами и трижды ее перекрестит. Затем вслед за зеленщиком Мехметом твердой походкой направилась к южной стороне площади. Плошка с нечищеной картошкой так и осталась стоять на пороге.

В полицейском участке – двухэтажном здании с въевшимся туалетным запахом – в дальней комнате лейтенант Павло Параскис сидел за заваленным столом, на котором стояли, помимо прочего, полные до краев пепельницы, и читал газету «Амальтея». Позади него на стене висела большая карта провинции Айдын, теперь принадлежавшей грекам. Павло не сразу заметил в дверях Панайоту, прислонившуюся к косяку, а она воспользовалась моментом и некоторое время понаблюдала за лейтенантом. Фуражка его лежала на столе, рыжевато-каштановые волосы были зачесаны назад и тщательно напомажены; он читал газету с таким вниманием, что со стороны походил на школьника, засевшего над трудной задачей. Широкий выпуклый лоб блестел в лучах солнца, проникавших в комнату. Почему он, как и все, не отпустит усы? С бородой и усами он бы не выглядел таким зеленым юнцом. Может, они у него вообще не растут?

Подняв голову, молодой лейтенант увидел Панайоту на пороге и опешил. Вскочил с кресла и чуть было по привычке не встал по стойке смирно. Панайота прикрыла рот рукой, сдерживая смех.

– Здравствуй, Панайота му! Чем обязан такой чести? Чем обязан такому несказанному удовольствию? Калос тин![99]99
  Добро пожаловать! (греч.)


[Закрыть] Постой… В смысле, наоборот, не стой. Вот, садись. Сюда, прошу. Янни, эла, принеси даме кофе. И рахат-лукуму прихвати. Ну, беги, григора, быстро!

Панайота села в указанное им кресло, обитое уже истершейся коричневой кожей и набитое соломой, которая зашуршала под ее весом. Павло же сновал из угла в угол, точно муравей, носящий еду в свой домик.

– Ах, сигноми, Панайота. Здесь ужасный бардак. Знал бы я, что ты придешь… Если угодно, можем прогуляться. Погода стоит чудесная. Хочешь, дойдем до Ке, лимонада выпьем? Или вот этот ваш напиток, джиджимбир[100]100
  Искаженное ginger beer – имбирное пиво (англ.).


[Закрыть], или как вы его называете?

Он стыдливо и в то же время удивленно взглянул на стопки папок и заполненные доверху пепельницы, будто впервые увидел царивший на столе беспорядок.

– Не нужно, Павло. Я пришла с тобой кое о чем поговорить… – Он в это время выносил составленные одна на другую пепельницы. – Павло, сядь, прошу, се паракало.

Оставив пепельницы в коридоре, Павло вернулся в комнату, закрыл дверь, подтащил стул и сел так близко к Панайоте, что их колени почти соприкасались. Его большие щенячьи глаза цвета кофе с молоком расширились от испуга.

– Тебе понравилось вчерашнее представление?

Не получив ответа, лейтенант совсем разволновался. Поскольку в кино Акис дочку не отпустил, по совету Катины он повел Панайоту в театр «Феникс» в районе Святой Екатерины, где выступала с водевилем труппа из Патр. Актеры показывали комические сценки, пели песни, а женщины исполняли танец живота. Павло очень хотелось расхохотаться на том моменте, когда Нилюфер, египетская танцовщица, своими необъятными бедрами топила корабли, но, увидев серьезное лицо прекрасной Панайоты, сдержался.

Проводив Панайоту из «Феникса» до дома, Павло отправился выпить к Йорги, а там он увидел Нико, которому и рассказал о своей встрече с девушкой, приукрасив – но только слегка – историю. Мог бы и не говорить ничего, но пухлый сын рыбака в таких невероятных подробностях описывал свои встречи с прекрасной турчанкой из Карантины, что Павло не удержался и под влиянием ракы чуть приврал о том, сколько длился их с Панайотой поцелуй, во время которого он якобы трогал девичьи прелести, а потом слушал ее сладострастные признания.

Вдруг Нико после этого пошел и ляпнул что-нибудь чистой и невинной Панайоте? Сидя в душном, прокуренном кабинете, Павло взволнованно взял в свои руки-лопаты нежные ладошки любимой.

– Я внимательно слушаю тебя, Панайота му. Кала исе? Что стряслось?

Панайота, не зная с чего начать, как бы невзначай сказала:

– Ты, оказывается, всем говоришь, что женишься на мне и увезешь к матери в Янину! Как тебе не стыдно, йиа то Тео![101]101
  Бога ради (греч.).


[Закрыть] Зачем ты всем врешь?

Лейтенант помрачнел. Сбылись его опасения! Проклятый ракы, зачем он только попал в его рюмку? Неужели он не мог подержать рот на замке? А этот недоумок Нико? Уж он его взгреет хорошенько при первой же возможности! При этой мысли Павло невольно стиснул Панайоте руки, не рассчитав силу.

– Ай, больно!

Девушка вырвалась из его хватки. Вот же деревенщина! Такими ручищами только землю мотыжить или траву косить, а никак не барышни касаться. Ей вспомнились пухлые губы Авинаша Пиллаи, отдававшие в фиолетовый. Как незаметно он взял ее за руку, как мягко и в то же время уверенно коснулся губами ее руки! А его собственные руки были мягкими-мягкими, словно смазанными сливочным маслом.

Обернувшись, Панайота взглянула на дверь.

– Это не вранье, это мои мечты, агапи му[102]102
  Любимая (греч.).


[Закрыть]. Мы же поженимся, этси? Отчего ты так смотришь на меня? Только не говори мне, что после вчерашнего вечера ты об этом не подумала.

Будто желая напомнить Панайоте их поцелуй под зонтиком, Павло приблизился к ее лицу. Но девушка опустила взгляд.

– Что с тобой? Йота му? Прости. Я не хотел тебя обидеть. Ну, посмотри же на меня. Ты плачешь?

Панайота покачала головой. Павло встал и выглянул в коридор – там никого не было. Он снова закрыл дверь и неуклюже попытался обнять хрупкую девушку. Панайота сидела, закрыв лицо руками, однако она не отодвинулась, а наоборот, прильнула к нему. Павло боялся, что от избытка чувств снова стиснет ее и напугает еще больше.

– Агапи му, ты же меня любишь, да? Тогда почему ты плачешь? Ну, не стесняйся, ответь мне.

Она молчала.

– Панайота, ты станешь моей женой? Ты согласна провести жизнь со мной?

Тело девушки внезапно задрожало, Панайота плакала навзрыд. Павло не знал, что же делать: то ли отпустить ее, то ли крепче обнять.

– Йота му? – с тоской произнес он.

Прошла целая вечность, прежде чем девушка неопределенно качнула головой.

– Это «да»? Панайота, посмотри на меня. Аде[103]103
  Давай же (греч.).


[Закрыть], ну.

Панайота робко подняла голову. В ее темных, омытых слезами глазах танцевали фиалки. Сердце Павло заполнила радость. Самая прекрасная девушка на свете будет его женой, матерью его детей, невесткой его матери!

– Панайота, пес му[104]104
  Скажи мне (греч.).


[Закрыть], ты согласна? Да, агапи?[105]105
  Да, любимая? (греч.)


[Закрыть]

Панайота медленно кивнула, и Павло ощутил прилив сил. Да он готов захватить не только Малую Азию, не только Стамбул – весь мир! Он выпустил девушку из объятий и выпрямился, затем сел и схватил ее руки в свои. Ему хотелось расхохотаться от счастья.

– Любовь моя, ты сейчас сделала меня самым счастливым человеком на свете. Обещаю тебе, ты будешь жить так, как захочешь. Все, что пожелаешь, все сделаю. Хочешь, найму прислугу, чтобы тебе не пришлось работать? Ты будешь жить как царица, как султанша. Султана му! Василия му![106]106
  Султанша моя! Моя царица! (греч.)


[Закрыть] Скажи, когда мне пойти к твоему отцу? Или сначала переговорить с твоей матерью? Что лучше? Впрочем, сейчас это все неважно. Панайота му, ты любишь меня? Хочу хоть раз услышать эти слова из твоих прекрасных губ. Се паракало.

Панайота освободила руки и вытерла слезы.

– Я выйду за тебя, Павло, но у меня есть условие, – сказала она, шмыгая носом.

– Конечно, султана му. Проси что угодно.

Она выпрямилась в кресле и посмотрела в светло-кофейные глаза Павло.

– Если Пресвятая Богородица поможет нам выиграть эту войну, то мы останемся в Смирне и будем жить здесь. Это моя родина. Я хочу растить детей здесь. Поэтому ты забудешь про Янину и купишь нам тут дом.

– Раз ты так хочешь, будь по-твоему, моя милая Панайота. Отныне ты – моя родина. Все, что захочешь…

– Это еще не все.

– Проси что угодно.

– Но если, Теос филакси[107]107
  Упаси Бог (греч.).


[Закрыть], — Панайота протянула руку к столу Павло и постучала костяшками по столешнице, – если Кемаль войдет в Смирну…

– Это невозможно, моя милая Панайота. А мы тогда здесь на что?

Павло встал улыбаясь, взял сигарету и уверенным шагом подошел к окну. Закурив, он развернулся к Панайоте. Его грудь под белой рубашкой была широкой и крепкой, точно рыцарский доспех.

– Тебе незачем бояться, любимая, потому что мы непременно выиграем эту войну. У нас есть самолеты, тысячи пушек, пулеметов, ружей, у нас полно боеприпасов…

Панайота нетерпеливо махнула рукой.

– Знаю я, знаю. Все только и делают, что подсчитывают ружья и пушки, – и в школе, и в пекарне, и в кофейне… Ну есть они, и что? Мы с прошлого августа ждем вестей о победе, а вместо этого приходят лишь новости об отступлении.

Затянувшись, Павло выглянул в окно и заговорил командирским тоном:

– Отступление – это тактический ход, яври му. Мы отступаем, но не сдаемся. Наоборот, мы взрываем за собой железные дороги и мосты, сжигаем деревни, которые снабжают турок. К тому же нам удалось вывезти все оружие и боеприпасы к западу от Сакарьи. Туркам даже сабельки не досталось.

Его вспотевший лоб сиял в лучах солнца, словно бронзовый. Пока он говорил, Панайота подошла к нему и уставилась в окно. Не найдя рядом пепельницы, лейтенант затушил окурок о подоконник и почти прижался губами к ее шее.

– А впрочем, моя милая Панайота, это сейчас неважно. У нас такой счастливый день сегодня! Ты сегодня стала моей невестой! Ах, Панайия му! Как же мне повезло! Хвала тебе, Господи!

Он развернул девушку к себе, чтобы поцеловать. Панайота, как ребенок, спрятала руки за спиной.

– Да, не будем о войне. Я только вот что хочу прояснить. Допустим, мы проиграли и турки заняли Смирну…

Павло прошел за стол, сел в кресло, откинулся на спинку и улыбнулся.

– Что смешного? Я тебе сказки тут рассказываю?

– Нет, что ты? Просто тому, о чем ты говоришь, никогда не бывать. Но я вовсе не из-за этого улыбаюсь, а из-за того, что ты такая красивая и мне так с тобой повезло.

Панайота оперлась руками на стол между стопками папок и наклонилась к Павло. Рукава ее голубой кофты были засучены по локоть. Толстые косы закачались над столом, словно маятники. Не сводя глаз с карты за спиной у Павло, она пробормотала:

– А если турки дойдут, скажем… – Она некоторое время изучала карту. – Скажем, до Ушака…

– Яври му, как же они доберутся до Ушака? Ушак ведь на нашей территории. У нас же есть границы, установленные по важнейшему международному соглашению. К западу от линии Эскишехир – Кютахья в каждом населенном пункте стоят наши бойцы.

Панайота обошла стол и остановилась напротив Павло.

Послушай меня. Если турки доберутся до Ушака, я хочу, чтобы ты немедленно отвез меня и мою семью со всеми нашими вещами в Грецию. Все. Вот мое условие. Ты согласен?

Кресло, на котором до этого раскачивался Павло, на этих словах остановилось. В комнате стало тихо, а из окна теперь были слышны крики детей, игравших на площади в мяч.

– Ты хочешь уехать в Янину? – Лицо Павло расплылось в улыбке, придававшей ему придурковатый вид. – Но до этого ты говорила…

Панайота шумно вздохнула. Какой же остолоп! В памяти снова всплыли тонкие длинные пальцы Ставроса, развязывающего ленты на ее платье. Если удастся сбежать из Смирны, увидит ли она его еще хоть раз? Вернется ли Ставрос домой живым и невредимым?