Текст книги "Молчание Шахерезады"

Признание

Авинаш и прильнувшая к нему Эдит стояли на палубе британского броненосца. Эдит уже не плакала. Не могла. Внутри у нее все словно зачерствело, а огромная часть души сгорела в том огне. Военный оркестр в бальном зале продолжал наигрывать польки и вальсы – не ради веселья, а чтобы заглушить доносившиеся с берега вопли, но лица людей, сидевших за покрытыми белоснежными скатертями столами, были темными, как зимний день перед бурей.

Объявление о том, что скоро их корабль войдет в порт, чтобы спасти беженцев, немного облегчило придавившее сердце тяжелое бремя, но, с того места, где она стояла, Эдит слишком хорошо видела: лишь маленькой, крошечной части бескрайней толпы повезет подняться на борт, а остальным снова придется ждать, отчаянно надеясь, что они не найдут свой конец в огне, под пулями или на морском дне, прежде чем придет еще один корабль.

Неотрывно смотря на дома, от которых в небо взлетали, точно фейерверки, яркие искры, она произнесла лишенным всяких чувств голосом:

– У меня был ребенок, Авинаш.

Тело, прижавшись к которому она стояла, вдруг напряглось.

Ветер с гулом вихрился вокруг них.

– Это случилось за несколько лет до того, как мы с тобой познакомились. Бедная малышка умерла сразу после рождения. Я даже не видела ее лица. Я была без сознания. Мать похоронила ее на кладбище у католической церкви в Борнове, так она мне сказала. Она была некрещеная, поэтому у нее не было ни имени, ни даже могилки, куда бы я могла приносить цветы.

Она повернулась и посмотрела на Авинаша. Мужчина стоял пораженный. Он потратил столько времени, пытаясь, как одержимый, разузнать, где Эдит провела годы до их знакомства. Почему он даже не подумал выяснить, не была ли она когда-нибудь беременна? И как так получилось, что никто и знать не знал о ее родах? Люди рассказывали всякие небылицы про то, что Эдит вела в Париже богемную жизнь, сделалась любовницей какого-то там художника, спала с женщинами, но при этом никто ни разу не заикнулся про ее беременность. Он почувствовал себя обманутым. Не потому, что у Эдит были до него отношения с другим мужчиной, а потому, что все жители Борновы, точно сговорившись, ничего не рассказали ему о том ребенке.

Но Эдит как будто прочитала его мысли.

– Об этом никто не знает. Никто, кроме меня, матери да повитухи Мелине, принимавшей роды.

Это еще больше сбило Авинаша с толку. Эдит объяснила:

– Когда выяснилось, что я беременна, монахини в парижской католической школе, где я училась, тут же выпроводили меня обратно в Измир. А матери послали телеграмму. Не успела я сойти на берег, как мать усадила меня в карету с плотными занавесками, в каких обычно ездят турчанки, избегающие чужих взглядов. А когда мы приехали в наш особняк в Борнове, она сразу же заперла меня в башне на самом верху. Она продумала все до мелочей – даже управляющий не видел меня.

Прервавшись, она перевела взгляд на любимую Смирну, пылавшую, словно огромный апельсин. У Авинаша свело внутренности.

– Сколько ты там пробыла?

– До самых родов. Ровно три месяца три недели и три дня. В ночь на седьмое сентября у меня появилась на свет доченька, но она не прожила даже до рассвета. Сейчас ей было бы семнадцать.

У Авинаша открылся рот от удивления. Напрасно надеясь, что, может быть, он не так ее понял, он переспросил:

– Мать продержала тебя взаперти в той башне три месяца?

Эдит кивнула.

– Как жестоко! Как бесчеловечно!

В этот момент на набережной раздались пулеметные очереди, а следом – оглушительные крики, и в голову Авинаша и Эдит пришла одна и та же мысль: не им говорить о жестокости и бесчеловечности.

Авинаш повернул лицо Эдит к себе.

– Любимая моя, мне очень жаль. Как же непросто тебе, наверное, было. А я и не знал. Ужасная потеря!

Эдит казалось, что у нее уже не осталось слез, но вот они снова заструились по щекам. Впервые она открыла кому-то эту тайну. В коротком письме своей школьной подруге Фериде она написала, что ребенок родился мертвым, но не рассказала ни о мучительном трехмесячном заточении, ни о грызших ее подозрениях, что мать заплатила шайке Чакырджалы, чтобы те избавились от Али.

Авинаш обнял ее и крепко прижал к себе. Эдит уткнулась ему в плечо и зажмурилась. Все понесенные ею потери сплелись внутри в один плотный клубок. Она безутешно рыдала, пока ненасытный огонь пожирал ее любимый город.

В это же время в другом месте, на улице Лиманаки, распахнулись двери французского консульства. Колонна людей, среди которых были Джульетта Ламарк, Жан-Пьер, его жена Мари и дети, Луи и Дафна, выстроившись по двое, двинулась к пристани Пасапорт, где их ожидала моторная лодка. Впереди с французским флагом в руках шел морской офицер, а по обеим сторонам колонны – солдаты, расчищавшие путь.

Мари, одетая в чистенький кремового цвета костюм, держа детей за руки, шла в самом хвосте. Перед ней вышагивала Джульетта в роскошной соломенной шляпе – как будто не спасалась от пожара, а всего лишь собиралась искупаться на пляже в Корделио. Она шла под руку с Жан-Пьером. Луи наотрез отказался бросить кота, поэтому им пришлось взять его с собой, и теперь он сидел в птичьей клетке. Мать тянула сына за руку, поторапливая, а он все равно шел мелкими шажками, только чтобы не трясти кота, и в то же время продолжал о чем-то спорить с сестрой.

Никто из шедших в той колонне не мог потом точно вспомнить, что именно и в какой последовательности произошло, когда они наконец добрались до ожидавшей их лодки. Когда спустя месяц после Великого пожара семья вновь собралась вместе в одной комнате в парижском отеле, Жан-Пьер попытался рассказать Эдит все, что мог, о случившемся той ночью. Из-за пережитого потрясения и печали язык его заплетался, он путал местами слова и события, но Эдит с Авинашем смогли-таки собрать части истории воедино.

Джульетта Ламарк уже ступила одной ногой на борт лодки, на носу которой развевался французский флаг, как вдруг подалась назад, выдернула руку из-под руки сына и с криками «Внучка! Я должна спасти внучку!» бросилась прочь от пристани туда, где бушевало пламя. Она металась между толпившимися на набережной людьми, спрашивая, где находится детский приют. Должно быть, в соломенной шляпе и в узконосых туфлях на высоком каблуке она представляла собой настолько странное зрелище, что даже турецкие солдаты оставили свой пост и подошли к ней.

Наконец из толпы отчаявшихся людей вышла женщина и, не сводя глаз с военных, махнула рукой куда-то к северо-востоку от набережной. Сбросив мешавшую шляпу, Джульетта побежала в ту сторону, куда указала ей женщина. Жан-Пьер хотел было броситься вслед за матерью, но Мари остановила его. Лодка, которая должна была отвезти их к кораблю «Пьер Лоти», отчаливала с секунды на секунду, и, по словам капитана, опоздавшие могли потом до корабля уже и не добраться. С трудом, но жене с детьми удалось убедить Жан-Пьера сесть в лодку.

Они плыли по темной воде, усеянной трупами людей, которые совсем недавно были частью той самой толпы, среди которой в последний раз мелькнул силуэт Джульетты, бегущей в сторону Пунты. Будто быстроногая газель, она пронеслась мимо разрушенного ресторана Кремера, мимо «Театр-де-Смирне» с загоревшейся крышей, мимо американского консульства, от которого в небо поднимались сотни ярких искр; перепрыгивая через распростертые на земле тела раненых или потерявших сознание людей, она промчалась по Белла-Висте, свернула на одну из объятых огнем улочек и скрылась из виду.

Откуда Джульетта знала, что Мелине оставила ребенка в том приюте? Неужели, не вытерпев мук совести, она все-таки разыскала повитуху и все у нее выпытала? Или же хозяин осла, на котором Мелине доехала до Измира, начал распускать сплетни, которые дошли и до ушей Джульетты? Ответы на эти вопросы сгорели вместе с Джульеттой в том ненасытном пламени.

Когда спустя неделю Жан-Пьер вернулся на то жалкое пепелище, что осталось от прекрасного города и которое нельзя было назвать даже призраком былой Смирны, он не смог найти ни приюта, ни даже квартала, в котором он располагался. Толпы на набережной уже не было – остались лишь пятна крови да плавающие в воде тела, без голов, рук и пальцев.

Про Джульетту Ламарк никто ничего не знал.

Но еще задолго до того, как семья Ламарков – без Джульетты – собралась в парижском отеле и Авинаш услышал о случившемся с Джульеттой, еще когда они стояли с Эдит на палубе «Айрон Дьюка», освещаемой заревом беспощадного огня, уничтожающего Смирну, Авинаш понял, что ребенок не умер. Одной рукой гладя рыдающую женщину по волосам, другую он запустил в карман жилета и вынул фотографию юной Эдит, которую незадолго до того нашел в ее библиотеке. Ее дочка выжила – и сейчас она была где-то в этом городе, охваченном пламенем, которое разгоралось все ярче, где-то между жизнью и смертью.

Дарагаджи

На греческом кладбище в квартале Дарагаджи яблоку негде было упасть. Матери с отцами сдвигали мраморные надгробия, вынимали из могил гробы, а в освободившиеся ямы ссаживали рыдающих дочерей – в одну могилу помещалось две-три девочки – и снова закрывали надгробиями.

Не выпуская руки Панайоты, Катина догнала идущего впереди Акиса.

– Здесь ведь нет могил наших близких. Что нам делать? Ах, лучше бы мы уехали в Чешме. Там и поспокойнее.

Акис не ответил. У них у обоих родители были похоронены в Чешме. Кто знает, быть может, в их могилах уже тоже сидели тамошние дети. Ну и времена настали!

Впереди всех шел Мимико Цыган. Он, очевидно, давно уже держал в уме этот план. Уверенными шагами он прокладывал дорогу среди плачущих людей, ведя за собой собственную семью и Акиса с Катиной и Панайотой. Со всех сторон доносился скрежет сдвигаемых надгробий. У стены маленькой церквушки женщина в черном платке убивалась над могилой мужа, причитая: «Ну же, приди и спаси нас. Над твоей дочерью надругалась целая армия солдат. Живого места от девочки моей не оставили. Где же ты, когда ты нам так нужен?» Убитая горем, она молотила кулаками по безответному белому мрамору.

Женщина показалась Панайоте похожей на мать Эльпиники. Она потянула Катину за руку:

– Мама, постой, это же, кажется, кирья Рея!

Катина не остановилась.

– Не до того сейчас, кори му, идем.

Миниатюрная Катина внезапно превратилась в разъяренного быка. Задрав подбородок, она упорно шла все дальше вглубь кладбища и с нечеловеческой силой тащила за собой Панайоту.

Эльпиника сбежала со своим возлюбленным-офицером в Афины, задолго до всего этого кошмара. Как только выяснилось, что она беременна, офицер первым же пароходом забрал ее с собой в Грецию, после чего мать ее обошла все улицы их квартала, объявляя во всеуслышание, что Эльпиника ей больше не дочь. Привлеченные звуком колокольчика, который кирья Рея вручила Афруле, младшей сестре Эльпиники, и которым девочка размахивала, точно глашатай, женщины выглядывали из окон; услышав, в чем дело, они цокали языком, якобы поддерживая кирью Рею, хотя и знали прекрасно, что вот только родится ребенок и она непременно простит дочь.

Если Эльпиника была в Афинах, так значит, кирья Рея плакала об Афруле? Это над ней надругались солдаты? Но ведь ей еще и четырнадцати нет! Панайота ускорила шаг.

Выйдя на другой конец кладбища, рядом с улицей Паралы-Кёпрю, они остановились. На могиле слева от них рожала женщина, а остальные, чтобы нагреть воды, разводили костер, используя вместо дерева кости. Турецкие мальчишки родом с Крита продавали воду и масло по грабительским ценам. У некоторых в лотках лежали фотографии Мустафы Кемаля и маленькие турецкие флажки, которые можно было прицепить к воротнику. Бродя между мраморными надгробиями, статуями и крестами, они кричали во всю глотку: «Покупайте, покупайте! Хотите фотографию, хотите флажок! Прикрепите на воротник – и никто вас не тронет! Спасайте свои жизни, покупайте!»

Мимико Цыган оглядывался по сторонам, присматривался к статуям, вчитывался в имена на надгробиях, смотрел на ветви кипарисов и на гравии под ногами, а затем он отсчитал третью справа могилу, подбежал к ней и опустился на колени. Сестры-близняшки Адрианы, как заведенные куклы, пошли вслед за отцом. Когда Мимико поднялся, на лице его сияла торжествующая улыбка. В руках он держал две лопаты.

– Слава богу, где оставил, там и лежат!

Близняшки обхватили своими ручонками длинные ноги отца.

– Сюда мы спрячем моих младшеньких. А вон там есть кинотафио, общая могила, где уже только кости хоронят. Вот в ней-то мы старших и пристроим. Никому и в голову не придет туда сунуться. Ну-ка, ребята, подсобите, давайте поднимем эту плиту.

Сыновья Мимико подбежали к отцу, пытавшемуся сдвинуть тяжелое мраморное надгробие. Панайота с Адрианой испуганно переглянулись. Катина прошептала Акису:

– Наверняка найдется еще одна пустая могила. А то как мы закопаем дочку прямо в землю? Да еще посреди всех этих костей? Давай немного поищем.

Но Акис в ответ прорычал:

– Мы что, женщина, на рынке, что ли? Разве ты не видишь, у каждого креста уже по несколько семей сгрудилось?

Действительно, повсюду слышны были вопли и шум драки. Обнаружив, что принадлежащая их семье могила уже занята другими, люди вышвыривали оттуда чужих дочерей и сажали своих собственных. Девятнадцать внучек одной бабушки кулаками отвоевывали друг у друга место в ее могиле.

Вытирая подолом рубашки выступивший на лбу пот, Мимико произнес:

– Кирья Катина, вот за этими кустами есть участок, выделенный под кинотафио. Поверьте мне, места безопасней не найти. Даже если они осмелятся сунуться на кладбище, посмотреть там им и в голову не придет.

Прикрыв спрятавшихся в могиле девочек каменной плитой, Мимико с Акисом взялись за лопаты. А женщины полезли в заросли нарвать травы и лавровых листьев: чтобы девушки не задохнулись, яму завалят не полностью, и оставленное отверстие надо будет чем-то прикрыть. Катина ни на секунду не отпускала ладонь Панайоты. Из-под земли один за другим показывались мешки, наполненные костями, и у Адрианы застучали зубы. Ледяной ладонью она взяла Панайоту за вторую руку и прошептала ей на ухо:

– Помнишь, когда были маленькие, мы закапывались в песок на пляже у бань Дианы? Вот и это то же самое.

Выкопав яму достаточных размеров, чтобы в нее поместилось две девушки, Мимико с Акисом помогли им спуститься.

– Лучше повернитесь друг к другу лицом, – сказал Мимико. – И держите руки у подбородка, чтобы в случае чего вы смогли сами выбраться.

Девочки лежали на дне ямы, как близнецы в чреве матери. Колени они подтянули к груди, а руки, как подсказал им Мимико, сцепили под подбородком, словно в молитве. Мужчины начали лопата за лопатой засыпать яму землей, а София с Катиной, стоя на коленях, прикрыли лица дочерей платочками и трижды перекрестили. Чтобы не заплакать, Катина прикусила губу. Панайота остро чувствовала внутри себя печаль матери, как всегда ей хотелось успокоить ее и утешить, и это желание было сильнее ее собственного страха. Ее губы зашевелились под платочком:

– Мамочка, не переживай. Нас здесь никто не найдет. К тому же нас двое. Если заскучаем, сможем друг с другом разговаривать.

Катина глубоко, с горечью вздохнула и помолила Господа, чтобы Он помиловал своей благодатью это добросердечное создание. Ветер доносил до них смрад горящего дерева, плавящегося металла и паленой плоти, кипарисы раскачивались в темноте, перешептывались между собой, точно пытаясь понять, что это за зловоние.

Со стороны улицы слышались женские вопли. Яму спешно засыпали, а продух прикрыли всякими ветками и лавровыми листьями. Мешки с костями, вытащенные из места упокоения, разбросали подальше от ямы.

– Нам нельзя здесь стоять: слишком подозрительно, – сказал Мимико. – Давайте отойдем вон туда.

– Никуда я не пойду!

– Кирья Катина, если мы хотим спасти наших дочерей, нам надо смешаться с толпой.

– Нет! Ни за что! Охи! Вы идите, смешивайтесь сколько хотите. А я останусь тут стеречь мою доченьку.

– Катина му, да разве же, увидев тебя здесь, эти мерзавцы не смекнут сразу, в чем дело, или, думаешь, на тебя саму не позарятся? Аде, эла. Отойдем за эти заросли. А оттуда уж не спустим с ямы глаз. Ну, идем.

Они силой вытащили Катину из вересковых зарослей и отвели в сторону. Рухнув на мраморную плиту чьей-то могилы, она зарыдала. София, с младшей дочкой Ирини на руках, присела рядом и успокаивающе сжала ее плечо. Повсюду рыдали, стонали, убивались женщины, поэтому до них двоих никому не было никакого дела. Все молили Господа, Пресвятую Богородицу, ангелов и святых защитить их дочерей.

Вдруг откуда-то из передней части кладбища донесся вопль:

– Пожар дошел до газовой фабрики! Загорелась газовая фабрика! Того и гляди рванет! Мы все сгорим заживо!

Лежащая в темноте под землей Панайота вздрогнула. Листья и трава, закрывавшие оставленный продух, ужасно щекотали ей шею. Сквозь белый, пахнущий мастикой платок, которым мать укрыла ее лицо, она пыталась разглядеть Адриану. Вопли становились все пронзительнее, стоны рожениц смешивались с криками бегущих женщин. Слышался скрежет сдвигаемых надгробий, спрятанных под ними девочек снова вытаскивали из могил, и все вокруг устремлялись прочь с кладбища.

Газовая фабрика находилась всего в одной улице отсюда. Панайота принялась скрести руками землю. Попыталась было пошевелить ногами, но земля окутывала их неподъемным одеялом. Вдруг ее охватила паника. Как же им выбраться? А что, если фабрика взлетит на воздух и пожар доберется до кладбища? Да они же задохнутся здесь! Стянув с лица платок, она прокричала сквозь листья:

– Адриана, нам надо выбираться. Аде, шевели руками и ногами – попробуем прорыть себе выход. Адриана, м'акус? Ты слышишь меня?

Подруги заворочались в своей устланной травой яме, как черви. Грязь и листья липли на их взмокшие лбы и шеи. Весь мир навалился на них тяжелым кошмаром, не давая шевельнуться. Позабыв о том, что вообще-то прячутся, они стонали от бесполезных усилий, плакали и выли по-звериному, но в царившем на кладбище гвалте их голоса никто даже не услышал.

Неподалеку Мимико пытался успокоить Катину, совсем потерявшую голову от волнения.

– Кирья Катина, пожар очень далеко. А даже если и пойдет в эту сторону, то уж через железную дорогу ему не перебраться. Вон она, труба газовой фабрики, отсюда виднеется. И где там огонь? А нету там никакого огня. Люди просто-напросто в панике, вот им и чудится всякое. Поверьте мне, это самое безопасное место. И для нас, и для наших дочек.

Но Катина ничего и слышать больше не хотела. Она схватила лопату, оставленную Мимико у могилы, и угрожающе наставила ее на Акиса, который рванулся было к жене.

– Только подойдите – и от вас останется меньше, чем от этих сгнивших трупов. Каталавенете?[142]142
  Поняли? (греч.)


[Закрыть]

Никогда прежде Акис не видел Катину такой. Он полез в заросли следом за ней.

– Пожар, пожар! Сейчас все сгорим заживо! Кегомасте![143]143
  Горим! (греч.)


[Закрыть]

Катина раскопала яму. Адриана с Панайотой, пошатываясь, поднялись на ноги. Люди неудержимой волной хлынули мимо них в сторону стадиона.

– Беги, Панайота! Беги, кори му!

Обернувшись, Панайота окинула взглядом все прибывающий людской поток, высматривая родителей. Катина ростом была низенькая, а вот Акис со своей мощной статью всегда выделялся в любой толпе. Девушка остановилась, и кто-то врезался ей в спину – она отлетела к стене, шедшей вдоль железнодорожного пути, и упала. Юбка порвалась, колено было разодрано до крови. Панайота попыталась встать. Люди огибали ее справа и слева, некоторые и сами, не заметив ее на пути, спотыкались и падали лицом вниз, а находились и те, кто просто наступал на ее ноги, руки, юбку и, не обращая внимания, мчался дальше.

Когда, придерживаясь за стену, она наконец поднялась, то снова услышала голос матери, который с каждой секундой становился тише и слабее:

– Беги, Панайота му, беги, кори му! Беги к морю!

Людской поток, извивавшийся, точно змея, у вокзала на мгновение замер. На лежащие впереди узкие улочки с рядами домов опустилось черное облако. Ничего не разглядеть. Куда же бежать? Прямо перед Панайотой тянулся проспект Бурнабад – туда-то она и направилась. Где-то вдалеке гудел пожар. На пересекавших проспект улочках один за другим рушились дома, обваливались церкви, столпы искр поднимались в небо – вот только было не разобрать, далеко ли это или близко. Группа людей пробежала мимо нее, завернула на улицу Васили и исчезла в направлении квартала, где жила Панайота. Ни Адрианы, ни родителей нигде не было видно. Оставалось лишь надеяться, что они снова встретятся на набережной.

Молодой мужчина, бежавший в первых рядах, прокричал:

– Все по улице Параллель к Пунте! До Пунты пожар не дойдет!

Старики и дети беспомощно падали, но никому не было до них дела. Толпа стремительным потоком текла вниз по проспекту. Панайота бежала наполовину разутая: один ее ботинок застрял в трамвайных путях. Дым опускался на улицы облаком чернее ночи, люди теряли всякие ориентиры и двигались наугад. Вдруг бежавший впереди нее грузный мужчина встал как вкопанный. Должно быть, они как раз на углу улицы Параллель. Не успевая затормозить, люди налетали друг на друга. Панайоту сбили с ног – она упала и ударилась головой о край мостовой. Из груди вырвался вопль боли. По виску снова потекла струйка теплой крови.

Бежавшие впереди вдруг слегли как подкошенные, а следом и те, кто бежал за ними, – их подкосила пулеметная очередь. Кто это сделал? Бандиты ли, солдаты ли? Беззащитные люди падали, и в один миг вокруг лежащей на земле Панайоты образовалось кровавое озеро. Она приоткрыла глаза. Мужчины обчищали карманы мертвецов. Вот они все ближе и ближе. С секунды на секунду они заметят, что она жива. У Панайоты стучали зубы, ее всю трясло. Она лежала на углу улицы. Осторожно освободила босую ногу из-под тела мужчины, который еще минуту назад бежал перед ней. Бандиты увлеченно собирали добычу, срывали с женщин украшения, спрятанные под платьями.

Действовать надо очень быстро.

Через едва приоткрытые глаза Панайота следила за мужчинами; улучив момент, когда они нагнулись, собрала все силы, вскочила и, прихрамывая, бросилась на улицу Месудие, укрытую клубами черного дыма. Голос позади кричал: «Поймайте эту мерзавку! Пусть поплатится!» Но у улицы Косма, напоминавшей раскаленную печь, преследователи ее оставили: ни один из них не осмелился сунуться в огонь.

А Панайота бежала в самое сердце пожара. Бежала, бежала и бежала.

Сначала медленно. Ее тошнило, от дыма спирало дыхание, она останавливалась, чтобы откашляться, и снова бежала. В босую ступню впивались осколки стекла и гвозди. А потом вдруг она задышала свободно, и вот она бежала все быстрее и быстрее, летела, став одним целым со светом, со звуком, с ветром. Ноги ее, свинцово-тяжелые, когда были укрыты толстым одеялом земли, теперь снова сделались легкими как перышко и стремительно несли ее вперед и вперед. Улицы справа и слева были залиты ярким оранжевым заревом, небо напоминало медное блюдо. Когда она бежала по улице Терджуман, занялся огнем подол ее платья. Языки пламени лизнули ноги. Но она уже не чувствовала. Ни запахов, ни жара, ни ужаса. Ничего не чувствовала. И не слышала. Ее ждала смерть. Она приняла это, и ей сразу сделалось так легко! Ах, Пресвятая Дева Мария, если бы только она узнала это раньше! До некоторых улиц справа от нее, уставленных складами, огонь еще не добрался, но ей и в голову не пришло свернуть туда. К чему ей это? Она ведь стала ветром. Тем самым озорным ветерком родной Смирны, пахнущим розами, морской солью и водорослями, уносящим с собой любые печали и дарующим облегчение.

Ах, какое успокоение принесла ей мысль о скорой неминуемой смерти! Если бы только ей хватило времени, чтобы сказать тем людям на набережной: «Эй, к чему вам весь этот страх и ужас? Сдайтесь поскорее на милость смерти». Смерть и есть свобода!

Слева, выбрасывая столпы искр в небо, рухнуло здание. Не сбавляя шага, Панайота краем глаза взглянула на валявшуюся у стены вывеску. Это был один из модных магазинчиков. Что ж, прощайте, кроличьи воротники и муфты, прощайте, кружевное белье и шляпки из Парижа! Пусть все эти штучки, манившие обещаниями счастливой жизни, сгорят в этом адском пламени! Была лишь одна-единственная счастливая жизнь, но теперь она осталась в прошлом. Эта счастливая жизнь осталась в маленьком доме с голубой дверью на улице Менекше. Она осталась в том котле, из которого они все вместе ели вареную фасоль, макая в горячую жижу кусочки хлеба; на том балконе, где любила сидеть Катина; в пропахших пряностями руках бакалейщика Акиса, гладивших ее по щеке; в легком прикосновении колена Ставроса к ее ноге. А раз нет больше этой жизни, так пусть исчезнут, сгорят дотла и все эти шляпки, корсеты, муфты, кафешантаны, отели с их бальными залами…

Пусть все, что когда-то привлекало ее иллюзией счастья, превратится в пепел!

Вдруг из какого-то проулка выскочил вороной конь. С охваченными огнем ногами, он напоминал мифическое существо. Он тоже, как и Панайота, несся во весь опор в самое сердце пожара. Увидев девушку, конь печально заржал и поднялся на дыбы. Вместе они помчались вниз по Белла-Висте, превратившейся в огненный проход. Панайота не отставала. Ах, чудеса! Ну конечно, вевеа, она же королева Смирна! Прекрасная одногрудая амазонка, основавшая четыре тысячелетия назад этот город. А это не кто иной, как ее конь, на котором Смирна ездила без седла. Спустя тысячи лет они снова встретились.

Не замедляя бега, Панайота повернулась к коню и улыбнулась. Конь заржал. Они стали единым целым. Сядь она на него, она не чувствовала бы этого единства.

Она рассмеялась.

Конь – и не конь даже, а наполовину пламя – и богиня с пылающей юбкой одновременно выскочили из оранжевого зарева Белла-Висты на набережную. Лицо девушки и морда полуогненного создания окрасились в цвет вишни. Над их головами сиял ореол. Люди с воплями льнули друг к другу. Бежать было некуда. У края темных волн девушка и конь остановились и переглянулись.

Девушка улыбнулась.

Конь заржал.

Решение принято. Они одновременно бросились к черной воде.

Хильми Рахми потянул поводья. Лошадь под ним недовольно фыркала, но полковник не замечал этого. Как зачарованный, он смотрел на вышедшую из легенд пару. За всю свою жизнь он не видел подобной красоты. Невозможно в это поверить, но с появлением этого огненного коня и этой девушки с пылающей юбкой резкий трупный смрад сменился вдруг ароматом жасмина из Борновы. Так значит, даже средь этого огня, пожирающего его родной, ненаглядный город, оставались еще красота и надежда. Слава Всевышнему! Душа его наполнилась глубокой благодарностью, а сердце – любовью. Отбери у него Аллах все, что он имел, и дай Он ему взамен жизнь, в которой он смог бы вечно лицезреть этот вид, он бы без сожалений эту жизнь принял.

Этот огненный конь и эта девушка с пылающей юбкой, должно быть, явились сюда из какого-то другого мира. Может, они, как птица феникс, возродились из собственного пепла. Может, это ангелы, посланные Аллахом на землю, чтобы положить конец творящемуся безумию. В их глазах не было ни тени страха или боли. Неземной красоты девушка, над головой которой сверкала корона из искр, улыбалась коню, и конь – как такое возможно? – улыбался в ответ.

То мгновение, продлившееся секунду, а то и меньше, показалось тем не менее Хильми Рахми бесконечно долгим.

А затем, разбрасывая языки пламени, конь понесся к темному морю. Столпившиеся на набережной люди замахали руками и как один закричали. Следом за конем побежала и девушка. Огонь перекинулся с юбки на руки, но она ничего не замечала. Пламя весело лизало ее накинутый на плечи платок, подбираясь к волосам.

Хильми Рахми пришпорил коня.

Все обернулись и смотрели на нагоняющего девушку всадника.

Вот девушка перепрыгнула через тело какого-то старика и подобрала руками, с которых уже слезала кожа, пылающую юбку. На ее ногах не осталось живого места. Глаза всадника горели, как электрические огоньки. Люди отступили. Она подняла босую, опаленную ногу, чтобы оттолкнуться и броситься в черные волны, поглотившие ее коня и теперь обещавшие скорую с ним встречу.

Затаив дыхание, все смотрели, как девушка парит над смердящими смертью водами, точно огненная птица.

Неожиданно появилась рука и поймала огненную птицу. Хильми Рахми схватил девушку за талию и, не обращая внимания на опаливший его кожу жар, усадил ее на круп своей лошади. Бедное животное, почувствовав пламя, заржало и попыталось сбросить девушку. А та что есть силы закричала:

– ОХИ!

Все вокруг зажмурились.

– Не бойся, не бойся! Мин фовате! Кала исе[144]144
  Не бойся! Все хорошо (греч.).


[Закрыть]. Не бойся меня. Ты в безопасности.

Собравшаяся на площади многотысячная толпа расступилась перед ними, как расступились воды Красного моря перед Моисеем. В головах матерей и отцов пульсировала одна и та же мысль: этот офицер ухватил свою добычу, а значит, нашим дочкам сейчас ничего не грозит. Но, устыдившись этой мысли, они отворачивались и смотрели на темные волны, утянувшие в свои глубины того коня.

До чего же себялюбивым становится человек в такие минуты!

Хильми Рахми пришпорил лошадь. «Айрон Дьюк», взяв на борт пассажиров, с горьким, протяжным гудком выходил из гавани. Панайота обвила мужчину за пояс руками, с которых наполовину слезла кожа. От ощущения тепла прижавшегося к спине тела Хильми Рахми охватила такая радость, что он чуть было не потерял сознание. Он расхохотался. Давая дорогу обезумевшему офицеру, толпа отступила еще дальше.

Ему хотелось обернуться и обнять этого ангела, поцеловать, приласкать, сказать, что до конца своих лет он будет о ней заботиться, будет ее защищать и любить. Он спас жизнь человеку! Целую жизнь! Но разве имеет какую-то ценность одна-единственная спасенная жизнь, когда тысячи людей вот-вот могли лишиться своих?! Именно такой вопрос задал себе капитан Мехмет, потерявший сознание от жара. Он считал, что разумнее всего просто-напросто оставить этих несчастных на волю судьбы.

Панайота с трудом цеплялась за сознание, пока они ехали по не тронутым огнем извилистым улочкам турецкого квартала. А Хильми Рахми все смеялся, качал головой и повторял одни и те же слова:

– Ошибаешься, капитан Мехмет, очень ошибаешься! Для спасенного человека эта жизнь ценнее целого мира!