Текст книги "Молчание Шахерезады"

Вернемся ли мы домой, Адриана? Сможем ли жить так же мирно, как до войны? Смогу ли я однажды надеть обручальное кольцо тебе на палец?

Ах, эти письма Минаса… Лучше бы Адриана ей никогда их не читала.

– Я сказала – «если турки доберутся до Ушака». Ты что, не слышишь меня?

– Радость моя, я очень хочу увезти тебя и твою семью в Янину, больше всего на свете хочу, ты же знаешь. И зря ты так переживаешь. Даже если турки дойдут до Ушака, в Смирну им не войти. Ты же это понимаешь, да? Этого никогда не случится.

Поднявшись с кресла, Павло теперь стоял напротив Панайоты. Поскольку они были примерно одного роста, глаза их были на одном уровне. Первой отвела взгляд Панайота.

– Но ты все же поклянись честью, что, если это случится, ты немедленно увезешь нас в Грецию!

– Честью своей и родиной клянусь. Если только станет опасно, я посажу тебя и твою семью на первый же пароход до Греции. Хорошо? Теперь ты позволишь обнять тебя, любовь моя?

Он обхватил Панайоту за плечи, крепко прижал к себе, а потом опустил руки ей на талию. Тонкий аромат жасмина, исходивший от шеи любимой («Невесты!» – радостно поправил он себя), кружил голову. Павло обхватил ладонями бледное лицо девушки, прильнул губами к ее губам и застыл в долгом поцелуе. А Панайота, закрыв глаза, вспомнила Авинаша Пиллаи и его запах – аромат заморских пряностей и чего-то еще.

– Любовь моя, я сделаю тебя самой счастливой на свете.

Пока Павло неумело целовал ее, его крепкие руки спустились ниже, нащупывая под кофтой грудь. Панайоте внезапно стало стыдно из-за своей маленькой груди. У матери-то она вон какая пышная. Она все ждала, пока ее грудь вырастет, но теперь уже было ясно, что Господь в этом отношении был к ней не столь щедр.

Испуганно оттолкнув Павло, она отстранилась.

– Ты что творишь? Мы же в участке. За дверью стоит дежурный, забыл?

Павло, будто и впрямь только вспомнив, где они находятся, удивленно огляделся.

– Прости. От счастья голову потерял – настолько ты красивая!

Панайота застегнула пуговицы и убрала выбившиеся из кос пряди за уши.

– Прекрасно. В таком случае, если ты принимаешь мои условия, приходи завтра вечером просить у отца моей руки. Надеюсь, ты не ждешь от меня богатого приданого. И у нас тут принято, что мужчина дом покупает и сам же его обустраивает.

Павло был так счастлив, что и внимания не обратил на ее деловитость. На короткий миг сердце заныло при мысли, что он, возможно, никогда больше не вернется в Янину. И уже почти желал, чтобы турки взяли Смирну. Вот тогда он сможет увезти Панайоту к себе домой.

«Дурак!» – тут же выругал он себя. Что за мысли такие? Как бы он ни любил Панайоту, а все же его любовь к Греции была сильнее.

Затем Павло подумал о губах Панайоты, сладких, как вишневый шербет. Не все ли равно, где они будут жить, пока у него есть возможность в любой миг поцеловать эти губы? К тому же в Смирне он бы мог и разбогатеть. Вот кончится наконец эта война, и он устроит самую прекрасную свадьбу на свете. Потом надо бы заработать немного деньжат, а там и дом купит. Но не в этом пыльном нищем районе, а внизу, на Белла-Висте, и не маленький домишко, а двухэтажную виллу с балконом и садом, где будут цвести огромными цветами магнолии. И маму он бы тоже сюда привез, и зажили бы они все дружно.

Погруженный в мечты, Павло даже не заметил, как Панайота ушла из полицейского участка.

Последний сентябрь

Когда в дверь постучали, повитухе Мелине снился все тот же сон: будто она на проселочной дороге, верхом на сером осле, а по обе стороны – гранатовые деревья и дынные бахчи. Впереди с трудом идет пожилой крестьянин, одной рукой он держит поводья, а другой опирается на палку. Луна зашла, звезды вовсю сверкают на небосводе, простирающемся от подножий гор до темной глади моря. На руках у нее плачет младенец.

«Даха ми лар Бзди[108]108
  Не плачь, малышка (армян.).


[Закрыть]. Не плачь, дитя. За самой темной ночью придет рассвет. Скоро взойдет солнце, мы найдем экипаж и доберемся до города. Даха ми лар Бзди».

Она вынула из-под накидки палец и положила малышу в рот. Довольный, что нашел грудь матери, он на миг успокоился, но, не почувствовав вкуса молока, снова начал кричать.

«Госпожа, если хотите, давайте остановимся, и вы покормите ребенка. Гляньте, он же наверняка голодный, кричит без остановки».

«Не нужно. Едем дальше».

Старик качает головой, и они продолжают путь. На осле от Борновы до Смирны ехать не меньше двух часов.

Услышав стук, Мелине открыла глаза, и ее рука невольно потянулась к груди в поисках бархатного мешочка, который она спрятала там семнадцать лет назад. Внизу кто-то бешено ломился в дверь. Вскочив с постели, повитуха накинула на себя шаль и, не успев даже зажечь газовой лампы, побежала вниз по лестнице.

Наверное, у кого-то из соседей трудные роды. Молодые акушерки не стали бы стучаться к ней без острой нужды. Долгие годы она работала во Французской больнице главной акушеркой, а два года назад ушла на пенсию, обучив перед этим самых лучших своих преемниц. Молодые ее уважали, а потому никогда не будили даже в сложных случаях, например когда ребенок выходил ножками вперед или пуповина обмоталась вокруг шеи.

С этими мыслями она спустилась вниз, но вместо юной акушерки увидела свою дочь, зятя и внучек. Ее охватил страх, потому что у ног их стояли узлы и чемоданы. Испуганно зажав рот, Мелине изучала лица. Заметив, что нет самого маленького внука – Нишана, она закричала:

– Что случилось? Где Нишан?

– Мама, не волнуйся. Успокойся. Ничего страшного не случилось.

– А Нишан? Что случилось с моим Нишаном?

– Мама, не кричите, не то все соседи сбегутся. Нишан у моей матери. С ним все хорошо. Мы за вами пришли.

Тут ее дочь перебила своего вечно спокойного мужа:

– Мы уже столько времени в дверь стучим, ты нас, мама, напугала до смерти! Где ты была?

Мелине, прижав руку к груди, пыталась унять бешено бьющееся сердце.

– Спала, дочка. С вами-то все хорошо? Что стряслось?

– Как ты можешь спать в такое время? Быстро собирайся, мы уезжаем. Бери с собой только самое ценное.

Повитуха Мелине снова, как во сне, попыталась нащупать несуществующий мешочек. Там когда-то хранились золотые монеты, позже отсыпанные Махмуду-аге в его огромном особняке в Гезтепе, куда она поехала в одиночку. Она все еще помнила то утро и свою поездку верхом на осле так четко, будто все это происходило прямо сейчас. У ее неудачливого мужа был карточный долг перед Махмудом-агой, и тот положил глаз на ее дочерей. Добиться от Махмуда расписки в том, что долг уплачен, – вот на что пошли монеты. Для этого Мелине и проделала путь в одиночку до его дома. Головорезы Махмуда-аги без всякого стыда грозили Нишану (не внуку, а мужу Мелине), что его дочери пойдут в счет долга, – бесстыдник Махмуд всегда был рад юным девушкам в своем гареме. Несколько месяцев подряд посланники Махмуда-аги обивали порог их дома, облизывались на ее девочек, Арпи и Сету, делавших уроки за кухонным столом. Мелине потребовала от Махмуда дать слово, что больше их не потревожат. Слава богу, у этого человека были остатки совести. Он поставил свою печать на расписку, в которой Мелине не понимала ни слова, и велел своим людям больше не приходить. Все закончилось хорошо, дочери Мелине и Нишана выросли, удачно вышли замуж и теперь счастливо жили своими семьями.

Согласившись помочь Джульетте Ламарк воплотить ее коварный замысел, повитуха Мелине спасла своих дочерей.

– Мама, дорогая, ты нас слышишь? Мы с тобой разговариваем. Давай собирайся. Армия Кемаля захватила Алашехир. Уже идут отряды Пехливана. Нам надо укрыться. Ну же, быстрее! Собирай что есть и пойдем. Спрячемся на верхнем этаже в пекарне у Хайгухи-ханым.

Мелине вздрогнула, словно очнулась от сна.

– Идут отряды Пехливана? Куда? Сюда? А как же Малоазийский фро…

Слово снова взял худой и высокий Аракель, ее неизменно вежливый зять.

– Увы, Малоазийский фронт, очевидно, развалился, – сказал он совсем тихо. – Турки полностью захватили равнину близ Мендереса. Айдын, Ушак, Маниса – в огне. Греки, отступая, сжигают за собой города и деревни. Мы боимся, что, когда турки сюда придут, они ведь наверняка захотят отомстить. Поэтому мы решили спрятаться у моей матери в пекарне, на верхнем этаже. Пекарня ее ведь не в самом армянском квартале, так что у нее должно быть безопаснее. Берите все ценное с собой – деньги, золото. Все драгоценности спрячьте под одеждой. Сможете дойти до набережной? Если повезет, найдем экипаж у собора.

Мелине кивнула.

На улице Суяне было темно и безлюдно. Может, стоило закрыть ставни и спрятаться дома, как это сделали соседи? Свекровь ее дочери, Хайгухи-ханым, держала пекарню на другом конце города, недалеко от Французской больницы. Дойти туда было нетрудно – не настолько уж Мелине была старой. За свою жизнь она исходила много дорог, и в пятьдесят семь ноги ее были такие же выносливые, как в юности, но страх, который, точно притаившаяся змея, все эти годы рос в ней и набирал силу, теперь вдруг проснулся и не давал двигаться быстро.

Они вошли во двор собора Святого Стефана, чтобы перейти на улицу Дильбер. Мелине прочитала молитву, подняв взгляд к куполу. По широкому двору, усаженному высокими кипарисами, сновали люди, перетаскивающие что-то в собор. Два человека, толкающие покрытую холстом тележку, увидели их и на миг застыли. Зять Аракель что-то сказал, и они, кивнув, вернулись к своим делам. Старшая внучка, ладонь которой была надежно зажата в ладони Мелине, за все время не проронила ни слова. Задремавшую младшую дочь Аракель взял на руки. В другой руке он нес ковер, с которым повитуха ни за что не пожелала расстаться.

Все так же молча они пересекли двор, вышли за калитку на улицу Имам и спустились в квартал Святого Георгия, а оттуда – в Кабачный переулок. Весь город был погружен во тьму. Мелине почувствовала, как от маленькой вспотевшей руки ее внучки по телу пробежал ток.

На пристани стояла мертвая тишина. Отсутствие привычного шума и суеты – непрестанно кричащих носильщиков и торговцев всех мастей, отсутствие ящиков, обычно тянувшихся рядами от складов до самого берега, огромных мешков с инжиром, верблюдов с маленькими колокольчиками на шее, лошадей, ослов и повозок – нагоняло страх. Луна пряталась за тучами, уличные фонари не работали, и море той ночью, словно отражая охватившую город тревогу, было темным и неспокойным. Поблизости не было ни одного экипажа.

Вдруг внучка Мелине сжала ей руку.

– Бабушка, смотри! Вон там!

Все тут же повернулись и посмотрели, куда указывала маленькая ручка. Впереди, у пристани Пасапорт, колыхалась темная масса. Мелине, прищурившись, пыталась разглядеть, что это такое. Дочка Арии, как всегда самая первая, сделала несколько шагов в ту сторону. Глаза начали различать силуэты: там ящик, тут свернутый ковер, а еще дальше мешки, узлы и узелки. И толпы людей, ищущих себе место между всеми этими вещами; казалось, что ручьи пробиваются между камнями.

– Бабушка, кто все эти люди? – голос внучки дрожал.

Мелине высвободила правую руку, которой держала малышку, и перекрестилась.

– Спаси и сохрани нас, Господи!

– Бабушка, что эти люди делают? Зачем они все собрались с вещами на набережной?

Арпи подошла к дочери и взяла ее за руку.

– Мама?

– Не бойся, радость моя. Все хорошо. Они пришли сюда из соседних деревень. Эти люди бежали из родных мест, прежде чем туда добрались солдаты.

– Куда же они дальше пойдут?

– Я не знаю.

Девочка впервые видела, чтобы взрослые были в таком отчаянии. Она заплакала. Аракель сказал шепотом, чтобы не разбудить вторую дочь, спавшую на его плече:

– Греция пришлет корабли, они на них сядут и уплывут на Хиос. Так что все хорошо. Завтра их здесь уже не будет.

В воздухе повис вопрос, который никто не решался задать. Наконец девочка, всхлипывая, спросила:

– А мы? Мы тоже сядем на корабль? Армянам в Грецию можно?

– Мама, если ты устала, можем постоять. – Даже в темноте было видно, что лицо Арпи, обычно такое сияющее, побледнело и вытянулось от страха. Она попыталась улыбнуться. – Ну, что скажешь? Или есть силы пройти еще немного? Выдержишь? Совсем чуть-чуть осталось.

Мелине лишь кивнула. Она молилась. Надвигалось что-то очень, очень страшное.

Они подошли к черневшей массе людей, которая была слева от них. Старики, женщины, дети, мужчины – кто лежал, кто сидел, кто беззвучно плакал, кто выл, кто равнодушно грыз печенье, кто укачивал детей, кто шепотом разговаривал; между ними бродили лошади, ослы, козы, кошки и собаки. Прижавшись друг к другу, похожие на призраков, люди смотрели на море со смесью ужаса, горя и надежды.

Вдруг толпа зашевелилась. Из темноты на середину дороги выскочил молодой человек в картузе и стоптанных, истертых ботинках.

– Рожает! Жена рожает! На помощь! У жены схватки, помогите!

Мелине машинально отпустила маленькую потную руку внучки. Арпи и Аракель одновременно бросились и преградили ей путь:

– Мама, нет!

Но женщина вмиг преобразилась: не было больше напуганной и уставшей старухи, перед ними стояла лучшая в городе акушерка с ястребиным взглядом.

– Идите без меня. Встретимся в пекарне у Хайгухи, – произнесла она непререкаемым тоном, напомнившим Арпи ее детские годы.

Твердым шагом Мелине направилась сквозь толпу, смутно слыша окрики дочери и горький плач внучки. Разум был занят расчетами. До Французской больницы далеко, до роддома Грейс тоже. Оставались три больницы: голландская, австрийская и больница Святого Харлампия. В одну из них они могли бы успеть.

Она схватила юношу в картузе за руку.

– Сынок, послушай, беги найди экипаж. Я повитуха. Здесь поблизости есть больницы, увезем твою жену туда, только быстрее.

Юноша замялся:

– Матушка, я не знаю, как ловить экипаж в городе. У меня здесь есть осел, может, на нем доедем, а?

– Да что ты, сынок? Чай уж не на чужбине ты. Беги быстрее, найди экипаж.

Молодой человек исчез во мраке, а Мелине подвели к старому ковру, который семья беженцев захватила с собой из крошечного деревенского домика с одним окном. В углу горела керосиновая лампа, а оставленная у ковра обувь, должно быть, придавала этим людям хоть какое-то ощущение дома.

Рожавшая женщина стояла на четвереньках. Ей вытирали шею и лоб платками, смоченными морской водой. Увидев Мелине, все разом отошли, сообразив, что перед ними повитуха. Она опустилась перед роженицей на колени. У женщины было смуглое лицо и большие черные глаза. Рукава ее бордовой блузки были закатаны до локтя, оголяя крепкие руки.

– Спокойно, дочка, ты еще молодая, сильная, родишь легко. Как тебя звать?

– Элени… – женщина непроизвольно вскрикнула, смутилась и отвернулась.

– Эндакси, Элени. Муж твой ушел за экипажем. Мы отвезем тебя в больницу. Скажи-ка, это первые твои роды?

Элени кивнула на черноглазого мальчика, который сидел без штанов в дальнем углу ковра, посасывая большой палец. Желая оценить степень раскрытия матки, Мелине сунула руку под юбку. Пальцы нащупали покрытую волосами голову младенца. Роды уже начались. Встревоженно подняв голову, она посмотрела на толпившихся босоногих женщин вокруг.

– Быстрее, роды начались! Будем принимать здесь. Бог нам в помощь. Принесите еще лампу, свечу, что угодно, скорей!

Крестьянки в длинных пестрых юбках тут же окружили Элени, встав на колени. Мелине привычным тоном командовала:

– Держите ей ноги под коленями, раздвиньте хорошенько. Лампу ближе, так, чтобы тень не падала, вот так, хорошо. Элени, давай, тужься, милая, так сильно, как только сможешь. Осталось немного.

Женщина закричала. Толпа от ее крика заволновалась и сжалась.

– Что там? Они пришли? Солдаты?

На берегу темного моря, окруженная несчастными людьми, бросившими свои дома, Мелине одной рукой давила роженице на живот, просунув другую у той между ног. Наторелые за долгие годы руки привычно двигались сами по себе, а в памяти Мелине оживала другая картина – из прошлого.

«Этот ребенок родится мертвым, ты поняла меня, Мелине?»

Голос Джульетты Ламарк властный и пронзительный.

«Ты слышишь меня? Родится мертвым. Мы похороним его на церковном кладбище, а тебя мы больше никогда не увидим. Поняла меня? Ти comprends?[109]109
  Понятно тебе? (фр.)


[Закрыть]»

Но нет, ребенок цепляется за жизнь. Живая душа хочет жить. Пробивается своей маленькой головой из утробы матери наружу, толкается изо всех сил. Мама ведь, одурманенная опиумом, сама вытолкнуть не может!

Мелине нажимает девушке на живот, затем бежит к ее ногам.

У Элени, лежащей на ковре, между ног сочится темная липкая жидкость, а в памяти Мелине – озеро крови на белых простынях.

В одиночку ей не справиться. Помогите же, женщины!

Настоящее сменяет прошлое, видения того дня пропитываются ночным соленым воздухом набережной.

Ребенок этой крестьянки должен выжить.

А ребенок Эдит – родиться мертвым.

Женщины с набережной – и молодые, и пожилые – спешат повитухе на помощь. А в поместье Ламарков она была одна. О том, что Эдит находится в башне, не знал никто, Джульетта Ламарк сама носила дочери еду и воду, сама убирала за ней. Ради того чтобы сохранить все в тайне, она готова была потерпеть. Каким – то чудом ей удавалось делать все незаметно. А Эдит… Последние месяцы беременности Эдит провела лежа в постели, отчего ноги ее совсем ослабели.

– Боже мой! И мать, и ребенок сейчас умрут! – кричат женщины.

Нет, Эдит не умрет. Таков уговор. Умрет ребенок. Мать выживет.

«Я хочу, чтобы моя дочь осталась живой и невредимой. Слышишь меня, повитуха? Через неделю она встанет на ноги и вернется в свет. Ее позор навсегда останется в этой комнате. Никто, кроме нас, не должен об этом знать. А иначе…»

Джульетта встряхивает в руке бордовый мешочек. Внутри звенят золотые монеты.

«Иначе твои дочери попадут в постель к ненасытным людям Махмуда-аги. Слышишь меня, повитуха! Ну, что вытаращилась? Рукава засучила и действуй. Ты не один десяток лет работаешь, наверняка знаешь, как умирают дети при родах. Найди способ. Я буду ждать внизу».

Мелине подхватывает ребенка. Женщины крестятся и кричат наперебой:

– Эна коритси, эна коритси[110]110
  Девочка, девочка (греч.).


[Закрыть], Элени! У тебя дочь! Поздравляем! Ах, Панайия му! До чего же маленькая! Микрула ине[111]111
  Крошечная (греч.).


[Закрыть].

Мелине кладет пищащий комочек на оголенную грудь матери. Та измученно улыбается. Ножниц, чтобы перерезать пуповину, не нашли. Ну, ничего, спешить некуда. Пуповина, пульсирующая, словно сердце, тянется от живота матери. Достаточно длинная, чтобы ребенок как раз достал до груди. Все-то Господь делает совершенным: вот и пуповину сделал ровно такой, чтобы можно было добраться до соска.

Печальные лица в толпе на миг светлеют. Беженцы, вынужденные оставить свои плодородные поля и могилы предков, собрались у ковра и разглядывают новорожденную кроху. Старухи улыбаются; мужчины смотрят на эту библейскую сцену издалека, вытянув шею, дым от их табака уносит ветер.

Набережную охватывает надежда.

Завтра Мана Эллас, их Греция-матушка, пришлет корабли и спасет детей своих!

Кто-то из парней достает из потертого кофра мандолину. Младенец присосался к материнской груди и перестал кричать. Люди в толпе, объединенные горькой участью, словно превращаются в одну большую семью. Все обнимаются. И никто не знает, что уже завтра на набережной их станет в два раза больше, а потом еще и еще больше, и все они окажутся на грани жизни и смерти. Но это будет потом, а сейчас они стоят, смотрят на темные воды моря, которое многие из них никогда прежде не видели, и, затаив дыхание, слушают сладкоголосую мандолину.

Мелине без сил падает на ковер. Женщины суетятся, приносят воды. Она закрывает глаза. В памяти всплывает тот ребенок: лицо синюшное, голоса не подает. Умер? Да и у самой роженицы пульс очень слабый. Нет, ребенок живой. Дождавшись, когда прекратится пульсация, Мелине перерезает пуповину и, положив ребенка на кровать, зашивает разрывы. Голова роженицы повернута набок, волосы прилипли к взмокшей груди, полные молока груди вывалились за оборчатый край ночной сорочки. Ребенок отчаянно ищет крошечными губками грудь. У малышки алый рот и такие же, как у ее матери и дедушки-грека, черные кудри – еще одно доказательство прегрешения Джульетты Ламарк.

Господь всемогущий, сила Твоя поистине безгранична! На лестнице раздаются шаги.

В руке Джульетты Ламарк мешочек с золотыми монетами. Она смотрит на ребенка и сразу понимает: выжил. А должен был умереть. Таков уговор.

Мелине падает ей в ноги.

«Мадам Ламарк, ради Бога! Мадам Ламарк, я буду за вас всю жизнь молиться. Сжальтесь, прошу! Если мы не выплатим долг, завтра люди Махмуда-аги придут за моими дочерями. Смотрите, ваша дочь жива, я ее спасла. Она без сил, но она поправится. Мадам Ламарк, умоляю вас, сжальтесь над моими дочерями!»

«Мы так не договаривались».

На ее плечо опускается рука. Мелине оборачивается: она на набережной, а не в башне. Оказывается, пришел муж Элени, сидит на коленях рядом с ней, держа в руках смятый картуз.

– Матушка, ты в порядке? Я нашел экипаж, да только нужды в нем нет уже. Ты помогла моей дочери родиться. Благослови тебя Господь наш Иисус Христос! Да благословит Пресвятая Богородица твоих внуков и правнуков… Идите сюда, педия[112]112
  Ребята (греч.).


[Закрыть] поможем матушке повитухе встать. Посадим вместе ее вон в тот экипаж.

Руки толпящихся людей – мозолистые, грубые, привыкшие к работе на земле, к лозам и инжиру, – хватают Мелине, ведут ее к фаэтону, сажают на красное бархатное сиденье. Кучер понукает лошадей, подковы звенят по мощеной набережной. Руки людей в ту же секунду взмывают вверх, словно птицы: свидетели чуда прощаются с женщиной, сделавшей их одной семьей.

– Храни тебя Пресвятая Богородица, матушка повитуха. Мы завтра уедем в Грецию. А ты оставайся с миром! Бог тебе в помощь!

Набережная вплоть до Пунты такая же спокойная и пышущая великолепием, как и всегда. Рыбаки с удочками и сетями в руках бредут к своим разноцветным лодкам.

Вот-вот рассветет.

За рыбаками появляются новые группы людей – они шли к морю всю ночь. Побросав на землю поклажу, смотрят на стоящие в заливе европейские линкоры и броненосцы – весь свой долгий и изнурительный путь они подпитывались мечтой увидеть эту картинку.

«Мы спасены! – думают они. – Греция-матушка, Мана Эллас, пришлет за нами корабли, и завтра мы уедем отсюда!» На какое-то время они даже забывают о тех ужасах, что видели в спаленных деревнях.

Мы спасены!

Мелине, сидя в фаэтоне, смотрит на все вокруг, и ее сердце сжимается. «А как же армяне Смирны?» – думает она и тоже пытается успокоить себя, глядя на огоньки кораблей в заливе. Англичане, американцы, французы, итальянцы – они, конечно, в первую очередь будут защищать своих граждан. Но коль уж вся эта беда случилась по их вине, то разве не их долг встать на защиту всех христиан Смирны? Уже сколько поколений армяне живут в Смирне! Их тоже должны защитить.

Мелине откидывает голову на спинку. Лошади шумно фыркают, кучер погоняет их.

Все как раньше, как всегда.

Хоть бы этих несчастных крестьян поскорее увезли, пусть любимая Смирна станет прежней.

Деревянные колеса мерно стучат, экипаж покачивается вправо-влево, глаза Мелине закрываются.

«Госпожа Джульетта, выслушайте меня, прошу, я знаю, как сдержать свое слово. Вы скажете дочери, что ребенок родился мертвым, что вы его похоронили. Клянусь своей честью, жизнью своих детей клянусь, что унесу вашу тайну с собой в могилу. Бога ради, мадам Ламарк, не вводите меня и себя во грех. Не заставляйте меня убивать спасенную Богом душу. Я даю вам слово, вы больше не вспомните об этом ребенке. Доверьтесь мне. Я сейчас же, пока солнце не встало, отправлюсь в путь, а ребенка возьму с собой. Прошу вас. Для вас он будет мертвым».

В ту ночь, когда она въезжала в Смирну на осле, небо точно так же укрывало город лиловым одеялом. Жаркая, влажная сентябрьская ночь! Было так жарко, что из Борковы до Смирны вместе с утренним ветром доносился аромат позднего жасмина.

Подняв голову, Мелине потянула носом воздух.

Подождите. Какой сегодня день недели?

Четверг.

А какое число?

И вдруг Мелине поняла, почему прошлое, долгие годы терзавшее ее совесть, именно сегодня взялось за нее с новой силой.

Сегодня та самая ночь. Ночь с шестого на седьмое сентября.

Если та бедная кроха выжила, то сегодня ей должно исполниться семнадцать.