Текст книги "Молчание Шахерезады"

Самоубийство

Сюмбюль, раскачивающуюся на обмотанном вокруг шеи шелковом поясе, обнаружила именно я. Она повесилась в своей башне на одной из балок. Ее светловолосая голова свисала на грудь под странным углом, как у тех устроителей покушения на Мустафу Кемаля, которых как раз в то время казнили и чьи фотографии на виселицах печатались во всю страницу в газетах. Ее белое нагое тело тихонько качалось под дуновением залетавшего с улицы ветра, как будто в такт какой-то песне, а бледные ноги ударялись друг о друга, отбивая ритм. В луче солнечного света, проникавшего в башню сквозь зарешеченное окно, весело кружились в воздухе пылинки, как будто бросая вызов смерти.

– Боже, откуда она только взяла этот пояс? – со стоном вопрошал Хильми Рахми, рухнув на колени возле стопки толстых книг, упавших в момент, когда Сюмбюль толкнула их ногами.

Как же так? Мы же вместе убирали комнату, прежде чем сделать Сюмбюль ее узницей. Чтобы, снова оказавшись под властью призрака, она, не дай боже, не навредила себе или кому-то из нас, мы унесли веревки, ножи и все острое, не оставили даже спичек. Сосуды с водой, к которым снизу были приделаны крошечные латунные краники, Хильми Рахми закрыл сверху досками, на случай если ей вздумается утопиться. Шелковые платки и те приказал собрать, а то, мол, свяжет один с другим да повесится. По этой же причине на ее выкрашенной розовой краской кровати не было простыней и спала она на голом матрасе. С наступлением вечера я поднималась в башню и сама зажигала длинной лучиной прикрепленный к потолку светильник. Висел он высоко, и Сюмбюль было его не достать. Правда, встань она на стопку книг, она бы дотянулась, но, в отличие от того доктора по нервным недугам, я совершенно не верила, что бедняжка может надумать спалить дом.

– Боже, откуда она только взяла этот пояс?

Я прислушалась, ища в голосе Хильми Рахми хоть малейший намек на то, что он подозревает меня. Но никакого намека не было. До чего же все-таки мужчины, по сравнению с женщинами, бывают иногда невинными и простодушными, как дети. Только как в таком случае объяснить, что все то зло, свидетелем которого я была, исходило всегда от мужчин? Как же так получается, что вот эти самые мужчины, которые настолько невинны, что не в силах разгадать женские уловки, оказываются виноватыми в стольких зверствах?

– Видимо, мы забыли проверить карман ее халата.

Обрезав пояс, мы сняли крепкое, дородное тело Сюмбюль, которое теперь лежало у нас на коленях, но с балки так и свисал завязанный узлом обрывок шелковой ткани. Неужели вот эта тонкая лента и лишила ее жизни? Я не могла в это поверить. Как же хрупок человек, и как легко настигает его смерть!

Но, конечно же, не у всех сердце и ум были такими же чистыми, как у Хильми Рахми. Не успели мы похоронить Сюмбюль, как про меня уже поползли слухи; я закрылась в башне, но грязные шепотки собравшейся в нашем особняке толпы долетали и дотуда. Да, это правда. Я действительно каждую ночь проводила в постели мужа Сюмбюль. Каждую ночь я с нетерпением ждала, как его тонкие длинные пальцы коснутся моей кожи, как все те человеческие чувства, которые он всегда подавлял, найдут-таки выход, проникая не только в мое тело, но и в душу. Теперь, когда я уже старуха, скрывать это все нет нужды.

Когда мы занимались любовью, пот на наших сливавшихся воедино телах смешивался, и запах его, с нотками роз и благовоний, повисал, как облако, над спальней; мы не произносили ни звука вслух, но на вершине наслаждения слова, стоны и крики взрывались внутри нас яркими искрами. И тогда Хильми Рахми, не в силах удержаться, шептал мне на ухо о своей любви, вот только не знаю, предназначались ли эти слова мне, Сюмбюль или какой-то другой женщине. Уткнувшись своим пахнущим табаком лицом мне в шею, прижавшись сохранившими привкус выпитого ракы губами к моему уху, он все нашептывал мне что-то, и слушать его для меня было даже приятнее, чем плыть в реке темного, сладкого удовольствия, о существовании которой в себе я прежде и не догадывалась.

Однако, вопреки утверждениям острых на язык сплетников, все это вовсе не означает, что я собственными руками помогла Сюмбюль, которую любила, как старшую сестру, умереть.

В то утро, когда я обнаружила ее свисающее с потолка бездыханное тело, прежде чем подняться в башню, я взглянула на себя в зеркало: лицо мое было бледное и заострившееся, а глаза с залегшими под ними черными кругами – несоразмерно большие и блестящие. Удовольствие прошлой ночи все еще отдавалось в теле сладкой ломотой. Я перекинула свои достававшие до пояса волосы вперед и глубоко вдохнула впитавшийся в них запах. От воспоминания о трехдневной щетине Хильми Рахми, щекочущей мою шею, внутри все свело. Я не могла стоять на одном месте. Волнение и удовольствие не оставили в моем сердце места вине и стыду. Я чувствовала себя счастливой, но счастье это было беспокойное. Может, это и есть страстная любовь?

Пока я собирала для Сюмбюль завтрак, мне пришлось пять, а то и шесть раз сбегать в чулан, потому что я постоянно что-то забывала, но вот наконец все на подносе: и мед, и сливки каймак, и вымоченные в виноградном уксусе оливки.

Обуревавшие мою душу чувства были для меня странны, и временами мне даже казалось, что волнение и счастье, охватывавшие меня, передадутся и Сюмбюль, разгонят ее печаль. Я забывала, что мужчина, к чьей груди я тайком льнула по ночам, приходится ей не кем иным, как мужем. А забывала я об этом потому, что мужем Сюмбюль был полковник Хильми Рахми, красивый, вечно хмурый и отстраненный, – его я видела только днем. А в утренних сумерках совсем другой мужчина касался своими длинными тонкими пальцами моих самых чувствительных точек, совсем другой мужчина шептал мне на ухо: «Ты моя единственная, моя драгоценная, моя настоящая любовь».

Я захлебывалась в водовороте этой почему-то такой знакомой двойной жизни и хотела, чтобы Сюмбюль увидела, ощутила эти невероятные чувства, сжигающие мои тело и душу, чтобы она порадовалась вместе со мной. Это было такое волнение, которое, будучи разделенным с кем-то другим, лишь увеличивалось, которое требовало, чтобы о происходящем ведал не только сам мужчина, в чьих руках я сгорала, но и все остальные, отчего оно бы еще больше усилилось. Впервые после той страшной сентябрьской ночи во мне проснулось непреодолимое желание заговорить.

Ни капли не беспокоясь о том, что расплещу чай, с подносом в руках я вприпрыжку, по две ступеньки за раз, поднималась по винтовой лестнице на вершину башни. На ветвях росшего под окном тутовника, усыпанных ягодами, сидели воробьи: они клевали эти ягоды своими медового цвета клювышками и щебетали, переговариваясь. Внизу кто-то – должно быть, Хильми Рахми, кроме него и некому – завел граммофон и поставил одну из пластинок, оставшихся от прежних хозяев дома. Заиграла американская песня, знакомая мне из моей прежней жизни.

 
Every morning, every evening
Ain't we got fun?
Not much money, oh, but honey
Ain't we got fun?[81]81
Каждое утро, каждый вечерРазве не было нам весело?Денег немного, но, дорогой мой,Разве не было нам весело? (англ.)

[Закрыть]
 

Теперь, когда у меня уже есть жизненный опыт длиною в столетие, я понимаю, что в то утро, когда я обнаружила Сюмбюль висящей под потолком, Хильми Рахми неспроста поставил пластинку с этой веселой американской песней: он, как и я, был взволнован. Наверное, ему тоже хотелось поговорить, рассказать о случившемся, поделиться переполнявшими его чувствами, чтобы ощутить их еще острее. Кто знает, может, его тоже распирала такая радость, что он ходил по столовой, напевая себе под нос, или же отстукивал ритм пальцами по столу.

Я смотрела на красивое белое тело Сюмбюль, раскачивающееся в пустоте.

Нянька Дильбер потом утверждала, что слышала в то утро мой вопль. Я не помню. Ничего не помню, кроме этой музыки, которая вылетала из окна столовой в сад и, взбираясь по веткам тутовника, достигала башни. И еще помню, как беспощадно красиво играли солнечные лучи на волосах Сюмбюль, спадавших ей на лицо, как торчали розовые соски на ее грудях с белой, почти прозрачной кожей, словно бросая вызов смерти, как стояли дыбом светлые волоски на ее животе и руках, как будто страшились неизбежного.

И вот одним утром, когда уже прошли похороны и собравшаяся по этому поводу толпа наконец покинула особняк, я вышла из башни, где все это время тихонько сидела, и спустилась на кухню. Уже светлело, но все еще спали. Повсюду чувствовалось отсутствие Сюмбюль. Куда бы я ни взглянула, везде видела ее: вот банка, которой она касалась, вот пятно, которое она приказывала вывести, вот фарфоровая посуда, от которой отражался ее смех, когда она, слушая непристойные шутки торговки Ясемин, не удерживалась и начинала хохотать.

У двери в чулан я столкнулась нос к носу с Хильми Рахми. Он был одет в бежевый льняной костюм, весь помятый, который, как я догадывалась, он еще так и не сменил со вчерашнего дня. Его сероватые волосы стали совсем седые, на щетине, отросшей за эти дни, и той проступила проседь. Щеки опали, кожа приобрела зеленоватый оттенок. Глаза, которые прежде огнем сверкали в ночи, теперь поблекли.

Боже милостивый, разве может человек за неделю так состариться?

Я шла намолоть кофе и в обеих ладонях несла зерна. И замерла, не зная, что делать. Он тоже. В растерянности погладил бороду. Затем подвинулся, пропуская меня, но из кухни не вышел. Видеть там огромного Хильми Рахми было очень странно.

Я смолола зерна. Разожгла мангал, сварила кофе и разлила по чашкам. Кивком головы он указал на сад. Летним утром, в те ранние часы, когда палящий зной еще не опустился на город, в тенистом саду нашего дома было особенно хорошо. Мы шли к беседке: он – впереди, я – сзади, с серебряным подносом в руках. Красноватая земля под нашими ногами была мягкой как пух. С тутовников уже опали плоды, и пчелы-труженицы без устали перелетали с одного на другой; с дуновением ветра от лаванды, посаженной Сюмбюль у дороги, доносился свежий, приятный аромат.

Войдя в беседку, я стряхнула с лежавших на кованых стульях подушек налетевшие сухие листья, и мы сели друг против друга. В нос мне ударил запах соли и водорослей, и боль от воспоминания о всех тех людях, которых я потеряла, огненным комом поднялась к горлу. Я поднесла чашку к губам. Раздался ленивый гудок парома, идущего в Каршияку. Какой сегодня день? Воскресенье? Церковные колокола могли бы дать мне ответ, но они хранили молчание с того же дня, в который замолчала и я. Перед моими глазами предстал образ этого самого парома, набитого под завязку помолвленными парочками, офицерами да группками молодых людей, ехавших покрасоваться в место, которое некогда звалось Корделио.

Хильми Рахми в один глоток выпил кофе и закурил. Заметив мои слезящиеся глаза, он подумал, что это из-за сигареты, и переложил ее в другую руку. Выпустив клуб дыма, который сразу унес ветер, он заговорил, тихо, как будто сам с собой:

– Сначала я увидел только ее руки. Это было на рынке в Конье. Она выбирала картошку. И руки ее выглядывали из-под фиолетового чаршафа, как две робкие белые голубки. Взяв с собой старосту, я и пошел просить эти самые руки выйти за меня замуж. Когда же она сняла чаршаф, передо мной оказалась белокурая девочка. А глаза прозрачные, как вода в озере Аджигёль. Я тут же увез ее с собой в Смирну. Родственники-то ее только рады были от нее избавиться. Поначалу она все ходила обеспокоенная. Но чему тут удивляться? Она ведь, кроме Филибе и дороги до Коньи, ничего в жизни и не видела. Но Смирна ей понравилась, очень понравилась. Я, бывало, поведу ее на набережную пива выпить, так она стесняется, садится в уголок так, чтобы я закрыл ее собой от чужих взоров. Но потом привыкла, заново научилась смеяться. А потом дети, война, расставание, пожар… И в конце концов эта беда… Ах, Всевышний!

Он отвернул свое изможденное лицо, по которому, казалось, вот-вот потекут слезы, в сторону усаженной розами клумбы и посмотрел туда, где шумело невидимое отсюда море. Я попыталась представить, каким был мой любимый мужчина в молодости, в те дни, когда он только-только привез свою юную невесту в Смирну.

Тот же район Ики-Чешмелик, тот же дом на улице Бюльбюль, и вот он, молодой красавец Хильми Рахми, стоит у дверей и разглядывает облака, раскрашенные закатным солнцем в розово-лиловый, а из уголка рта точно так же свисает сигарета. На ногах – сделанные критскими мастерами сапоги гармошкой по колено длиной, на кожаном поясе поверх брюк-галифе – два пистолета, на голове – новенькая баклажанового цвета феска. Прежде чем идти домой, он заглянул к цирюльнику, побрился, смазал свои русые усы маслом, натерся лимонным одеколоном…

Вдруг я заметила какое-то движение возле выходящей в сад кухонной двери. Это Гюльфидан наконец проснулась и теперь набирала воду из колодца, а сама при этом украдкой на нас поглядывала. Я выпрямила спину и подала знак принести кофе. Пусть знает, что я не какая-то там наложница, а новая хозяйка. Пять минут спустя она с ничего не выражающим лицом подала нам свежий кофе.

Совершенно не замечая искрившегося между нами, женщинами, напряжения, Хильми Рахми скрутил еще одну сигарету и обхватил ее своими белыми высохшими губами. За нашими спинами уже поднялось солнце, и в саду запахло сухой травой. И в этот момент мне почудилось, будто в беседку вошла Сюмбюль, прекрасная, какой она и была до всей этой истории с призраком; вошла и села на свободное место. Хильми Рахми, видимо, почувствовал то же самое: до этого он какое-то время сидел с сомкнутыми глазами, теперь же вдруг открыл их, взглянул на стоявший напротив нас тяжелый железный стул, покрашенный белой краской, и закашлялся. Затем встал и сказал:

– Иди переоденься. Хочу отвести тебя кое-куда.

Я непроизвольно вцепилась в ручки стула. Он наклонился, взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Мне было грустно, мне было страшно, и все же в этот момент сердце мое затрепетало. Я отвела взгляд, притворившись, что меня слепит солнце, и отвернулась к клумбе с розами.

– Прошу тебя, не бойся. Мы прогуляемся совсем недолго. Миа волта[82]82
  Просто прогулка (греч.).


[Закрыть]. Пожалуйста, не спорь, не расстраивай меня.

Я со страхом посмотрела ему в лицо, на его несоразмерно большие уши. Что это, неужели в его потухших глазах стоят слезы?

Впервые с тех пор, как мы перебрались в этот особняк, я вышла на улицу. К тому времени дома европейцев в округе снова обзавелись жителями. На невысоких стенах сидели, точно воробьи, светловолосые мальчишки, а девочки с вплетенными в волосы белыми лентами бегали от одного дома к другому. В некоторые из домов вернулись прежние хозяева, сбежавшие во время пожара; кто-то из них два-три года пробыл на Мальте, кто-то – в самой Европе, а потом решили все начать заново на старом месте. В пустующих домах обосновались семьи офицеров.

Оказалось, что жили мы теперь совсем близко к вокзалу Айдын, который раньше между собой называли Пунтой. Идя бок о бок, мы с Хильми Рахми пересекли площадь, осененную величественными чинарами. Огонь досюда не добрался, поэтому выходившие на площадь дома из зеленоватого тесаного камня и мрамора сохранили свой прежний вид. Я облегченно выдохнула. Значит, мне не придется столкнуться лицом к лицу с тем призраком исчезнувшего города, который так напугал меня в то утро, когда мы на машине переезжали из дома на улице Бюльбюль в особняк с башней. Тогда я так сильно плакала, что Сюмбюль даже прикрыла мне глаза своими белыми руками, напоминавшими ее мужу голубок.

Хильми Рахми смотрел вокруг с изумлением, как будто это был сон наяву.

– Площадь прямо как с картинки, ден ине[83]83
  Не так ли? (греч.)


[Закрыть], Шахерезада? Ты только посмотри, какая ровная брусчатка, ее ведь англичане клали. Сколько бед, сколько перестрелок она повидала, а ни один камешек со своего места не выскочил. И до чего чистая-то. Ни тебе пыли, ни грязи. А после дождя так и вовсе блестит. Вот уж подлинно место как с почтовой открытки!

Миновав стоявшие экипажи, мы вошли – Хильми Рахми впереди, я следом за ним – в широкие двери вокзала. Так же, как и на площади, внутри царили порядок и спокойствие. Сквозь расположенные под потолком витражные окна проникали синие, красные, зеленые лучи и играли в висевших на стенах зеркалах; деревянные скамьи в зале ожидания в чинной тишине ожидали пассажиров. Хильми Рахми опустился на одну из них. Я села рядом. Сложила руки на коленях. Если бы не огромные круглолицые часы на стене, я бы решила, что мы не на вокзале, а в церкви.

– Как все вмиг переменилось. Это было сердце города, а теперь оно замерло. Ни звука, ни дыхания, как будто все исчезло. А ведь когда мы с Сюмбюль только-только приехали, здесь везде кипела жизнь. Разодетые прекрасные дамы, опрятные господа, дети с хитрыми блестящими глазками.

Хильми Рахми сидел в своем мятом костюме, опершись локтями на колени и спрятав лицо в ладонях. Все это напоминало мне покаяние. Говорил он шепотом, так тихо, что пришлось тоже наклониться, чтобы расслышать.

– И был здесь начальник вокзала, Янакос-эфенди. Ты бы только видела его форму! До чего нарядная. Громко он никогда не разговаривал – это он у англичан перенял. Крупный мужчина с пышными черными усами. И с такими же пышными черными бровями. Даже его мощные руки, которыми он придерживал дверь, были покрыты длинными толстыми волосками. И ростом поболее двух метров.

Подняв голову, он посмотрел на потолок, где висела хрустальная люстра, и улыбнулся, открывая ровные зубы. С перрона донесся крик проводника. Вот-вот должен был отправиться поезд на Буджу. Вокруг не было ни единого пассажира.

– Он писал стихи. Его даже напечатали в какой-то местной газете. Когда Сюмбюль об этом услышала, она невольно рассмеялась. Да что уж там, она ведь была еще совсем ребенком. А Янакос-эфенди и сам-то в это поверить не мог. Поэтому всегда носил в кармане формы сложенную вчетверо страницу из той самой газеты. Написано там было по-гречески, и мы бы ни слова не поняли, но он все равно вытащил эту страницу и показал нам. Сюмбюль-то сразу и покраснела как помидор. В первые годы она все время чего-то стеснялась и стыдилась. Но после рождения Дженгиза это прошло: попривыкла, видимо, и стала спокойнее. А потом… Боже, за что нам эти муки?

Он снова опустил голову и уставился взглядом в пол, выложенный изящной мозаикой. Белые и лиловые звезды, цветы, круги… Шепот его становился все тише.

– Я накоса-эфенди схватили и объявили военнопленным. В те дни мы всех хватали. Всех мужчин-немусульман, оставшихся в городе. Связывали им руки и прогоняли толпой через город в назидание другим. А потом их всех вели в район Дегирмендагы и расстреливали. Когда я узнал о том, что Янакоса-эфенди тоже схватили, было уже слишком поздно. А ведь он, несчастный, даже и в войне не участвовал. Все это время работал здесь на своих начальников-англичан. Так его и увели в той нарядной форме и со сложенной страницей в кармане. Да и узнай я об этом вовремя, смог бы я его спасти? Много людей тогда погибло, очень много. Некоторые умоляли пощадить, мол, не стреляйте, я не православный, я католик. А наши солдаты лишь смеялись, мол, гяур он и есть гяур, и жали на спусковой крючок. Война, Шахерезада, она не такая, как ты себе представляешь, это самый страшный кошмар, от которого человеку становится стыдно называться человеком. Да убережет Аллах от этой беды всех, даже врагов.

Тяжелые мысли о прошлом темной завесой отгородили Хильми Рахми от настоящего. Он не заметил, что меня бросило в дрожь. Кровь отлила от рук и ног. По всему телу выступили капельки пота. Я попыталась расстегнуть свою гранатового цвета накидку, которую неизвестно для чего надела в такую жару. Не получилось. Наконец я смогла протянуть руку и коснуться Хильми Рахми, прося помощи. Попробовала было встать, но ноги не держали меня, и колени не желали выпрямляться. Висевшие на стене часы бешено кружились вокруг меня, отражавшиеся от зеркал лучи смешивались с мозаичными звездами. Я уже оседала на пол, но тут, как в старом сне, меня подхватили сильные руки Хильми Рахми.

Проснулась я уже в своей комнате. И после этого я поклялась, что впредь не сделаю ни единого шага за порог этого дома.

Время взаймы

– Ты только посмотри, что творится-то, а? – проворчала Мюжгян сидевшей рядом с ней Сюмбюль.

Они вместе раскатывали тесто на просторной кухне в особняке Томас-Куков, напоминавшей пчелиный улей, где непрестанно кипела работа. За рядами столов женщины всех возрастов, наклонив свои покрытые разного цвета платками головы, готовили блюда на любой вкус; их умелые пальцы знали свое дело и без остановки закручивали тесто, раскладывали мясо, заворачивали зеленые листья. А главный повар, родом из Италии, ходил меж столами, контролировал работу и раздавал указания на всех языках, бывших в ходу в то время в Смирне. Молодые мужчины забирали уставленные закусками подносы и уносили в зал, полный гостей.

– На что ты жалуешься, Мюжгян? – прошептала ей в ответ Сюмбюль, вытирая испачканный мукой лоб. – Где еще мы сейчас найдем такие хорошие деньги? Сама знаешь, выбирать не приходится. Вот мы упаковываем инжир, и что же? Здесь-то нам за день заплатят в пять раз больше.

– Да брось ты, ей-богу! Неужели мы теперь будем прислуживать этим иностранцам?

– Милая моя, мы здесь не прислуживаем, а готовим бёреки да пахлаву. И всего-то два дня. Эти иностранцы нас даже не увидят, – сказала Сюмбюль, на лице которой тем не менее читалась досада. – Посмотри, сколько теста раскатали. Пока мы все эти бёреки накрутим, успеть бы потом хоть одним глазком посмотреть на этот их бал.

– А вот будь Хильми Рахми здесь, ты бы тоже могла расхаживать в числе приглашенных. Неужели тебе это даже в голову не приходило? А вместо этого ты стоишь на кухне и готовишь для них.

– Постой-постой, дорогая моя! Хильми Рахми ведь даже никакой не генерал. Полковника-то вот только получил. Да и будь он хоть сто раз генералом в этой армии, которую создал Мустафа Кемаль-паша, и что? Иностранцы же не признают правительство в Анкаре.

– Сегодня не признают, а завтра признают и встанут перед нами на колени, – проворчала Мюжгян. Словно вымещая свою злость на тесте, она заработала скалкой с удвоенной силой. С тех пор как Хусейн ушел воевать, невестка сделалась ярой патриоткой, но Сюмбюль к подобным высказываниям уже привыкла. Поэтому лишь молча выложила раскатанные пласты на противень.

– Мюжгян, так тонко не надо. Иначе порвутся, когда положим начинку.

– Ах да, ты ведь у нас все всегда лучше всех знаешь.

– Не обижайся, прошу тебя. Я всего лишь не хочу опозорить нашего свекра Мустафу-бея.

Именно Мустафа предложил им поработать на кухне в имении Томас-Куков, где устраивался новогодний бал, на который были приглашены все самые богатые и знатные люди Смирны, Борновы, Буджи и Корделио. Приготовления шли уже не одну неделю, а на саму праздничную ночь наняли множество дополнительной прислуги и поваров из Смирны.

– Ты посмотри, сколько на кухне работников, весь город здесь!

Сюмбюль окинула взглядом кухню, занимавшую весь первый этаж особняка Томас-Куков. Вообще-то, даже язык не поворачивался назвать это место просто кухней. Огромное помещение с несколькими чуланами и печами, где вплотную стояло множество столов, и у каждого – свое предназначение: эти вот, например, – только для лука, а те – для теста. На вбитых в стену гвоздях висели приспособления, которые Сюмбюль в жизни не видела. Некоторые из них даже работали на электричестве. Но пользоваться машинами, от рева которых Сюмбюль с Мюжгян всякий раз подскакивали, разрешалось только слугам Томас-Куков, да и то не всем. Недавно вот главный повар застал врасплох какую-то женщину, которая, видимо, не должна была даже приближаться к электрическому миксеру, и такой шум поднял!

– Этот аппарат Эдвард-бей из Америки привез, и с ним уже немало людей без пальцев остались. Поэтому старший повар так и щепетильничает. В такой день несчастный случай совсем некстати будет, – негромко сказала сидевшая рядом с Сюмбюль девушка.

Волосы у нее были повязаны легким голубым платком, а миловидное лицо напоминало беличью мордочку. Даже когда она говорила, пальцы ее продолжали очищать фисташки, горкой лежавшие перед ней. Фисташки эти, высвобожденные из скорлупы, отправятся затем в ступку, а оттуда – на сладкую пахлаву.

Мюжгян бросила на девушку недовольный взгляд. После того как Хусейн умчался воевать, она перестала разговаривать с христианами. Теперь она даже не переступала порог их лавок и магазинчиков.

– Эдвард-бей и так немного не в духе из-за того, что пришлось нанять еще двух главных поваров, – продолжила девушка.

– Это что же, здесь, на кухне, три главных повара сейчас?

– Да. Тот повар-итальянец, который только что сюда подходил, как раз и работает у Томас-Куков постоянно. Но Хелена-ханым еще двоих привезла из Смирны. Только на время бала. Один из них – мастер по рыбе. А чем второй занимается, я, честно говоря, так и не поняла. Ах да, и Хайгухи-ханым, конечно же, сегодня здесь. Она десертами заведует. Это ведь именно она и учила нас их готовить. Еще в те давние дни, когда устраивались приемы. Профитроли, карамельные пудинги, крокембуши… Она жена известного пекаря Берберяна. У них лавка на набережной. Знаете? Да кроме них и нет больше армян, которые бы выпечкой разной занимались.

Пока девушка с похожим на беличью мордочку лицом все это тихонько рассказывала, Сюмбюль посмотрела на сидевшую напротив полную женщину, которая делала из теста шарики, а потом какой-то штукой, похожей на шприц, эти шарики надувала. Интересно, это и есть те самые крокембуши?

– Когда эти шарики выпекутся, мы заполним их сладкими взбитыми сливками. А потом положим один на другой, и получится такая вот двухметровая башня.

– А два метра – это в аршин-эндазе[84]84
  Аршин-эндазе – приблизительно 65 см. В Турции эту меру длины раньше использовали для разреза тканей.


[Закрыть] сколько будет?

– Ей-богу, не знаю, но повыше нашего росту получится. Уж никак не меньше трех эндазе. Сейчас вот только они испекутся, а заполнять их сливками нас всех позовут.

Сюмбюль нагнулась к ней и спросила на ухо, шепотом:

– А ты наверх хоть разок поднималась, видела гостей?

Ни на секунду не отрываясь от работы, девушка ответила:

– Поднималась. Давеча надо было отдать поднос одному из официантов, вот я и оказалась у самых дверей зала. Столы-то в зале они выставили друг за дружкой. Прямо-таки как вагоны поезда. А столов этих столько – конца и краю нет. И все уставлены блюдами, которых я в жизни не видела. Смотрите, вон там, чуть дальше, поварята – они все работают в домах французов. Это они-то и приготовили все те незнакомые блюда. И чего только еще нет на столах: хавиари, каламари, хтаподи[85]85
  Икра, кальмар, осьминог (греч.).


[Закрыть], рыба в майонезном соусе, – но это все уже наши собственные повара готовили. А шампанского-то сколько!..

Сюмбюль знать не знала, что такое майонез, да и шампанского никогда не видела. Но дабы не выдать свое невежество, молчала.

– Пока официант забирал подносы, я успела взглянуть одним глазком на женщин. Ах, хануми му, какие у них платья, какие украшения! Ожерелья сверкают ярче светильников. Они все словно актрисы из тех фильмов, которые показывают в кинотеатре «Пантеон». Прекрасные, роскошные! Платья-то у них пышные-пышные, с длинным-длинным шлейфом, а на ушах и груди блестят алмазы, изумруды да рубины. У некоторых на головах – бриллиантовые диадемы. Они, должно быть, принцессы. Эх, разве это все опишешь? Тут надо своими глазами видеть.

Неожиданно в разговор вступила полная женщина, сидевшая напротив них и готовившая шарики из теста.

– Слышали? Поговаривают, будто на бал приглашен и сам Стергиадис.

Столько лет слыша вокруг греческую речь, Сюмбюль уже достаточно знала язык, чтобы понять слова этой женщины.

– Думаете, он приедет? – спросила она по-турецки.

– Вряд ли. По слухам, он никакие приглашения не принимает. Ужасно своенравный человек. Среди нас никто его не любит. Говорят, что он даже покровительствует туркам.

Девушка-белочка бросила на Мюжгян настороженный взгляд. Но Мюжгян продолжала как ни в чем не бывало раскатывать тесто.

– Стергиадис пытается быть справедливым ко всем, – покачала головой Сюмбюль. – Как только он стал губернатором, он первым же делом наказал тех, кто устроил погромы в турецких кварталах в день, когда прибыла греческая армия. Все те лиходеи и помогавшие им военные получили по заслугам. Убийцам Хасана, хозяина кофейни, их преступление тоже не сошло с рук.

– Да только сейчас такое время, что кто-то все равно останется недоволен; что бы он ни делал, а всем никак не угодит.

– Что могут знать о справедливости эти гяуры, которые пришли и захватили чужую землю? – пробормотала Мюжгян.

Сделав вид, что не слышала ее слов, Сюмбюль повернулась к девушке:

– Меня зовут Сюмбюль. Вы знаете Мустафу-эфенди? Он в соседнем особняке управляющий. Он нам свекор. А это моя невестка Мюжгян. В эти тяжелые времена Мустафа-эфенди, да хранит его Аллах, за нами присматривает, и на эту вот работу нас именно он и пристроил.

Когда девушка услышала имя Мустафы, ее милое лицо озарилось светом. Мюжгян же схватила из посудины еще кусок теста и зло шлепнула его на стол.

– А, очень приятно, Сюмбюль-ханым. Хорика поли[86]86
  Приятно познакомиться (греч.).


[Закрыть]. Управлящий Мустафа – почтенный господин. Мы все его очень уважаем, – искренне произнесла девушка.

Не успела Сюмбюль и рта открыть, как вмешалась Мюжгян:

– Постойте, дайте-ка я угадаю. – Она бросила тесто и скалку и теперь с вызовом смотрела, опершись испачканными по локоть в муке руками о стол, на Сюмбюль и ее собеседницу. – В тот день, когда на этого самого Мустафу-эфенди, которого вы якобы так уважаете, напали, когда его избили до потери сознания и, приняв за мертвого, оставили на улице, вы наверняка тоже размахивали флагами и осыпали эвзонов цветами?

На кухне, до этого момента гудевшей, словно пчелиный улей, вдруг стихли все звуки. Сюмбюль почувствовала, как краска заливает ее до самых ушей.

– Мюжгян, не надо, прошу тебя. Мы же в доме иностранцев.

Девушка уставилась на Мюжгян, разинув рот. Сюмбюль коснулась руки невестки. Но та стряхнула ее ладонь, как надоедливую муху.

– Что, неужели я неправду сказала?

Молчание. После секундного замешательства все посчитали за лучшее вернуться к делам. Впрочем, половина работавших на кухне совсем недавно перебрались сюда с Хиоса, и поэтому они ничего не поняли. А остальные предпочли сделать вид, что не поняли или не слышали. Вошедший на кухню старший повар удивился небывалой тишине. Человек он был веселый и добродушный. Во время работы у него всегда под рукой стоял бокал вина. Даже если он и был недоволен тем, что для подготовки к балу наняли еще двух главных поваров, он это ничем не выдавал.

– Ну-ка, посмотрим, sinyore. Начинка для бёреков у нас готова. Где у нас противни с раскатанным тестом?

Опускалась холодная ночь, воздух был по-зимнему чист и прозрачен. Особняк Томас-Куков весь сверкал; насмотревшись на стоявшие на набережной большие отели, Эдвард приобрел генератор, и теперь внутри было светло как днем. Гости даже зажмуривались, когда заходили. Все только и говорили об ослепительном свете свисающих с потолка люстр. Даже те приглашенные, кто посещал балы в дорогих отелях, не могли не высказать своего изумления, и Эдвард искренне радовался каждой похвале, будто большое дело сделал.