Текст книги "Молчание Шахерезады"

Улица Васили

Когда фаэтон с повитухой медленно подъезжал к пекарне Хайгухи-ханым, Эдит смотрела из окна своей спальни на сад в розовых лучах рассвета.

Вот и снова наступил этот день… Как бы ни была задурманена ее голова травками цыганки Ясемин, когда приходил этот день, она все помнила ясно. У ребенка, которого она потеряла, не успев и на руках подержать, не было даже своей могилки: как некрещеного, его похоронили в какой-то общей могиле в церковном саду. Эдит мало что помнила о тяжелых родах, прошедших для нее за завесой опиумного дурмана, но после них детей у нее больше не было. Каждый год в сентябре ее сердце охватывали боль от тоски по тому младенцу и злость на судьбу, лишившую ее радости материнства.

Окно гостиной выходило на улицу. По ней все так же шли вереницы крестьян с чемоданами, сумками и узелками. Некоторые женщины были в шароварах, кто-то шел в цветных платках, кто-то – в парандже, видимо, мусульманки. Почти все женщины с детьми (двумя, а то и больше!); дети держались за юбки, а самых маленьких матери несли на спине.

В саду у Эдит был разбит лагерь, и толпы крестьян, идущих к морю, увидев это, пытались прорваться внутрь. Но чугунную калитку с резными листьями Христо еще прошлым вечером запер на висячий замок. Вокруг выложенного камнями прудика, в который стекала вода из пасти декоративных львов, под фруктовыми деревьями и даже на цветочных клумбах – всюду, подстелив под себя покрывала и ковры, спали женщины, дети и старики.

Так было со вчерашнего дня. Когда Эдит проснулась утром и выглянула в окно, она не поверила своим глазам. По улице Васили нескончаемой рекой шли люди. Сначала ее опухшие глаза разглядели греческих солдат. Оружия почти ни у кого из них не было, головы низко опущены. Под рваными рубашками выпирали ребра. Раненые были замотаны окровавленными бинтами, некоторые не могли и шагу сделать без посторонней помощи. За горами, в анатолийских степях, греческая армия потерпела сокрушительное поражение, и выжившие пробирались к морю в надежде, что родина не оставит их.

Рядом с солдатами шли беженцы. Услышав о том, что турки, объятые местью, вырежут всех христиан в Западной Анатолии, греки и армяне пустились в бега.

Солдаты, дети с круглыми от страха глазами, испуганные женщины в грязных юбках, старики и старухи… Навьюченные ослы, козы с бубенчиками на шеях, снующие в толпе собаки… И неправдоподобная тишина.

Глядя на солдат, Эдит думала: это все, что осталось от двухсоттысячной греческой армии? В ее окружении никто особо не переживал из-за этой войны. Какая война, какие тревоги, если можно по-прежнему наслаждаться жизнью в прекрасном городе, который в мягком осеннем свете становился еще красивее? Гуляя теплыми вечерами по набережной, сидя в кафе и пивных, все, конечно же, обсуждали войну, но о вероятности столь сокрушительного поражения никто и речи не заводил. Мы победим, а как иначе. Даже к новости о том, что армия Мустафы Кемаля приближается к Средиземному морю, горожане отнеслись беспечно, как будто это была очередная сплетня, не имеющая ничего общего с реальностью.

В греческих газетах были сплошь хорошие новости с фронта.

Отступление – это всего лишь стратегический ход.

В Афьоне одержана блистательная победа.

Греческая армия не остановится, пока не возьмет Стамбул.

Вот только никто не знал, что большинство солдат, отправленных из Фракии с целью взять Стамбул, сидели тихо на своих кораблях, стоявших у входа в залив, и ждали, когда смогут наконец отплыть обратно в Грецию.

Пропасть между тем, что Эдит слышала на Кордоне за чашкой чая с молоком и печеньем, – впускала в уши, чтобы тут же забыть, – и увиденным из окна была настолько огромной, что она без помощи Зои оделась и выбежала в сад. Уже в этот ранний час стояла нетипичная для сентября жара, а влажность была и вовсе невыносимой. Раскрыв над собой парасоль, Эдит направилась к калитке и крикнула женщинам:

– Куда вы идете?

– Не знаем.

– Где вы будете жить?

– Не знаем.

– Что случилось с вашими селами?

Тишина.

Душная, давящая тишина, которая вот-вот лопнет, как гнойный нарыв, взорвется слезами и криками.

Протиснувшись через толпу, к калитке подошла молодая женщина в черном платке.

– Госпожа, мы идем уже три дня и три ночи. Посмотри, я пришла сюда со своими малютками из Прусы[113]113
  Пруса – греческое название города Бурса.


[Закрыть]. Позвольте нам отдохнуть в вашем саду. Смилуйтесь над нами.

Ее глаза были красными от слез. Под юбками запыленного платья прятались дети – мальчик и девочка. Стоя в ногах у матери, они разглядывали розовый парасоль Эдит.

Протянув сквозь прутья калитки руки с распухшими суставами, женщина схватила Эдит за подол.

Муж мой пропал без вести. Брата в Афьоне взяли в плен турки. Родителей пришлось оставить в пути: у них стерлись до дыр башмаки и загноились ноги. Они отправили меня дальше одну. Сказали, мол, бери детей и уходи. Я и ушла…

Эдит открыла калитку настежь, и в сад потянулись те, кто был поблизости. Эдит, убежав наверх, собрала горничных и велела раздать беженцам воду, хлеб, сыр и виноград. Также она распорядилась сварить котел фасоли и приготовить плов с булгуром, чтобы накормить всех страждущих.

Взглянув на людей, теперь уже напиравших друг на друга в попытке протиснуться в сад, Христо, прекрасно знавший, что разозлит этим Эдит, тем не менее тихо проговорил:

– Мадемуазель Ламарк, мы не сможем принять так много людей. Конечно, вам виднее, но для их безопасности и нашей ворота придется закрыть.

Он был прав. Через десять минут в саду уже яблоку было негде упасть.

– Хорошо, закройте ворота, но если кто-то попросится войти, впустите и накормите каждого. Ясно вам? Зои, иди на рынок, купи несколько мешков муки, пшеницы, ржи, чечевицы и сушеных бобов. Поймай экипаж и найми носильщика. Затем немедленно возвращайся и начинайте готовить. Если не будет хватать котлов, скажи Христо, пусть сходит к котельщику и купит еще. Если надо, разведите огонь в саду. А я схожу за врачом, чтобы он осмотрел больных и помог раненым. И пусть кто-нибудь из вас сбегает во Французскую больницу к акушеркам. Здесь много беременных. Как только вернусь, помогу вам. Ну же, живее. У нас много дел.

Все вчерашнее утро, такое жаркое и влажное, она провела в хлопотах об этих несчастных, и сейчас чувствовала себя совершенно вымотанной… счастливой. Вон какой-то старик умывал лицо, черпая воду в пруду. Нужно сколотить в саду временный клозет, где-нибудь за дровяным сараем. Христо наверняка сможет сделать. Как долго они здесь пробудут? Кто и каким образом спасет их?

Эдит поблагодарила Бога за то, что имеет возможность позаботиться об этих людях. Долгие годы она была равнодушна к еде, а тут перед ней поставили блюдо, и она поняла, что такое голод и что такое сытость.

Глубокое удовлетворение с примесью усталости – должно быть, именно так ощущается и материнство. Семнадцать лет память неизменно напоминала ей, что это за день, но в этот раз впервые она не чувствовала злости.

Если бы тот несчастный малыш выжил…

Выйдя из дома и повернув на бульвар Алиотти, Эдит увидела, что беженцы заполонили не только ее сад, но и все вокруг – дворы церквей и больниц, рынки, трактиры, маленькие и большие площади. Со всех сторон в город текли нескончаемые потоки людей и размещались там, где могли найти себе уголок. Некоторые иностранцы заперли свои особняки на замки и уехали из города, но было немало семей, которые, как она, приютили беженцев у себя.

Над богатыми домами висели британские, французские, итальянские и американские флаги. Надо немедленно отправить Христо за французским флагом или же попросить Зои быстренько сшить. Дело не в патриотизме, он был чужд Эдит, но теперь под ее защитой находилось не меньше сотни людей. На собственность французов мародеры ни за что не посмеют посягнуть.

Наверное, не посмеют…

На углу у Французской больницы голый по пояс солдат тащил на себе спотыкающегося товарища. Эдит перекрестилась, хотя обычно этого не делала.

Выйдя на набережную, она не могла поверить своим глазам. Здесь было скопище людей: солдаты с пустым взглядом, беззвучно плачущие женщины, к которым льнули дети, старики с трясущимися головами, – и все они смотрели на море. Раненых грузили на корабли, стоявшие у причалов Пунты, как только один корабль отплывал, на смену ему пришвартовывался другой. Чтобы попасть на борт, беженцы из гражданских готовы были отдать все мало-мальски ценные вещи: кольца и серьги, даже золотые коронки от зубов – но напрасно. Матросы ловили пытающихся проскользнуть гражданских и пинками отправляли обратно на берег, а спрятавшихся в машинном отделении крестьян грозились выкинуть в море. Сначала надо вывезти солдат. А за остальными придут другие корабли. Рыбаки, пользуясь случаем, подплыли к берегу на лодках и уже принялись торговаться. Кому война, а кому мать родна.

И вместе с этим, к удивлению Эдит, на набережной шла привычная для нее жизнь. Прогуливались дамы с разноцветными парасолями, из кафе доносилась музыка, в пивных за выставленными на улице столиками сидели американские матросы, не имевшие ни малейшего представления, с какой миссией они здесь находятся, и, раскрыв рты, смотрели на проходящих мимо девушек и женщин.

В тот вечер Эдит и Авинаш собирались посмотреть новый фильм, который показывали в «Театр-де-Смирне». Судя по собравшейся у кассы толпе, кинотеатр работал по-прежнему. Однако Эдит, испытывая новое для нее чувство ответственности, решила, что в кино она не пойдет, так как не сможет бросить людей, ютившихся у нее в саду.

Они с Авинашем сидели за круглым столиком у кафе «Иви», наслаждаясь теплой, солнечной сентябрьской погодой. Авинаш выглядел уставшим. Эдит подумала, что прошлой ночью он, скорее всего, не спал. Должно быть, в кабинетах консульства, где располагаются разведчики, дел у всех по горло. Он заказал картофельный салат и пиво и теперь молча жевал, делая долгие паузы, перед тем как отправить очередную порцию салата себе в рот. Эдит видела, что ему трудно сосредоточиться, но все равно не могла удержаться от рассказа о беженцах в ее саду и разговорах с ними. Она ела жареные сардины, не разделывая их – отправляла в рот целиком, и возбужденно говорила:

– Я столько детей за всю жизнь на руках не держала. Если бы кто сказал, я бы не поверила, Авинаш! Мы с Зои даже подмывали их водой из колодца. Но и это не все! Одному несчастному юноше отрезало ногу ржавым железом, врач ему перевязку делал, а я помогала. А потом доктор Арнотт знаешь что сказал? «Дальше вы сами справитесь, мадемуазель Ламарк!» Мы с парой женщин промывали раны, а потом я их бинтовала. Я стала прямо-таки настоящей медсестрой, mon cher!

Авинаш смотрел в темные глаза любимой, горевшие тем же огнем, что и в юности, на кудри, обрамлявшие румяное лицо. Затем шепотом, словно боялся напугать, сказал:

– Эдит, милая, обстановка тяжелая…

– Да уж, я вижу, – Эдит махнула рукой в сторону солдат, поднимавшихся на корабли.

– Это лишь верхушка айсберга. Мы думаем, что грядет настоящая катастрофа… В докладах моих коллег нет ничего обнадеживающего. Бывший американский посол, живущий в Стамбуле, полагает, что турки, захватив Смирну, могут отпраздновать победу массовой резней. Он отправил в консульство телеграмму, в ней говорится о том, что британские генералы должны срочно принять меры, чтобы защитить христианское население.

– А ваши что говорят? Например, твой пьянчуга-начальник Максимилиан Ллойд?

Авинаш грустно покачал головой. Эдит до сих пор не забыла, как много лет назад глава секретной службы приставал к ней на одном из обедов Джульетты.

– Наши могли бы прислушаться к Моргентау[114]114
  Генри Моргентау-старший (1856–1946) – американский дипломат, посол США в Османской империи в 1913–1916 годах.


[Закрыть], который тоже допускает резню, но они, похоже, не хотят этого делать.

Эдит удивилась.

– Насколько я знаю, все консульства официально заявляли, что христианское население Смирны будет под полной защитой союзников. Кто-то из ваших адмиралов – не помню, как зовут, у него еще имя такое вычурное, – пообещал это в газете. Только американцы никаких обещаний не давали. Или я неправильно помню? Не подскажешь, как звали того адмирала?

Авинаш вздохнул.

– Сэр Осмонд де Бовуар Брок. Однако сейчас…

– Ха-ха-ха, до чего помпезное имя, и неужто пустослов? Не тревожься, любимый. Я утром читала свежую газету. Там было написано, что Мустафа Кемаль расстреляет любого солдата, который посмеет тронуть жителей Смирны. Раз не веришь Броку, поверь Кемалю-паше. Ничего с нами не случится. Посмотри сюда, – Эдит махнула вилкой в сторону моря. – Я тут подсчитала, в заливе стоит девятнадцать броненосцев. Посмотри-ка, еще один идет… Чье это судно?

Авинаш, сощурив глаза, цветом напоминавшие Эдит конфеты «кофе с молоком», посмотрел на корабль, входивший в залив.

– Похоже, эсминец «Литчфилд». Американский. Неужели к нам пожаловал адмирал Бристоль?

Помолчав, он повернулся к Эдит.

– И все же, говорю тебе…

Эдит знала, что он скажет, и ограничилась кивком, поскольку сидела с полным ртом. Шеф-повар «Иви» творил чудеса: сардины так и таяли во рту. Проглотив, Эдит заговорила:

– Я никуда не поеду, Авинаш. Даже не начинай. Не буду же я метаться туда-обратно, когда у меня в саду толпа несчастных. Я так не могу.

Авинаш вытер рот льняной салфеткой. Он знал, что с Эдит спорить бесполезно.

– Я этого и не говорил. Оставайся, я не возражаю. Я ведь тоже буду здесь. А беспокоюсь я не за тебя, а за твою мать.

Эдит, оторвавшись от огромной кружки пива, вскинула брови. Над ее алыми губами налипли пенные усы.

– А с чего ты о ней беспокоишься?

– Не знаю, слышала ли ты, что в Бурнабате все англичане покинули свои особняки. Некоторые из них укрылись на «Талии», британском корабле-госпитале, другие уехали в свои зимние дома в Смирне.

Эдит догадалась, к чему клонит Авинаш, но продолжала молча его слушать.

– В Бурнабате никого не осталось. Без Жан-Пьера твоей матери в ее-то возрасте оставаться небезопасно…

– Что значит «в Бурнабате никого не осталось»? Все уехали? А Томас-Куки? Только не говори мне, что Эдвард бросил свой дом из-за каких-то там слухов!

Эдит положила вилку и вызывающе взглянула на Авинаша. Тот, покручивая усы, разглядывал двух девушек, которые шли по набережной, с аппетитом уплетая мороженое. Будто вспомнив что-то, он встал с места, но тут же сел обратно. Эдит, желая понять, что же его так заинтересовало, посмотрела девушкам вслед, а затем, как всегда иронично, спросила:

– Что такое? Ты что, знаешь их? Ну да, красивые, юные. Одна в голубом, другая в розовом… Эй, ты тут?

Авинаш достал из кармана жилета серебряную табакерку и вздохнул.

– Нет. Я их не знаю. – Повисла тишина, пока ее друг, лизнув бумагу, сворачивал папиросу. Затем он продолжил: – Конечно, в Бурнабате есть и те, кто остался, но это не значит, что твоей матери ничего не угрожает. Нет, Эдвард не уехал. Его мать и братья давно перебрались в городской дом, а он остался. Мне нужно будет поехать туда и лично с ним поговорить. Об этом просил наш генконсул. Мы сейчас выдаем всем британским подданным особые разрешения, чтобы они могли покинуть страну. А у Эдварда такого разрешения еще нет. Если он не докажет свое английское происхождение, то может здесь застрять.

Эдит беспечно рассмеялась.

– А что у Эдварда есть английского, помимо имени? Ах да, его роскошные автомобили… – Она с удивлением заметила, что впервые за все эти годы при мысли об автомобилях Эдварда у нее не сжалось сердце.

– Дорогая, мы вчера всю ночь печатали паспорта! Даже не спрашивай, сколько в Смирне таких, как Эдвард, иначе у тебя голова закипит. Британские подданные, которые в жизни в Великобритании не были, и Эдвард один из них. Он даже в консульство никогда не заходил. Теперь вот к нему поеду я сам. Но не потому, что так уж люблю твоего друга детства, а потому, что таков приказ нашего консула. Чтобы мы смогли вывезти наших граждан на родину в трудную минуту, у всех у них должно быть правильно оформленное разрешение.

– Да? А французское консульство ни о чем таком нас не уведомляло. И покинуть Бурнабат нам тоже никто не советовал. Мне кажется, ваш консул немного преувеличивает. И знаешь, я слышала, что, если греческие солдаты надумают жечь и грабить город, вмешается адмирал Дюмениль. Если такое в самом деле случится, то он, мол, не выпустит из гавани греческие суда с кучей военных на борту до тех пор, пока турки не придут. Как по мне, это показное геройство назло всем.

Вдруг, неожиданно для самой себя, она сказала:

– Впрочем, не думай обо всем этом. Я как раз собиралась поехать в Бурнабат навестить мать. Поедем вместе. Если тебе твой дорогой консул автомобиль даст – вмиг домчимся. Может, по дороге остановимся и устроим пикник, что скажешь?

Однако при виде помрачневшего лица Авинаша ей стало стыдно за свою беспечность. Да и потом, она же не могла надолго оставить укрывшихся в ее саду людей. Она вспомнила женщину с новорожденным ребенком, которую распорядилась поселить в самом доме. И все же, несмотря на речи Авинаша, пророчившего беду, несмотря на душераздирающий вид беженцев, заполонивших город, Эдит была в приподнятом настроении. Неужели для счастья нужно так мало – помогать другим?

Вдруг со стороны порта раздался шум: кто-то осуждающе свистел, а кто-то аплодировал.

– Что там такое?

Авинаш встал, выудил из кармана жилета позолоченный театральный бинокль и посмотрел в него.

– Стергиадис. Стергиадис покидает город. А толпа его освистывает. Даже отсюда видно, что эти два дня его подкосили. Выглядит так, будто постарел сразу лет на десять.

Опустив бинокль, Авинаш сел на стул, его смуглое лицо совсем помрачнело. Вздохнув, он произнес:

– Жаль, очень жаль! Стергиадис был человеком справедливым, честным, и он мог сделать для Смирны много полезного. Его прозорливость поражала. Ты ведь знаешь, что он строил самый большой в мире университет для студентов любого пола, любой расы и национальности. Университет должен был распахнуть свои двери уже через месяц. Очень, очень жаль!

Казалось, еще немного – и он заплачет. Эдит знала, как этот проект был важен для ее любимого. Прошлой зимой он вел со Стергиадисом переговоры о том, чтобы индийские студенты приезжали в университет учиться по стипендии, и переговоры завершились успешно. Если бы все шло по плану, то первые индийцы приехали бы в Ионический университет уже зимой тысяча девятьсот двадцать третьего года. Но теперь все планы и надежды были отложены в долгий ящик. С уходом Стергиадиса и греческих властей из города открытый университет был никому не нужен, как и беженцы-христиане.

Эдит взяла Авинаша за руку.

– Авинаш, я хотела тебя развеселить, чтобы отвлечь от мыслей, но вышло глупо. Прости меня, пожалуйста.

Он замер, припоминая, о чем шла речь до появления Стергиадиса. Ах, точно, автомобиль и пикник.

– Как ты собиралась добираться до Бурнабата?

– На пригородном поезде, разумеется. А что?

– Эдит, милая, ты в самом деле ничего не знаешь? Греческую армию теперь возглавляет генерал Хадзиа-нестис по прозвищу Безумный, и вот уже целую неделю поезда возят только солдат и раненых. А иначе почему, по-твоему, вот этим несчастным пришлось добираться сюда пешком, в лучшем случае на телегах или ослах? Все поезда и все корабли заняты греческими солдатами, которых спешат эвакуировать, пока турки не вошли в Смирну. Ни для тебя, радость моя, ни для несчастных крестьян в твоем саду в поездах мест нет! Открой ты уже глаза!

Эдит собралась было сказать, что в кино она не пойдет, как вдруг ее внимание привлекла пара, стоявшая чуть поодаль. Офицер, резко выделявшийся среди потрепанных солдат своей отутюженной формой и начищенными сапогами, прощался со своей возлюбленной, юной девушкой. Эдит внимательно посмотрела на ее голубое платье и черные кудри, ниспадавшие на спину. Ну конечно, это ее она видела незадолго до этого, с мороженым в руке и в сопровождении подруги в розовом. Лицо девушки она разглядеть не смогла, зато хорошо видела круглое потное лицо молодого офицера. Лоб его блестел как зеркало. Парень держал девушку за руки и, видимо, желая перед расставанием сказать как можно больше, тараторил так, будто за ним гнались. При этом он то и дело оборачивался в сторону причалов. Не дай бог опоздать на корабль, который должен был отвезти его на родину!

От этой горькой сцены прощания у Эдит навернулись слезы на глаза. Авинаша рядом не было: он зашел в кафе поздороваться с кем-то из консульства.

Молодой лейтенант, обняв девушку за плечи, прижал ее к себе и некоторое время стоял, уткнувшись ей в макушку. Опрятный, сильный, здоровый. Должно быть, он был одним из тех счастливчиков, кого раньше не отправили на фронт, а оставили в городе. Наконец они отстранились друг от друга, и он вытер слезы, которых совершенно не стыдился.

Эдит почувствовала неодолимое желание увидеть лицо девушки. Подождав, пока проедет конка, она встала и взяла в руки зонтик, висевший на стуле. И только она сделала шаг, как Кордон ожил.

Отходил еще один корабль. Солдаты, только пришедшие на набережную, побежали в сторону Пунты мимо верблюдов, носильщиков, беженцев и роскошных дам. Молодой офицер, отпустив руки девушки, обреченно вздохнул, что-то прошептал любимой на ухо и смешался с потоком военных. В толпе он в последний раз обернулся и, подпрыгнув, показал девушке на что-то в море, затем помахал фуражкой и вскоре исчез из виду.

К Эдит подошел Авинаш, его круглое лицо искажала тревога.

– Эдит му, с ближних гор в Бурнабат идут банды турок, они надеются воспользоваться всей этой суматохой и хорошо поживиться. Передал проверенный источник. Я сейчас же еду за твоей матерью. А ты, пожалуйста, останься сегодня ночью дома, никуда не ходи…

– Но… – Эдит хотела что-то сказать и пыталась вспомнить, что именно, но мысль ускользнула, как ускользают сны из памяти поутру, она уже и забыла, о чем думала. Что-то было не так, но что?

– Дорогая, послушай, греческие солдаты, отступая из Афьона в Смирну, палили за собой села, грабили дома и насиловали женщин. В некоторых деревнях мужчин сгоняли в мечети и прямо там всех сжигали, девочек голыми распинали на крестах и вешали на деревенских площадях. Греки твердо решили: Малая Азия либо их, либо ничья. Я не рассказывал тебе об этом, чтобы не пугать, но теперь, когда на нас надвигается опасность, ты должна знать. А теперь прошу: сейчас же иди в консульство, пусть там тебе и твоей матери сделают паспорта. Затем возвращайся домой и запри ворота на замок. Больше в сад людей не пускай. Я привезу мать к тебе. Отправь телеграмму Жан-Пьеру, пусть срочно берет семью и возвращается в свой летний дом в Фоче. И с сестрой свяжись. Будет разумнее, если она тоже приедет из Буджи сюда.

В голосе Авинаша слышались непривычные жесткость и властность. Даже не открыв зонтик, Эдит быстрым шагом направилась в сторону французского консульства. Словно вопреки царившей вокруг тревоге, солнце радостно золотило Кордон, подсвечивало голубые волны, а озорной ветер забирался под шифоновые юбки и надувал их, как воздушные шары. Свободной рукой Эдит придерживала шляпу, чтобы не улетела. Желудок, затянутый в узкий корсет, начало слегка мутить от сардин. Мимо прошли девушки в разноцветных платьях – в глазах читалась растерянность. На углу пустующего здания нищего вида молодой солдат со спутанными волосами и бородой обнимал кудрявую светловолосую девушку. Оба они тихо плакали. Беспокойство, висевшее в воздухе, нарастало.

В двери французского консульства со стороны улицы Лиманаки пытались протиснуться беженцы, крича на ломаном французском, что они – французы. Дети цеплялись за ее юбку, матери пытались сунуть ей в руки спеленатых младенцев, и Эдит едва сдерживалась, чтобы не пустить зонтик в ход. Охранник в униформе приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы смогла пройти только она, и снова захлопнул ее перед носом кричащих, плачущих и падающих в обморок людей. На миг застыв в прохладном вестибюле, где под высокими потолками замерли люстры богемского хрусталя, она быстро-быстро поморгала. Зрелище на улице разбередило ей душу.

В консульстве стояла звенящая тишина. Стуча по каменному полу каблуками, Эдит шла в указанную охранником сторону – в кабинет, где выдавали разрешение на выезд. Неожиданно она поняла, какая же неуловимая мысль не давала ей покоя. Это было связано с той сценой прощания, что она наблюдала на набережной. Но дело было не в том, что рослый офицер плакал на людях, и не в том, что это оказалась та же самая девушка, что за десять минут до того шла смеясь вместе с подругой и ела мороженое. Эдит видела кое-что еще. Это случилось ровно в тот момент, когда к ней подошел Авинаш, поэтому деталь тут же ускользнула из ее памяти. Как только лейтенант со слезами на глазах простился и исчез из виду, его юная невеста сняла с пальца обручальное кольцо и спрятала в карман.

Боже мой, в какие времена мы живем!