Текст книги "Молчание Шахерезады"

Новый год

– Эдит-ханым готовы? Я заходить не буду. Будь добр, Христо, сообщи ей, что я пришел.

Управляющий Христо, со своей обычной степенностью и ничего не выражающим лицом, по которому ни за что не прочесть, о чем он сейчас думает, проводил Авинаша Пиллаи в ярко освещенную прихожую и скрылся за лестницей. Авинаш осмотрел со всех сторон зеркало в позолоченной оправе, вешалку и даже стоявшую у двери подставку для зонтов – он искал щетку для одежды. Хотя от самой мечети Хатуние он ехал сюда в закрытой карете, его голова, волосы и только что сошедшая с болванки фетровая шляпа с атласной лентой все равно успели покрыться городской пылью. Ничего не найдя, он отряхнул плечи рукой и вынул из кармана фрака часы на цепочке.

Уже без пяти семь. Опаздывают. Авинаш нахмурился.

Он договорился, чтобы их отвезли на одной из принадлежавших консульству машин, но зимой да по плохой дороге до Борновы им добираться никак не меньше часа. Между тем гостей новогоднего торжества в особняке Томас-Куков просили быть в восемь часов. В девять уже начнут подавать угощения.

Она что же, назло ему это делает?

Он посмотрелся в зеркало: поправил шляпу и бархатный шейный платок, сочетавшийся с лацканами его зеленого фрака, стряхнул прилипшие к фалдам пылинки, пригладил свеженапомаженные усы. На этом новогоднем балу соберутся все самые важные персоны Смирны: и коммерсанты-левантийцы, и европейцы, и высокопоставленные офицеры, и богачи из местных, – Авинаш никак не мог себе позволить прибыть на такое мероприятие с опозданием. Он вообще старался никуда не опаздывать, а вот Эдит его стремление к пунктуальности уважать не желала.

Оставив шляпу на комоде, он пересек прихожую и в три шага оказался у двери в гостиную, где и столкнулся нос к носу с управляющим.

– Христо, скажи на милость, в чем дело.

Голос его прозвучал неожиданно громко. Значит, он напряжен сильнее, чем думал. Прикрыв рот рукой, Авинаш откашлялся. Управляющий придержал для него дверь. А после, когда индус спешно вошел, аккуратно ее прикрыл.

Люстра не горела, и в тусклом свете керосиновых ламп гостиную окутывала какая-то тоска. Было, как всегда, не прибрано. Каждый раз, когда он заходил в эту комнату, его не покидала мысль, что Эдит слишком уж распустила своих слуг. На столике у окна стоял забытый чайный поднос, валялись крошки печенья, а на паркете белели пятна пролитого молока. На одном из обитых синим бархатом кресел лежала груда книг. За Эдит водилась привычка приносить сюда книги из библиотеки, чтобы почитать, да так и складывать их здесь. Под креслом виднелась хрустальная пепельница, полная наполовину выкуренных сигарет. Исходивший от окурков запах смешивался с висевшим в воздухе гашишным дымом и запахом высохшей кофейной гущи из оставленной в каком-то углу чашки.

У Авинаша защипало в его чувствительном носу.

Он не сразу разглядел Эдит в неверном свете. На секунду даже подумал, что управляющий провел его в гостиную, чтобы он просто подождал ее здесь. Но нет. К сожалению, нет. Эдит была здесь. Нимало не заботясь о том, что надетое на ней светло-зеленое платье, мягкими складками спадавшее до щиколоток, помнется, она сидела развалившись на покрытом овечьей шкурой диване, куря трубку и смотря сквозь полусомкнутые веки на тлевшие угли в уже гаснущем камине. Одна из сброшенных туфель улетела под диван. Другой нигде не было видно.

Авинаш почувствовал, как в голову ему ударили одновременно злость и восхищение.

– Эдит, топ amour[79]79
  Любовь моя (фр.).


[Закрыть], что ты делаешь?

Вместо ответа женщина откинула голову на расшитую канителью подушку и выпустила клуб дыма, освобождая наконец легкие. Лицо ее исчезло в сизом облаке. Она закачала ногами, обтянутыми белыми шелковыми чулками.

– Эдит, уже восьмой час пошел. Нам пора выходить. Шофер ждет нас у вокзала. Эдвард убедительно просил в восемь уже быть там.

– Ах да, Эдвард! Эдвард и этот новогодний бал века, – пробормотала она, не открывая глаз. – Ох уж эти англичане, все-то у них с точностью до секунды. Не поленятся ведь и в приглашении приписочку сделать: «Настоятельно просим наших дорогих гостей прибыть ровно в указанный час». Ха-ха-ха! А ты-то им и подражаешь, да, Авинаш, darling?

Она положила трубку на ковер, с трудом приподняла голову и взглянула на Авинаша.

– Как тебе моя прическа? Это Зои уложила.

Авинаш подошел поближе. Вокруг головы Эдит была намотана плотная черная чалма, и ровно в центре сверкала алмазная брошь. Волосы ее все еще, как в юности, оставались цвета воронова крыла, но корни уже начали седеть, однако сейчас седину скрывала ткань. С подведенными сурьмой глазами и в этой чалме она походила на индийского раджу. Это такая новая мода или возлюбленная захотела попотешаться над ним?

– Тебе очень идет. Эдит, прошу тебя, вставай.

Она села чуть ровнее и поправила длинные сережки в форме капли, подобранные в тон платью. Жемчужное ожерелье, в три нити свисавшее с шеи, съехало набок.

– Ну же, Эдит, ты сейчас платье помнешь.

Он взглянул на часы, которые так и держал в руке. Семь минут восьмого. Опершись на локоть, Эдит подняла с пола трубку и теперь пыталась ее зажечь. В один шаг Авинаш оказался у дивана и выхватил у нее трубку из рук.

– Эдит, ради бога, что вообще происходит? Что еще за безразличие в такой важный вечер?

Прежде чем ответить, Эдит еще какое-то время молча смотрела, как трубка с гашишем крутится, рассыпая пепел, по старинному ковру, сплетенному в городе Ушак.

– Чего же такого важного в этом вечере, а, сэр Авинаш? Или, может, лучше тебя называть шри Авинаш? Сэр шри Авинаш! Прекрасно сочетается, не так ли? Я сейчас одну книгу читаю. Автор как раз из тех мест. Он вообще-то поэт, но в этой книге пишет о духовных вещах. Тебе тоже понравится. Он вот что говорит: путь человека есть путь от жестких правил к любви, от подчинения к свободе, от морали к духовности. Ах, как же она называлась? Вот оттуда я и узнала про это «шри». Его прибавляют к имени уважаемых людей. Был сэр – стал шри, ха-ха-ха!

Эдит долго хохотала над собственной остротой. Авинаш помрачнел. Увидев это, она перешла на греческий, как обычно делала во время их забав в постели.

– Аде вре[80]80
  Да брось (греч.).


[Закрыть], Авинаш му, ты что же, рассердился? А писатель и правда очень хороший. Он там говорит кое-что и про сидящее в человеке зло. Постой, что же он говорит? Книга должна быть где-то здесь.

Потеряв надежду, Авинаш присел, сцепив свои смуглые руки, на краешек дивана возле миниатюрных ног возлюбленной.

В последние годы пристрастие Эдит к гашишу превратилось в настоящую зависимость. Сейчас Авинаш проклинал тот день, когда двенадцать лет назад сам подарил ей кальян. Этот кальян до сих пор стоял в ее спальне наверху, и теперь Эдит уже не могла без него ни спать, ни получать удовольствие от занятий любовью с Авинашем. Даже в свет она выходила только на прежде задурманенную голову. Все сходились во мнении, что у нее появились странности. Во время разговора она могла вдруг совершенно некстати захохотать или же, не дослушав собеседника, развернуться и уйти. А иногда она сидела себе в уголке, загадочно улыбаясь. Прежние друзья, напуганные ее неуместным смехом и замечаниями, которые она отпускала своим низким голосом, теперь не решались даже к ней подходить.

Расстеленная на диване овечья шкура была мягкой и теплой, как только что вынутый из печи хлеб. Конечно же, это Зои заранее нагрела ее бутылками с горячей водой. Заставить Эдит покинуть теплое, пропахшее опием ложе и выйти в зимний вечер будет сложнее, чем он думал.

– Надо попросить Христо, пусть приготовит тебе кофе.

– Нет нужды. Я в порядке. Голова у меня ясная как день.

С этими словами она снова откинулась на расшитые канителью подушки, а ноги положила Авинашу на колени.

– Тогда вставай и поедем. Мы того и гляди опоздаем. Стыдно будет.

– Стыдно, ой как стыдно, – как попугай, повторила за ним Эдит.

Авинаш прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Черт так и нашептывал на ухо ударить разочек вот по этому личику, схватить за руку да и запихнуть в машину – посмотрим, посмеет ли она тогда хоть пикнуть за весь вечер.

– Знаешь, Авинаш, что действительно стыдно? – Улыбка исчезла, между бровей залегла глубокая складка. – Стыдно, что мы как ни в чем не бывало танцуем на балах все эти вальсы и польки.

– Почему ты так говоришь? С начала мировой войны сколько всего балов-то было? Последние годы все сидят по домам. И только этим вечером высший свет впервые снова соберется. Эдвард все силы отдал, чтобы устроить всем балам бал, да ты и сама об этом знаешь. Привез даже из самой Америки джазовый оркестр.

– Но сейчас тоже идет война, и если мы в ней не участвуем, так что же, будем считать, что и нет никакой войны? Так ведь мы тоже жили в этой стране сколько столетий! Ладно ты приехал совсем недавно, тут ничего не скажешь, а моя-то семья перебралась в Смирну в начале восемнадцатого века. С тех пор нас и французами можно назвать лишь потому, что говорим по-французски. Да и то наша речь уже звучит по-другому, сам знаешь. Посмотри на наше семейное древо: ни один из нас не родился во Франции! Возьми тех же Томас-Куков, устраивающих этот роскошнейший бал: да у них по меньшей мере последние три поколения держат в своих руках торговлю с Востоком. Мало им караванных и морских путей, они теперь и железные дороги к рукам прибрали. Страховые компании, рудники, банки, весь экспорт и импорт – всё в руках их семьи и их важных друзей, которые приглашены на сегодняшний бал. Сплошные привилегии да особые разрешения от султана. Ты посмотри, что они творят: они же натравили обычных людей друг на друга, сколько деревень за этими горами пожгли и разрушили греческие солдаты и турецкие отряды только из-за их подначиваний. Моя родная страна истекает кровью, вот эти молодые парни умирают, так неужели же это не наша война?

Она махнула рукой в сторону кухни, где бок о бок работали турецкие и греческие служанки. Не отрывая глаз от уже совсем погасшего камина, Авинаш ответил тихим голосом:

– Эдит, всегда где-то война идет. С начала времен человек одной рукой созидал, а другой – воевал. То, чем сегодня владеешь ты, вчера принадлежало другому, а завтра станет чьим-то еще. Смерть и рождение всегда дополняют друг друга, и всегда в этом мире добро существует рядом со злом. Никогда не наступит тот день, когда все войны прекратятся и воцарится мир, а вот твои считанные дни на земле непременно закончатся. И тратить эту блаженную жизнь, дарованную тебе Всевышним, на недовольство – самый страшный грех. У тебя, как и у всех, есть в этой жизни свое предназначение. Ну же, идем.

Эдит капризничала, как маленькая девочка.

– В данный момент для меня самая блаженная жизнь – здесь.

Она потянулась своей миниатюрной ножкой к трубке, укатившейся к краю ковра. Когда же Авинаш попытался помешать ей, схватила его руку и прижала себе между ног.

– Или здесь.

– Эдит, прошу тебя, хватит. На балу будут присутствовать высокопоставленные офицеры, генералы и самые важные люди из консульства. Наше опоздание поставит меня в крайне затруднительное положение.

Эдит обиженно надула губки. От гашишного дыма глаза ее сузились и налились кровью, но, не сиди Авинаш так близко к ней, он бы этого и не заметил – при взгляде издалека все внимание к себе привлекала сурьма, которой, быть может, с этим умыслом она и подвела глаза в тот вечер.

Он встал. Эдит зевнула.

– Иди, да-да, иди один. Так лучше будет. У меня нет никакого желания находиться в одном зале с этими снобами.

– Не говори глупости. Конечно же, мы поедем вместе. Вставай.

Подцепив под руку, Авинаш попытался поднять Эдит с ее дурманящего ложа.

– Эй-эй! Полегче, сэр шри Авинаш! Позвольте напомнить, что я вам не супруга. Вы можете с чистой совестью явиться и в одиночестве. А впрочем, вы могли бы пригласить кого-то еще. Уверена, наберется целая толпа женщин, желающих пойти на прием с вами под ручку. Здесь в округе сплошь парижанки да англичанки, надеющиеся заполучить себе какого-нибудь офицера. Вам даже на улицу идти не придется – достаточно выйти на мой балкон и свистнуть. Уверена, все они только и мечтают о возможности попасть на этот великолепный бал. Прошу вас. Ористе. Полагаю, где балкон, вы и сами знаете.

Она высвободила руку, встала, подняла с пола трубку и взяла из стоявшей на столике возле дивана серебряной табакерки щепотку сине-зеленой травы. Не сводя взгляда припухших глаз с Авинаша, набила трубку и зажгла ее зажигалкой месье Ламарка.

Даже скудного света керосиновых ламп хватило, чтобы заметить, как на лицо Авинаша упала тень. В последнее время Эдит стала слишком уж часто напоминать о том, что они не женаты, бередя его старую рану, которая по-прежнему кровоточила.

Много лет назад, в самый первый год их отношений, Авинаш заказал мастеру Мануэлю кольцо с большим алмазом, пришел к Эдит и попросил стать его женой. И вот ведь совпадение: в тот важный день, который Авинаш распланировал до секунды, Эдит оказалась одета как настоящая невеста: в белое пышное платье, многочисленные юбки которого спадали до самой земли, а на голове – соломенная шляпка, украшенная черешнями, такими же бордовыми, как и ее губы. То есть это случилось в те годы, когда в душе девушки царила легкость новой, свободной жизни в собственном доме, а угольно-черные глаза горели счастьем. Все шло так, как Авинаш и представлял в своей голове: они сидели у обложенного камнями декоративного прудика в саду дома на улице Васили, весенняя прохлада пробегала приятными мурашками по коже, а облетавший со сливовых и миндальных деревьев цвет стелился у их ног бело-розовым ковром. Казалось, все сошлось в этот счастливый день, когда кольцо с алмазом должно было скрепить их любовь.

И надо же было такому случиться, что ровно в тот момент, когда Авинаш закончил свою пылкую речь (которую на протяжении нескольких недель он писал и переписывал, проговаривал про себя, гуляя по набережной, снова менял, думал и составлял заново), ветер-шалунишка, тот же самый, что встретил его на палубе в самый первый вечер, когда он приплыл в Смирну, взял и сорвал с его головы шляпу, а Эдит не удержалась и захихикала, как маленькая девочка. Самый важный момент его жизни был испорчен из-за какого-то там ветра, что само по себе уже неприятно, но больше всего его обидело то, что Эдит, вместо того чтобы слушать зачарованно его слова, смеялась над улетевшей шляпой.

Но и этот смешок оказался чем-то совсем невинным и неважным – по сравнению с тем, что его ожидало, когда он догнал шляпу и вернулся к пруду: Эдит сидела, зарывшись носками туфель в лепестки миндальных деревьев, и крутила меж пальцев, обтянутых белыми перчатками, кольцо, а затем положила его назад в шкатулочку, украшенную золотыми цветами, и протянула ее Авинашу.

Молодой шпион, жизнь которого состояла из сплошной череды успехов, никогда прежде не знавал горечь поражения. Поэтому он не сразу понял, что именно только что произошло. В тот день даже море, казалось, хотело поддержать его и блестело на солнце лазурной гладью. В канун Пасхи все улицы принарядились, точно невесты, скатерти в домах и заведениях были накрахмалены, входы в лавки – украшены воздушными шариками, а на дверях таверн висели светильники с разноцветными лампами. Надев кольцо на палец Эдит, он собирался отвезти ее на прогулку по Кордону и даже нанял прекрасный фаэтон с полированным деревом и откидной крышей. И вот теперь, когда все вдруг пошло не по плану, он стоял, вскинув брови, совершенно ошеломленный.

Эдит же улыбалась, и в глазах ее искрились смешинки. Напрасно Авинаш искал в ее тонких чертах лица хоть намек на стыд или сожаление – все, что он увидел, это крапинки света от пробивающихся сквозь дырочки в соломенной шляпе лучей. Только теперь он сообразил положить шкатулочку в карман пиджака и смог заставить свои ноги пойти к черным железным воротам прочь из сада. Фаэтон ждал новообрученных на углу улицы, блестя на солнце полированной подножкой и сделанными вручную фонарями. Даже не поздоровавшись с извозчиком, он сел на кожаное с заклепками сиденье и велел ехать.

Наверняка Эдит отказала ему из-за того, что он индус. Не француз. И не англичанин. Вообще никто. Белая женщина просто поигралась с темнокожим мужчиной удовольствия ради. Должно быть, она берегла себя для кого-то другого – одного из тех снобов из высшего общества, с которыми она танцует на балах в клубе «Спортинг». А иначе как еще объяснить ту самодовольную улыбку, что он давеча видел на ее лице, и всякое отсутствие чувства вины?

Все те сомнения, что и прежде мучили молодого шпиона, проявились теперь с полной силой, и раны от этих сомнений закровоточили, разбереженные. Не представляющий ни значимости, ни ценности, человек второго, нет, третьего сорта. И то, что он выпускник Оксфорда и работает на англичан, ничего не меняет. Да, он именно такой. Мать каждый раз писала о том, что в Бомбее его уже ждет невеста и, как только он приедет туда, они сразу же поженятся; в ответных письмах Авинаш рассыпался в словах любви и уважения, но при этом темы женитьбы упорно избегал. Он не сомневался, что этот вопрос решится сам собой, когда он сообщит матери об их с Эдит свадьбе. Сначала родители наверняка разозлятся, но в конце концов мысль о том, что в невестках у них француженка, придется и им по душе. Все-таки сынок их был не придерживающимся традиций индусом, а человеком современным, получившим образование в Европе. Родители его поймут.

Теперь же все изменилось, Авинаш проиграл. Сидя в фаэтоне, со стуком ехавшем по мостовой Кордона, он запустил руку в карман пиджака и вынул украшенную золотыми цветами шкатулочку. Мастер Мануэль потратил на нее не меньше времени, чем на кольцо, даже приделал четыре крохотные ножки. До чего утонченная, до чего изящная! Она символизировала собой красоту, внимание и заботу – то есть саму любовь. Но Эдит этого никогда не понять! При первой же возможности следует отправиться в Бомбей, надеть это кольцо на палец той девушки, которую нашла для него мать, и привезти ее вместе с собой в Смирну. А Эдит и эти снобы-европейцы пусть идут к черту. Он отстроит себе особняк не хуже, чем у турецких генералов-пашей, и переберется в Корделио. И будет у него и свой собственный причал, и своя яхта, и личный пляж, где детки смогут плавать вволю, как рыбки.

Да, каждый все-таки ищет пару по себе.

Дедушка его, окажись на его месте, наверняка провел бы следующие дни в обители дервишей в глубоких раздумьях и размышлениях, однако Авинаш предпочел пойти в кофейню Хасана и, разглядывая кружащиеся в воде сливы и черешни, приглушить свою боль дымом кальяна. Травы, которые Хасан забивал в свои кальяны, как и приготовленный им кофе, оказывали поистине исцеляющее воздействие. Зажав трубку в ладони, Авинаш сидел на диване рядом со спящей кошкой Памук, и душой его овладевала легкость, а умом – ясность; все те мелочи, из-за которых тревожится, как говорил дедушка, его «слабый разум», испарялись, и он не мог уже даже поверить, что тем утром проснулся с таким тяжелым сердцем. Так вот, значит, как чувствует себя человек, когда освобождается от необходимости думать. Легким, радостным, беззаботным. Но стоило только дурману развеяться, и на сердце снова ложился камень, все такой же тяжелый, как и прежде.

Одним майским вечером, когда в небе над городом светил круглый желтый шар луны, он познакомился в кофейне с компанией офицеров-младотурок; он и сам не понял, как так вышло, но сначала они все вместе отправились в заведение Клонаридиса, затем переместились к Кремеру, а потом оказались на известной улочке, сплошь забитой пивнушками и кабаками, и заглянули в таверну к Аристиди; а после этой пьяной пирушки ноги сами привели его на улицу Васили. Когда он распрощался со своими приятелями, все, о чем он думал, – просто прогуляться по Кордону, освежить голову. А после он сел бы в фаэтон и поехал на свой постоялый двор в квартале Намазгях, расстелил бы на полу соломенный матрас и уснул.

Уже приближалась полночь, но трамвай на Кордоне еще ходил, а перед заведениями толпилась молодежь. Прогуливались родители с детьми, жуя халву и орехи, купленные у уличных торговцев, но Авинаш их почти не замечал, зато его глаза выхватывали влюбленные парочки. Набережная, которую в народе называли ке, от порта и до самой Пунты была заполнена влюбленными. Даже каменные валуны, отливавшие под лунным светом серебром, были заняты моряками, погибавшими в нежных руках огненных русалок, или богами, сведенными с ума феями-пери с горы Ниф. Край юбки, мелькнувший среди набегавших волн, огонек сигареты, вспыхнувший в темноте, приглушенный смех…

Он дошел до деревянной пристани и остановился, не зная, что ему делать дальше. Вокруг бань Эден днем всегда было не протолкнуться, сейчас же там не было ни души. Закусочная на другой стороне улицы еще не закрылась, но там тоже никто не сидел. Чуть дальше на волнах легонько раскачивались лодки, днем возившие пассажиров к Айя-Триаде и теперь уже пришвартованные к пристани на ночь. За ними виднелась яхта, тоже уже сложившая парус и бросившая якорь. Он развернулся и пошел к вокзалу, чтобы найти экипаж, хотя на самом деле в том не было никакой нужды.

Лишь увидев вдалеке дом Эдит, он осознал, что оказался на улице Васили. Улицу окутывала тишина, окрашенная зеленоватым светом газовых фонарей. Так значит, какая-то сила, находящаяся за пределами его сознания, приказала ногам привести его сюда. В смятении он двинулся дальше.

И внезапно замер.

С балкона на верхнем этаже дома номер семь, который Николас Димос и купил именно потому, что он стоял как бы внутри сада, подальше от дороги и подальше от любопытных глаз, сочился желтый свет. Его точно магнитом потянуло к дому. В затуманенной голове, словно маяк, пульсировала одна-единственная мысль: Эдит-ханым времени даром не теряла и уже нашла ему замену. Лежа под белым шелковым пологом, пахнущим мастикой и лавандой, она стонала сейчас под каким-нибудь немецким офицером или одним из армянских интеллигентишек, с которыми она, бывало, встречалась на устраиваемых на открытом воздухе приемах и не могла наговориться. А кто знает, может, и на этот раз она пустила в свою постель человека второго сорта: какого-нибудь темнокожего бедолагу или паренька-турка. У нее ведь, как известно, к экзотике особый интерес.

Его приятели-младотурки соловьем заливались, рассказывая о девушках слаще меда, уговаривали его зайти как-нибудь в сулившие удовольствие дома и хотели даже сами отвезти его, но он отказывался, а мадемуазель Ламарк, значит, сразу же начала делить постель с другим?

Что ж, сейчас и увидим!

От выпитого в голове у него все смешалось, он не чувствовал ничего, кроме злости, которую и не думал усмирять. Перепрыгивая через несколько ступенек, взбежал по мраморной лестнице и что есть силы заколотил в дверь. Пусть только не откроют – выломает! Но не успел он и трех ударов сделать, как дверь отворилась. Он ожидал увидеть перед собой одну из тех служанок (хоть Василики, хоть Ставрулу), которые постоянно жили в доме и которые каждый раз, когда Авинаш приходил к Эдит, встречали его, украдкой посмеиваясь. Он уже представлял, как оттолкнет озадаченную девушку с пути и вихрем помчится к спальне Эдит, чтобы застать ее с любовником. Но когда вместо служанки дверь ему открыла сама Эдит, у него заплелись ноги и он чуть было кубарем не скатился по лестнице.

Как бы пьян он ни был, он заметил, что под бежевой накидкой, которую Эдит второпях набросила на плечи, не было ничего, кроме белой ночной рубашки на тонких лямках. Волосы ее разметались по плечам, спадая волнами до самой поясницы; прежде чем спуститься к двери, она успела схватить светильник, тени от которого теперь играли на ее лице. Она была прекрасна. Гнев поднимался огненной волной.

Эдит поймала пошатнувшегося Авинаша за руку, затем, ни слова не говоря, провела его в гостиную, где все еще горел камин, усадила на покрытый овечьей шкурой диван и попросила служанок, разбуженных всем этим шумом, подать чай.

Той лунной майской ночью, сидя у камина в гостиной Эдит, Авинаш явственно понял две вещи.

Во-первых, он никогда не сможет оставить Эдит. Он готов сделать все что угодно, только бы она была частью его жизни; готов играть в эту игру по ее правилам. Не хочет выходить за него – и не надо; захочет переехать в другую страну – он уедет вместе с ней. Он знал, что это сильно опечалит его оставшихся в Бомбее родителей, но он согласен был на жизнь рядом с Эдит, даже если у них никогда не будет детей. (Авинаш полагал, что, если женщина ни в какую не желает выходить замуж, вряд ли она захочет и становиться матерью.) Во-вторых, от этой ревности, ядом растекавшейся по венам, ему никогда уже не избавиться, до тех пор пока он любит Эдит, как не избавиться ему и от чувства, что чего-то в их отношениях не хватает.

Не было в постели Эдит никакого другого мужчины. И не будет. Не обжигающая страсть, а спокойствие, нежность и какая-то тоска – вот что наполняло их занятия любовью в ту ночь, и тогда-то Авинаш понял, что эта женщина, отказавшаяся стать его женой, останется ему верна до конца своей жизни. Незачем Авинашу переживать из-за каких-то там немецких офицеров, армянских интеллигентов или турецких мальчишек, потому что главным его соперником была лишь любовь Эдит к одиночеству.

Почувствовав прикосновение к своему лицу, он очнулся, вырвавшись из плена воспоминаний, и поднялся на ноги. Была уже почти половина восьмого. Нет времени сводить счеты с прошлым. Если Эдит не хочет ехать на бал к Томас-Кукам, значит, он поедет один. Но что это? Эдит-то, оказывается, давно уже надела туфли и с очаровательной улыбкой ждала его.

Христо проводил их до двери. На улице было до того холодно, что даже звездный свет, казалось, замерзал по пути к земле. На набережной уже сейчас начали пускать новогодние фейерверки. Воспользовавшись отсутствием луны, Млечный Путь и звезды, привольно раскинувшись на небосводе, не переставали подмигивать людям. Укутавшись в меховое манто, Эдит подцепила Авинаша под руку и прижалась к нему. Обернутую чалмой голову она немного наклонила вниз. Во всем городе не шевелился ни единый лепесток. Без ветра город окутало странное спокойствие, не нарушаемое даже разрывами фейерверков; в воздухе висели разноцветные светящиеся шары. На Англиканской церкви забили колокола, возвещая скорое наступление нового года.

Авинаш с Эдит шли по вымощенной известняком дороге, которая вела на Вокзальную площадь, – шли, не говоря ни слова, как муж с женой, давно высказавшие все слова.