Текст книги "Молчание Шахерезады"

Медное облако

Прачка София, мать Адрианы, снимая с веревки белье, покачала головой. Простыни, которые она настирывала мастичным мылом и полоскала в синьке, вдруг почернели. С неба летела сажа.

– Адриана, кори му, будь добра, завтра перестирай, эндакси? А то они все в саже. Откуда она только взялась?

Адриана кивнула, сидя на стуле среди маленького участка, на котором отец выращивал капусту. Мать не хотела нагружать ее работой, зная, как она расстроена. В этот день, еще до рассвета, Минас сбежал, укрывшись в трюме американского корабля, везущего табак в Александрию. Водившие с ним дружбу протестанты-миссионеры, которые давали парню почитать комиксы, а с ними и другие книги, спасли ему жизнь.

Накануне прошел слух, что всех греков в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет турки возьмут в качестве военнопленных. Поговаривали даже, что некоторых из тех, кто прятался по подвалам и чердакам в родительских домах, уже схватили.

Минасу некогда было проверять, насколько эти слухи правдивы. Он тут же помчался в кинотеатр, где разбили лагерь американцы, и отыскал главу миссионеров, на собрания которых иногда приходил. Высокий мужчина с рыжими усами когда-то обещал отправить его учиться в американский университет, если Минас станет протестантом. Не медля ни секунды, этот добрый человек отвез Минаса в порт и после короткой перебранки с капитаном, вырванным из сновидений, парня спрятали в трюме корабля.

У Минаса не было времени попрощаться с Адрианой. Но уже в трюме он смог-таки написать записку и передать ее одному итальянскому матросу, а тот, пока на корабль грузили ящики с табаком, бросив работу, сбегал по указанному адресу.

Панайота, сидевшая рядом с Адрианой, о возвращении Ставроса уже не молилась. Последний греческий эвакуационный корабль покинул порт, поэтому, вернись Ставрос, его бы сразу взяли в плен. И кто знает, куда его тогда отправят, каким мучениям и пыткам подвергнут. Уж лучше быть убитым на фронте, чем оказаться в плену. Сожаление и страх тисками сжимали ее сердце все сильнее и сильнее. И почему только она не послушалась Павло и не уехала пять дней назад на Хиос с тем рыбаком? И она, и родители были бы уже в безопасности. А теперь неизвестно даже, выживут они или нет.

С набережной доносился рев, как будто дикий зверь бился в предсмертной агонии.

– Панайота му, уже поздно, иди домой. А не то родители будут волноваться, – крикнула София из прачечной. Вдалеке раздалась пулеметная очередь, и женщина трижды перекрестилась. Ходили слухи, что с митрополита Хризостома содрали кожу. Пальцы, собиравшие прищепки, дрожали.

– Я жду отца, тетя София. Он не хочет, чтобы я ходила по улице одна. Он пошел к дяде Петро, а на обратном пути меня заберет.

София подняла голову и посмотрела на небо, окутанное вечерними сумерками. Над вокзалом Басмане висело облако медного цвета.

Бакалейщик Акис и другие мужчины из их квартала сидели в саду кладовщика Петро, недалеко от дома Адрианы, и обсуждали, что делать. Они тоже увидели медное облако, растянувшееся над городом.

– На набережной яблоку негде упасть. А еще тысячи людей устроились на пришвартованных к берегу баржах. Седые старики и старухи лежат прямо на земле. У этих людей не осталось ничего. Они всё ждут, что за ними приплывут корабли из Греции. Так ведь приплыли корабли-то, а кого на них взяли? Служащих оккупационной администрации. Не забыли, конечно, и денежки из греческого банка прихватить. В воде плавают раздувшиеся трупы. И тут же, совсем рядом, женщины рожают детей. Подступает эпидемия холеры и тиф. Мы не можем в такое тяжелое время думать только о себе. Давайте каждый из нас приютит по семье, уж кусок хлеба да тарелка супа для них найдутся, – сказал кладовщик Петро.

Отец Адрианы, которого все называли Мимико Цыганом за его стройное тело, черные, цвета вороньего пера, волосы и смуглую кожу, поддержал его:

– Моя жена уже неделю кормит две семьи в нашем саду. Они босиком дошли сюда из Манисы. Дети, бабушки… Теперь вот мы делим с ними наш хлеб.

– Святой ты человек, Мимико! И кирья София тоже. Мы все должны брать с тебя пример.

Повернувшись на стульях, мужчины с одобрением посмотрели на Мимико Цыгана. Мужчина опустил голову. Лицо его было бледным и худым, а нос как будто выходил прямо из лба, отчего Мимико напоминал голубя. Среди тех, кто сидел у Петро, его семья была самой бедной. И к тому же не самой маленькой: восемь детей. Мимико играл в тавернах на новом для здешних мест инструменте, который назывался бузука, а его жена София работала прачкой. Но никому, кроме них, до этого вечера и в голову не приходило, что можно приютить бездомных людей.

– Прямо на глазах у несчастных готовят шашлык и фасоль, а потом просят с них денег. Ну разве это по-человечески?! – воскликнул кузнец Андрулис. – Я это сегодня утром собственными глазами видел. Цирюльники тоже своего не упускают: поставили прямо на набережной стулья и бреют всех желающих – если есть чем заплатить, конечно.

Представив бреющихся на улице крестьян, мужчины невольно вспомнили о дорогом митрополите Хризостоме, на шею которому повесили белый цирюльнический фартук, а потом выдрали бороду и выкололи глаза. Акис почувствовал, как потяжелело на сердце.

– Армян повыгоняли из домов и одного за другим всех передушили. Девушек и женщин обесчестили.

И без того бледное лицо отца Адрианы стало совсем белым: у него было пять дочерей. Увидев, что мужчину взяла дрожь, Акис опустил руку ему на плечо и, не веря даже сам себе, произнес:

– Нас они не тронут, Мимико. Армяне сами начали обстреливать солдат из церкви Святого Стефана. Те их за это и наказали. А мы сидим себе тихонечко по домам. Теперь уж опасность миновала. Сейчас турки снова наведут былой порядок в городе, а нам впредь надо быть умнее и не ввязываться в затеи таких вот авантюристов, как Венизелос. Об этом сейчас во всех европейских газетах пишут.

Он посмотрел по сторонам, как будто в саду Петро могла откуда-то взяться европейская газета. Да среди них и французского-то никто не знал. Поняв, что от его слов никому – даже ему самому – спокойнее не стало, Акис поднялся со стула и сказал:

– Что ж, господа, пора расходиться по домам. Нельзя оставлять наших жен и дочерей одних. А завтра утром снова соберемся.

Все встали и молча разошлись по своим улочкам. Небо окрасили пурпурные вечерние краски. Там, где садилось солнце, то появлялась, то исчезала Венера. Акис и Мимико вдоль стены прошли на маленькую площадь. Обычно в эти часы полная гвалта, сейчас она была совершенно пустая; улицы погрузились в непривычную тишину. Пекарни еще работали, а вот кофейня была закрыта, стулья под навесом стояли кверху ножками.

Мимико купил пять булок хлеба, чтобы накормить свою изрядно увеличившуюся из-за беженцев семью. Он оторвал корочку и протянул Акису. От мягкого белого теста исходил парок. Жуя хлеб, Акис поднял голову к сумеречному небу и на мгновение поверил, что все еще наладится. Красноватое облако, повисшее над Басмане, как будто немного приблизилось. Тихонько, словно стесняясь бакалейщика, которого все в квартале уважали и который отличался своей силой и зычным голосом, Мимико Цыган сказал:

– Кирье Акис, тебе, конечно, лучше знать, но я вот что скажу: давай-ка, пока эти разбойники не наведались в наш квартал, спрячем наших дочерей. Как бы с нами не стряслось того же, что и с армянами. Они ведь к ним пришли, пока те спали.

Акис почесал свою черную щетину. Он уже четыре дня не брился. На следующее утро он как раз собирался спуститься на площадь Фасула посмотреть, не работает ли какая цирюльня.

– Есть предложения?

Мимико склонил свою маленькую голову, сидящую на длинной шее. Роста они с Акисом были одинакового, но Мимико был в четыре раза худее товарища.

– Я слышал от беженцев: они своих дочерей прячут на кладбище в Дарагаджи. Говорят, эти вот разбойнички, бандиты и военные, боятся заходить на греческое кладбище.

– Они прячут дочерей в могилах? Ти лес вре[136]136
  Что ты такое говоришь? (греч.)


[Закрыть], Мимико? – спросил удивленно Акис. – Теэ му[137]137
  Боже мой (греч.).


[Закрыть], в какое время мы живем! Война в мгновение ока делает из человека чудовище.

Когда они подошли к дому Мимико на улице Катип-заде, где-то вдалеке раздалось несколько выстрелов из винтовки. Заходя в сад, оба мужчины думали об одном и том же – отчего стеснялись взглянуть друг другу в глаза. Если звуки выстрелов доносятся издалека, значит, стреляют в чужую семью, а не в твою. Слава богу.

Адриана, Панайота и другие дети, сидя за столом под шелковицей, ели оливки и морского петуха. Босоногая деревенская ребятня всего за неделю привыкла к новому дому – один из них даже забрался на колени к Адриане. В свете лампы, свисающей с ветки шелковицы, Мимико заметил, что глаза дочери покраснели от слез. Рядом с Адрианой сидела Тасула, напротив – близняшки, и на коленях у Софии – четырехлетняя Ирини.

В лицах сыновей не было ни кровинки. Значит, молва о том, что греческих мужчин возьмут как военнопленных, дошла и до них. Для турок теперь они все стали предателями родины. Якобы все они взяли в руки оружие и пошли против своей страны. «А ведь мои сыновья и на войне-то не были, и оружия-то в жизни в руках не держали, – горестно подумал Мимико. – Дай бог, чтобы все это оказалось лишь слухами».

Самому младшему в то лето исполнилось пятнадцать. Самому старшему, Аристо, был двадцать один год. На прошлую Пасху его помолвили с одной девушкой из района Святого Вуколоса. Было еще время для новых мечтаний. Должно было быть. Вон даже в европейских газетах писали, что угрозы больше нет. И предупреждали народ, чтобы больше не велся на уловки фигляров-политиков. «Ни в коем разе, – подумал про себя Мимико. – Никакого больше доверия чужакам. Глянь, все уехали, а мы, оставшиеся на родине, теперь ее предатели».

Он пытался не думать про митрополита. А не то заплакал бы навзрыд при детях. Несмотря на уговоры европейцев, Хризостом не сбежал, а остался в Измире, чтобы защитить прихожан. Руки Софии, нарезавшей дыню, дрожали.

– Я утром снова приду, – сказала Панайота, обнимая подругу. И, с волнением посмотрев на отца, спросила: – Мне ведь можно прийти, да, папа? Ты проводишь меня?

Акис кивнул. Он и сам был рад, что Панайоте с Катиной в эти страшные, горестные дни было к кому пойти. Уж пусть лучше сидят с подругами, среди людей, чем одни-одинешеньки дома.

Они завернули на площадь. У пожилой тетушки Рози, жившей рядом с кофейней, собралось множество женщин, пришедших помочь старушке. Среди них в тот вечер была и Катина. Все втроем они пошли домой. А дома Катина с Панайотой накрыли на стол, нарезали хлеб и, макая его в фасоль, оставшуюся с обеда, поужинали. Ни у кого из них не было ни аппетита, ни желания разговаривать.

– Я видела красное облако над вокзалом Басмане, – сказала Катина, не отрывая взгляда от кружев, свисающих с края дивана у эркера.

– И я видела это облако, тетя София еще пожаловалась, что на белье откуда-то сажа.

Мать с дочерью посмотрели на Акиса, ожидая услышать от него, что это за красное облако и откуда взялась эта сажа. Глядя на бледное, худенькое личико дочери, Акис вспомнил слова Мимико. Так значит, деревенские прячут дочерей на кладбище? Надо поговорить об этом с Катиной, перед тем как лечь спать. А вдруг он только напугает ее понапрасну?

Заняться было нечем, поэтому легли пораньше. В надежде, что сон ослабит страх, тисками сжимавший их сердца.

Пожар

Первым загорелся дом повитухи Мелине на улице Неврес. К счастью, когда пламя ворвалось в выбитую разъяренными солдатами дверь и жадно набросилось на деревянные ступеньки, в доме никого не было. Следом один за другим запламенели дома на улочках возле церкви Святого Стефана, как будто огоньки в гирляндах. И вот уже пожар объял всю округу. Люди, прятавшиеся на чердаках, в погребах и подвалах, с криками хлынули, словно крысы с тонущего корабля, на улицы. Кому-то прямо там и перерезали глотку. Кто-то сумел затесаться среди колонн европейцев, идущих к набережной под охраной иностранных морских офицеров, но и из них дошли не все.

Авинаш, прилегший отдохнуть на диванчике на отведенном специально для разведчиков этаже британского консульства, открыл глаза. Под раздававшийся с набережной гул огромной толпы заснуть было решительно невозможно, но все же, видимо, он на пару минут задремал. Авинаш прислушался и принюхался, пытаясь понять, что происходит там, за закрытыми ставнями. Кто-то кричал: «Пожар!» Он подошел к окну и приоткрыл один ставень. Гул толпы сделался еще громче. Ветер сменил направление: теперь он с силой дул с холмов в сторону моря. Если пожар начался в верхних районах, то не пройдет и четверти часа, как огонь обрушится на сотни тысяч людей на набережной. Подняв голову, Авинаш увидел, что работники консульства наблюдают за пламенем, охватившим крышу соседнего здания.

Под окном бежала девушка, за ней, не поспевая, следовали ее родные. Обернувшись, она крикнула им: «Мы все умрем! Они сожгут нас заживо!»

Авинаш выскочил на улицу. Протискиваясь сквозь кричащих и плачущих людей, штурмующих кованые ворота консульства, он выбрался на улицу Ингилиз-Искелеси. Мужчины, женщины и дети с ужасом смотрели на холмы, кто-то пытался сбежать, но на обоих концах набережной стояли отряды турецких кавалеристов, никого не выпускавших. Авинаш снова повернул к консульству и, не замедляя шаг, промчался по улице Сары, затем – по улице Демир, обогнул Итальянский женский лицей, где в саду толпились люди с распахнутыми от ужаса глазами, и направился вверх, к проспекту Фасула.

Аптека Якуми стояла разграбленная. При виде вдребезги разбитых витрин Авинаш резко остановился, словно ему в бок воткнули нож. Дверь разнесли в щепки, внутри никого не было. Кругом валялись пузырьки, трубки, иглы и целебные порошки. Авинаш подумал было прихватить с собой пузырек розового масла, но у него не было на это времени, да и его тонкий нюх подсказывал, что ни один из этих пузырьков, которые старик-аптекарь берег как зеницу ока, не уцелел. Глубоко вздохнув, он побежал дальше.

Огонь, словно бурная река, шумно тек в сторону моря. Авинашу почудился вдалеке звон церковного колокола, а следом что-то со страшным грохотом упало. Ветер изо всех сил гнал пламя с холмов – ближе к морю и греческим и европейским кварталам. На проспекте Фасула витрины магазинов, где продавались самые лучшие товары, были разбиты, а сами магазины разграблены. На усеянной осколками мостовой лежали рулоны ткани, ковры, камни, игрушки, платья и книги – все замаранные кровью. Очевидно, мародеры просто оставили их как бесполезный мусор. Авинаш продолжил бежать, не глядя вокруг, не думая ни о чем и ничего не чувствуя.

Гул на набережной нарастал, словно соревнуясь с гулом пожара.

– Кегомасте! Кегомасте! Горим!

Авинаш весь вспотел. Город в один миг превратился в огромную печь. Пустынные, безлюдные улицы, где за закрытыми ставнями прятались горожане, перемежались церковными и школьными двориками, заполненными беженцами. Авинаш бежал, стараясь дышать ровно, как вдруг путь ему преградил поток растерянных людей, не знавших, куда им податься. Пока он продирался сквозь них, драгоценное время утекало.

Юноши, тащившие на спинах бабушек; девушки, крепко державшие под мышкой роскошные кожаные чемоданы; женщины в одних тонких ночных рубашках, но зато в шляпах с перьями и в обнимку со швейными машинками – не оборванцы из деревень, бежавшие в Смирну, чтобы спасти свою жизнь, а горожане, выскочившие из объятых пожаром домов. Люди выносили из домов все, что могли, – на улицах лежали груды табуретов, столов, мандолин, кофемолок, сит, кастрюль, сковородок и бог весть еще чего.

Когда Авинаш добрался наконец до улицы Васили, он весь взмок, точно искупался в море. Эдит он нашел в саду. Волосы ее были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Она прикладывала уксусный компресс ко лбу девушки, лежавшей на разостланном на земле одеяле. Весь сад, даже прудик, заполонили люди: кто тихонько сидел, кто плакал, кто стонал. О пожаре они еще ничего не слышали. Рядом с Эдит стоял высокий мужчина в шароварах – должно быть, отец той девушки – и держал газовую лампу. Эдит подняла голову, но из-за света, бившего ей в глаза, не сразу узнала Авинаша (во всяком случае, ему хотелось так думать).

– Чего тебе? – спросила она холодно и резко. Судя по залегшим под глазами черным кругам, она не спала несколько ночей.

Времени на споры не было. Авинаш схватил Эдит за руку, поднял на ноги и потащил в дом.

– Скорей, собирай все самое ценное. Надо убираться отсюда. Город жгут!

На мгновение от неожиданности она потеряла дар речи и только безмолвно глядела своими черными глазами. Авинаш не знал, что она прочитала в его лице, но она тут же развернулась и помчалась вверх по лестнице. Авинаш бросился за ней следом. Пока Эдит запихивала в чемодан платья и драгоценности, он бросил беглый взгляд на книжный шкаф. Тут были очень дорогие книги, с позолоченными буквами на кожаных переплетах. Русская и французская классика, американская литература… Он взял было несколько томов, но тут же вернул на полку. Только тяжести книг на спине им сейчас не хватало!

Из какой-то книги выпала фотография юной Эдит. Снимок был сделан очень давно, в те времена, когда Авинаш еще не был с ней знаком. Одетая в длинное белое платье, она стояла в фотостудии на фоне стены с нарисованными деревьями и газелями и мягко улыбалась в объектив. Что-то – то ли шпионский инстинкт, то ли нежные чувства – подтолкнуло его положить снимок в карман влажного от пота жилета.

– Бросайте все свои вещи и бегите к набережной, ну же, живей! Сюда идет пожар, собирайтесь и бегите, сейчас же. Ну же, скорее, не мешкайте. Быстро на набережную. Все вы, живо. Да, сейчас же! Тора![138]138
  Сейчас! (греч.)


[Закрыть] – прокричала своим звучным голосом Эдит, вернувшись в сад.

Управляющий Христо и прислуга давно уже разбежались по домам. Джульетта и Жан-Пьер с семьей три дня назад укрылись в консульстве Франции. Но Эдит, не желавшая бросать взятых под крыло беженцев, перебираться в консульство наотрез отказалась, несмотря на все уговоры матери и Авинаша.

Когда они вышли к Кордону – не поверили своим глазам. Людей на набережной стало в десять раз больше, чем до этого. Толпа, уже не умещавшаяся на берегу, воздевала руки к небу, словно прося помощи у Бога, а при виде приближающегося кавалериста все закрывали собой родных дочерей. Сотни несчастных пытались вместиться в пришвартованные у берега лодки, отчего некоторые переворачивались, а на тех, которые оставались на плаву, люди налегали на весла, устремляясь в сторону стоящих неподалеку европейских кораблей. Море у берега было усыпано мертвыми телами. Парни из мусульманских районов с ножами в руках бросались в воду и срезали с трупов ожерелья, рубили пальцы ради колец и прятали драгоценности по карманам. Солдаты, стоявшие с двух концов набережной, и не думали останавливать мародеров.

Позади выстроившихся в ряд всадников Авинаша с Эдит ждала британская лодка. Как только они поднялись на борт, капитан не мешкая завел мотор. Услышав его шум, люди, прятавшиеся в многочисленных закусочных на Кордоне, бросились к воде, позабыв о всадниках и пулеметных очередях. Эдит с воплем бросилась к капитану и вырвала у него из рук штурвал. Словно немая, она жестами показывала на людей на берегу. Манжеты и воротничок на форме капитана белели даже в темноте ночи. Он холодно произнес:

– Мне жаль, мисс Ламарк. Мне дали четкий приказ. Я не имею права пускать кого-либо на борт, кроме работников консульства, граждан Великобритании и их семей.

– Черт бы тебя побрал, скотина. Поговори мне тут о начальстве!

Словно дикая тигрица, Эдит кинулась на капитана, не прекращая сыпать ругательствами. Она готова была сбросить его за борт в компанию вздувшихся трупов и посадить в лодку несчастных. Отчаянные вопли людей на берегу и детский плач отзывались в Эдит невыносимой болью. Она вцепилась капитану в глотку. Маленькое судно закачалось. Авинаш в один резкий бросок поймал ее и сжимал в объятиях до тех пор, пока она не затихла. Капитан с ворчанием вернулся к штурвалу, поправив манжеты и воротничок, а Эдит кричала, пытаясь вырваться из рук Авинаша.

– Черт тебя подери, Авинаш, que Dieu te maudisse![139]139
  Будь ты проклят! (фр.)


[Закрыть] Черт вас всех подери. Куда вы плывете? Неужели вы бросите этих людей? Они же сгорят здесь заживо! Ты разве не видишь? Оставь меня, я вернусь назад. Оставь меня, я не хочу. Не поеду я никуда. Merde![140]140
  Дерьмо! (фр.)


[Закрыть] Ни за что не сяду на один корабль с этими подлецами-англичанами! Будь они прокляты! Верни меня в Смирну. Emmene-moi a Smyrne![141]141
  Верни меня в Смирну! (фр.)


[Закрыть]

Авинаш и не думал ослаблять объятия. Лодка, рассекая носом темную воду, быстро отдалялась от берега и кричавших людей. Когда запас брани на всех языках, на каких только говорили в Смирне, иссяк, Эдит, всхлипывая, сама прильнула к груди своего друга.

– Авинаш, прошу, не увози меня отсюда! Оставь меня, я останусь тут, я сгорю вместе с этими людьми. Здесь мой дом. Этот город – моя родина. Я не хочу, увидев это все, бежать и жить потом словно призрак!

Внезапно она перестала плакать и, вскрикнув, зажала рот обеими руками. С лодки, которая отошла уже далеко, открылся вид на город, пожираемый пожаром.

Эдит выпрямилась и как завороженная смотрела на берег. Пламя, словно свора бешеных собак, множилось, ширилось и охватывало Смирну со всех сторон. Огромный многолапый красный монстр. Авинаш притянул было голову Эдит к своей груди, но она оттолкнула его и продолжила не отрываясь смотреть. В свете красных бликов огня, отражавшихся в воде, черты ее лица смягчились. Она стала похожа на ту девушку с фотографии, лежавшей у Авинаша в кармане. Не отнимая рук ото рта, она несколько раз моргнула, затем тяжело сглотнула, и по ее щекам медленно покатились слезы.

Пожар, гулявший по холмам, словно красная океанская волна, поглощал прекрасную Смирну и ее детей.

«Айрон Дьюк» был уже близко. Люди в битком набитой лодке поблизости, заметив спущенную с британского броненосца веревочную лестницу, налегли изо всех сил на весла. Они размахивали руками и в один голос что-то кричали, но слов было не разобрать.

Поднимаясь на корабль, Эдит из последних сил цеплялась за лестницу. На полпути она остановилась и посмотрела вниз – к ней летел двухлетний ребенок, которого снизу подбросила мать. «Госпожа, возьми с собой мою доченьку, спаси ее, госпожа, се паракало!» — раздался пронзительный крик. Одеяльце, в которое была завернута малышка, распахнулось, открывая грязное маленькое тельце. Девочка явно была в восторге: наверное, когда-то точно так же ее подбрасывал в воздух отец. Лица Эдит и малышки оказались друг против друга, девочка открыла рот, готовая засмеяться. Одной рукой держась за лестницу, Эдит попыталась поймать ребенка, но потеряла равновесие и чуть не упала в воду. А девочка полетела вниз, ее смех сменился плачем, затем она ударилась головой о борт лодки и упала в темную воду. Следом раздался душераздирающий вопль ее матери. Нырнув в море, она вынырнула с окровавленным телом, поцеловала лицо дочки и, держа ее на руках, камнем ушла на дно.

Эдит в ужасе застыла, но люди в лодке даже не обратили внимания на эту сцену. Отталкивая друг друга, они стремились забраться на палубу броненосца. Капитан, которого Эдит чуть не придушила до этого, схватил железную палку и принялся бить по рукам тех, кто повис на лестнице. Увидев это, Эдит закипела – сейчас бы ее никто не остановил расправиться с ним. Она попыталась спуститься, но руки соскользнули, и ее подхватил Авинаш, карабкавшийся на корабль вслед за ней.

– Поспеши, если не хочешь, чтобы еще больше людей погибло из-за ложной надежды, которую дает им эта лестница.

Не успели они ступить на палубу, как лестницу свернули, а оставшихся в лодке людей начали обливать с палубы кипятком, чтобы те убрались от корабля подальше.

Запыхавшаяся Эдит кое-как дошла до носа корабля и прислонилась к ограждению. Смотреть на происходящее уже не было сил. Интересно, если она прыгнет отсюда, то умрет сразу? Даже здесь до нее доходил жар огня, лоб покрылся бисеринками пота. А те, кто остался на набережной, должно быть, горели сейчас как в печи. Люди прыгали в воду целыми группами по десять, по двадцать человек. Некоторые цеплялись за железные кольца, к которым рыбаки привязывали свои лодки, и так держались на плаву. Несколько турецких солдат шли по набережной и, как тот английский капитан, железными палками били несчастных по рукам. Они еще какое-то время барахтались, махали руками, будто прощаясь с толпой на берегу, а затем исчезали в темной воде.

Авинаш подошел к Эдит со спины и обнял за талию, шея женщины стала влажной от его слез. С берега все еще доносились крики людей, и ни звуки сирен, ни набат с занявшихся огнем церквей не могли их заглушить. Ни Авинаш, ни Эдит никогда прежде не испытывали такой невыносимой скорби и отчаяния. Они прижались друг к другу, чтобы не упасть. В бальном зале «Айрон Дьюка» военный оркестр заиграл польку. Пожар с неутолимой жадностью терзал прекрасное, узорчатое здание «Театр-де-Смирне», затем перебросился на «Кафе-де-Пари», а оттуда – на «Кремер Палас». Крыша отеля с грохотом обвалилась, и величественное здание кануло в небытие.