Текст книги "Молчание Шахерезады"

Спасибо, татап.

Хорошо, допустим, я теперь обо всем знаю. Ну и что с того? Удивлена ли я? Потрясена ли? С тех пор как Сюмбюль нашла меня в своем саду, прошло полвека, даже чуть больше. С того самого дня я живу в турецком доме как немая Шахерезада. Мне шестьдесят девять лет. Сюмбюль умерла, Хильми Рахми, не выдержавший утраты, вскоре после ее смерти скончался в приступе горячки. Так не все ли мне равно, как я на самом деле появилась на свет, кто мои настоящие родители и кто я сама?

Один раз я уже умерла и родилась заново – в ту ночь, когда потеряла все, что имела. И сейчас Авинаш поведал мне о еще одной моей смерти и еще одном рождении, но что это меняет?

Я, Шахерезада, безмолвная наложница, спасенная офицером-турком Хильми Рахми, а позже покинутая им навсегда, останусь и дальше в своей башне, откуда виден потерявший память город, и буду молча, смиренно ждать своей смерти.

Не считая того раза, когда я прошептала свое имя умирающему Хильми Рахми, я не разговаривала долгих пятьдесят два года, и сейчас не собиралась ничего говорить Авинашу. Проницательный шпион, словно прочитав мои мысли, кивнул. Свой долг он выполнил. Теперь смерть придет за ним, и он встретит ее со спокойной душой.

Авинаш достал из портфеля толстую тетрадь в кожаном переплете, в которой я сейчас и пишу эти строки, а рядом положил позолоченное вечное перо и коробку с полными чернил пузырьками. Пытаясь выпрямить свою сгорбленную спину, он обогнул кровать и подошел к маленькому оконцу. В те годы на месте каменных домов еще не выросли новые многоэтажные здания и из окна было видно море. Не отрывая взгляда от волн, сверкавших в свете пурпурного заката, он сказал:

– Те, кто спас тебя и взял под свое крыло, не зря нарекли тебя Шахерезадой. Знай, пока ты не расскажешь эту историю, смерть в твою башню не войдет.

Впервые с того самого утра, когда я увидела его на пороге башни, я рассмеялась. Если бы я могла говорить, я бы ответила: «Мой дорогой Авинаш, тут вы неправы. Настоящая Шахерезада рассказывала истории, чтобы спасти свою жизнь, а не поскорее с ней расстаться». Впрочем, говорить это мне было и не нужно. Авинаш, как и Сюмбюль, умел читать мысли людей. Он чувствовал, что мне, сумевшей выжить, неловко будет говорить за умерших. И все же он оставил на столе тетрадь в коричневом кожаном переплете и вечное перо, снял свою шляпу с изножья, куда он повесил ее тем утром, и надел на голову.

Как и в день нашего знакомства на набережной, он коснулся пухлыми фиолетовыми губами моей руки и пробормотал:

– Придет день, когда ты, Панайота, так устанешь прятаться во тьме, где не слышно ничего, кроме твоего собственного голоса в голове, что захочешь умереть, и захочешь этого так сильно, как Шахерезада хотела выжить. Вот тогда и настанет тебе пора рассказать свою историю.

V. На пороге утраченного города

Когда умолкнут колокола

Возвращение Хильми Рахми наполнило сердца всех – даже Мюжгян, несущей траур по Хусейну, – беспредельной радостью. С того самого утра, как полковник в новенькой военной форме появился на улице Бюльбюль на лоснящемся вороном коне, в доме не стихая звучали и смех, и рыдания, и молитвы.

Но праздник пришел не только на улицу Бюльбюль – все турецкие кварталы охватил дух веселья. Везде, от Конака до моста Караван, жители вывешивали красные флаги с белыми полумесяцами и звездой[133]133
  До 1923 года на турецком флаге были три полумесяца и пятиконечная звезда. – Примеч. ред.


[Закрыть] на своих домах и лавках, уличные фонари украсили алые ленты, и такие же ленты перехватывали шею лошадей, запряженных в экипажи. Дети в праздничных одеждах распевали на улицах песни и танцевали; женщины, обратив ладони к небу, благодарили Аллаха за «спасителя Мустафу Кемаля», обнимались, расцеловывали друг друга в щеки и плакали. Узкие, кривые улочки вокруг кладбищ заполнялись пронзительными звуками зурны и оглушительными ударами барабана. В богатых домах из граммофонов лилась музыка; юные девушки усыпали розами путь военных, шествовавших по проспекту Хюкюмет.

Трехлетняя греческая оккупация закончилась, Измир снова принадлежал им!

Сюмбюль надела припрятанное в сундуке лиловое шелковое платье. Впервые за долгие годы она снова проснулась в объятиях мужа. Ее Хильми Рахми сильно исхудал и слегка постарел, но, невзирая на усталость, он все еще оставался сильным, здоровым мужчиной, что и доказал, несколько раз за ночь предавшись любовным утехам. Такое было только в первые дни после их свадьбы!

Хоть Сюмбюль и пыталась скрыть обуревавшее ее счастье, не желая причинять лишнюю боль Мюжгян, потерявшей мужа, всем женщинам в доме, от няньки Дильбер до Макбуле-халы, хватило одного-единственного взгляда на нее, буквально впорхнувшую на кухню, чтобы понять, что за ночь она провела. Ее светлые волосы развевались за спиной, щеки порозовели, как после хаммама, а прозрачные глаза светились глубоким спокойствием. Стоило только Сюмбюль подумать о Хильми Рахми, вспомнить его великолепную темно-зеленую форму, как тут же отголоски ночного наслаждения разносились по телу сладким трепетом, а лицо невольно расплывалось в улыбке.

Прошлой ночью, когда Сюмбюль помогала ему раздеться, Хильми Рахми рассказал, что форму им раздали перед самым вступлением в город – это был подарок офицерам Мустафы Кемаля-паши. Пошивом и отправкой формы на фронт занималась одна из левантийских семей, проживавших в Борнове. Сапоги, достававшие до колена, были такого же смоляно-черного цвета, как и феска, а шелковый ворот – такой же красный, как и вышитые на феске звезда и полумесяц. Швы на кителе были отменные, все пуговицы – на своих местах. А еще Хильми Рахми никак не мог нахвастаться лошадью, которую ему подарили итальянцы. Как ребенок, получивший награду в конце сложного экзамена, он говорил о победоносном появлении в Измире, словно позабыв об изнуряющих и голодных годах войны.

– Ты бы видела, Сюмбюль, как мы входили в город: впереди капитан Шерафеддин, а следом мы на наших красавицах-лошадках! Мы всему миру показали, какая у нас дисциплинированная армия. Турки ни единой вольности себе не позволили. Христиане разбегались при виде нас, а мы их успокаивали: «Не бойтесь, не бойтесь!» Вот прибудет в Измир Мустафа Кемаль-паша, ты сама увидишь, как хорошо он вымуштровал жителей горных деревень – превратил их в настоящую армию, и эта армия победила неверных. Сюмбюль, милая моя, мы создадим совершенно другую страну. У Кемаля-паши грандиозные планы. Мы тоже наконец станем европейской державой. Я буду возить тебя в ресторан Кремера и на танцы в Корделио. Тебе уже не придется сидеть в уголке и тихонько пить пиво, не придется закутываться в накидку – ты наденешь открытое платье и сможешь потанцевать вволю. Чего ты голову наклонила? Думаешь, я не знаю, что тебе тоже хочется наряжаться как европейки и веселиться. Давай-давай, вставай, сейчас покажу тебе, как мы будем танцевать! Ну же, вставай!

Крутясь на кухне, Сюмбюль тихонечко мурлыкала игравшее в тот год во всех кафе и ресторанах «Танго дю реве»[134]134
  «Танго мечты» (фр.).


[Закрыть]. Затем запела «Измирские тополя». Приоткрывая крышки одну за другой, она заглядывала в пыхтевшие на очаге котелки: готовился праздник в честь возвращения Хильми Рахми и освобождения Измира, на него даже свекор, Мустафа-эфенди, приехал из Борновы.

Из окна доносились голоса сыновей. Мальчики, в шароварах поверх сапог, ждали Сюмбюль у калитки, ведущей из двора на улицу. Набросив накидку, она вышла из дома.

– Мама, ты ведь тоже пойдешь с нами? – радостно закричал Доган. – Ты ведь тоже хочешь увидеть Мустафу Кемаля?

Сюмбюль наклонилась и поправила младшему сыну широкий красный пояс – он подвязался им в честь праздника. Под феской красовался венок из цветов.

– И кто же надел тебе этот венок? – спросила Сюмбюль, ласково улыбнувшись.

Но Дженгиз, выпучив свои зеленые глаза, – такие же, как у Сюмбюль, – не дал брату и рта открыть:

– Это Зивер. Он и себе сделал. А я не стал надевать: вот еще, мужчинам цветочки носить.

Мальчик выжидающе смотрел на мать, желая услышать слова одобрения. Сюмбюль, выпустив так и льнущего к ней младшего, окинула Дженгиза внимательным взором. Бордовая феска, сидевшая на бритой голове, была великовата – наползала на торчащие уши. Дженгиз совсем не походил на отца: он был низенький и полноватый, а его большие зеленые глаза смотрели на мир каким-то вялым взглядом. Но разве это имеет значение? При виде сыновей сердце Сюмбюль всегда наполнялось любовью. А сейчас ей хотелось взять их на руки, как она делала, когда они были еще малышами.

– Ну-ка, дайте я вас обниму. Сегодня у нас самый счастливый день!

– Да, наш папа вернулся, – отчеканил Доган, как выученный наизусть урок. Услышав нотки равнодушия в голосе младшего сына, Сюмбюль вспомнила, что он толком-то и не знал отца. В год, когда родился Доган, как раз и начались скитания Хильми Рахми по фронтам – мальчик рос без отца.

– Не поэтому, дурачок, – резко проговорил Дженгиз. – Сегодня Мустафа Кемаль-паша приезжает в Измир. Сегодня день независимости, Поэтому-то все так и радуются. Это мама сказала. Ведь так, мамочка?

Дженгиз подергал ее за накидку и снова спросил:

– Ты ведь тоже пойдешь на Гази[135]135
  Основатель современного турецкого государства, первый президент Турецкой Республики Гази Мустафа Кемаль Ататюрк родился в семье таможенного служащего Али Рызы-эфенди. Когда он учился в начальном военном училище «Аскери-Рюштийе», к его имени Мустафа добавилось прозвище Кемаль, что означает «совершенство». За победу в битве при Сакарье (24 августа – 16 сентября 1921 г.) он получил титул Гази – «непобедимый». А фамилией Ататюрк (букв. «отец турок») его наградило Великое национальное собрание Турции в 1934 году. – Примеч. ред.


[Закрыть] посмотреть?

– Конечно, пойду, сынок. Я тоже хочу его увидеть. Мы все вместе пойдем: и папа, и тетя Мюжгян с дочками, и Зивер с няней Дильбер, и, может быть, даже тетя Макбуле. Мы ждем, когда дедушка с папой допьют кофе. Хочешь, сбегай-ка к ним, посмотри, не готовы ли они.

Доган цокнул языком, выражая нежелание куда-либо идти, и в этот самый момент на улице разразилась суматоха. Женщины визжали, барабаны били, дети скакали возле барабанщиков с криком: «Он едет, он едет!» Дженгиз бросился к калитке.

– Мама, Мустафа Кемаль-паша уже почти здесь, идемте.

Открылась дверь мужской половины дома. Сначала вышел Мустафа-эфенди, опираясь на трость, за ним – Хильми Рахми. Стоило только Сюмбюль увидеть своего мужа в безупречно сидящей форме, с портупеей и прицепленной к поясу саблей, как на ее лице снова расплылась глупая улыбка. И все внутри затрепетало так, будто она была не тридцатипятилетней женщиной, а пятнадцатилетней девчонкой.

В этот же момент из кухни выбежали дочери Мюжгян, а с ними Дильбер. Сама Мюжгян в последний момент передумала и сказала, что останется дома с Макбуле-халой. Сердце ее обливалось кровью, какое уж тут веселье? Чтобы не бросать женщин одних в доме, решили, что с ними останется Зивер. Когда он это услышал, его и без того темнокожее лицо потемнело еще больше. Хильми Рахми, садясь на привязанную во дворе черную ухоженную лошадь, сжалился и пообещал отвезти его в Конак посмотреть на Кемаля-пашу позже.

И вот они все влились в толпу, двигавшуюся по улице Ики-Чешмелик в сторону Конака под сопровождение барабана и зурны. Хильми Рахми припустил лошадь и занял свое место среди всадников, торжественным строем выстроившихся по обе стороны моста Караван, через который в город должен был въехать Мустафа Кемаль-паша.

На улицах, ведущих вниз от заполоненного людьми проспекта Хюкюмет, было не протолкнуться. Мустафа-эфенди махнул рукой, мол, дальше у него сил не хватит, и тяжело опустился на табуретку перед одной из украшенных красными флагами лавочек на рынке Кемералты. После смерти Сыдыки он сильно постарел. Сюмбюль сказала детям остановиться: нехорошо было бросать дедушку и идти на набережную без него. Дженгиз нахмурился и бросил взгляд на противоположный тротуар, где стояли мужчины. Эх, коли так, хоть туда перейти бы, а то с этого места даже проспекта не видно.

Мимо, размахивая флагами, прошли ученицы школы для девочек в черных платьях. Учительницы, укутанные в длинные черные накидки, следили, чтобы никто не выбивался из строя. Завидев на тротуаре мальчишек из своего квартала, так же, как и он сам, разодетых в пиджаки да брюки, с бордовыми фесками на головах, Дженгиз, не сказав матери ни слова, скользнул в толпу девчонок и перешел на противоположную сторону.

Но его маневр не ускользнул от внимания Сюмбюль – она тут же протиснулась между стоявшими перед ней женщинами и нашла место, откуда могла наблюдать за сыном. Доган, испугавшийся шума толпы и боя барабанов, уцепился за юбку матери. А дочери Мюжгян не растерялись и вышли в самый перед: они принесли с собой корзины цветов и приготовились осыпать ими дорогу перед процессией. Сюмбюль заметила, что у девочек на платках приколоты изображения Гази-паши. Темный лоб Дильбер блестел от пота как зеркало. Сюмбюль протянула ей вынутый из сумки веер, а сама промокнула лицо краем своей гранатового цвета накидки.

Когда на проспекте наконец показался кортеж, состоявший из пяти автомобилей, в одном из которых сидел Мустафа Кемаль, толпа радостно заревела. Дженгиз с другими мальчиками стояли к дороге ближе всех. И вот новехонькие, блестящие автомобили, украшенные оливковыми ветвями, уже едут мимо них. Дождем полетели розы. Толпа в один голос заскандировала: «Да здравствует Гази Мустафа Кемаль-паша!»

Кемаль-паша ехал на заднем сиденье в самом последнем автомобиле, но из-за голов впереди стоящих женщин и выстроившихся с обеих сторон дороги кавалеристов с бряцающими саблями Сюмбюль его не увидела. И все равно сердце ее исполнилось радостью, гордостью и надеждой. Она посмотрела в пронизывающие голубые глаза портрета, нарисованного акварелью на огромном листе картона, который несли юные девушки. Какой же он красивый! Стоявшие впереди женщины, которым выпала честь увидеть его вживую, перешептывались:

– Надо же, как похудел, щеки впали, и все равно выглядит великолепно.

– Целый месяц и сам не пьет, и военным не позволяет.

Старики позади толпы, обратив руки к небу, молились за здоровье и благополучие Мустафы Кемаля, благодарили Аллаха за обретенную независимость.

Доган, так и не увидевший Кемаля-пашу, из-за того что мать не подняла его на руках, прекрасно знал, что брату-то с противоположного тротуара посчастливилось наблюдать за всем с самого лучшего ракурса. Мальчик расплакался от обиды.

Мустафа-эфенди сидел позади женщин, ссутулив спину и оперевшись на трость. Сюмбюль волновалась, как бы ему не стало плохо из-за жары, толпы и шума. Кортеж из черных блестящих автомобилей направился дальше к набережной, она дала знак Дильбер, чтобы та взяла девочек и Дженгиза, а сама, придерживая за руку, помогла свекру встать. Всю дорогу, пока они поднимались по проспекту Хюкюмет к улице Ики-Чешмелик, Дженгиз, недовольный, то и дело дергал мать за накидку. Он хотел проводить кортеж до самой набережной. Женщина отчаянно искала глазами Хильми Рахми среди всадников, но безрезультатно. Выдернув из рук Дженгиза свою накидку, она сказала:

– Сынок, дедушке плохо, давай отведем его домой, а потом вы с Зивером спуститесь на набережную, хорошо?

Сын в ответ пнул лежащий перед ним камень.

Когда сквозь толпу опьяненных победой людей они добрались наконец до дома на улице Бюльбюль, то обнаружили во дворе Хильми Рахми. Он был чем-то сильно расстроен, лицо потемнело. Отдал лошадь Зиверу и направился к двери. Дженгиз всю дорогу представлял, как расскажет отцу о том, что встретился с Кемалем-пашой взглядом, а тут осекся. Но все-таки набрался смелости и подбежал со словами:

– Папочка, я видел Кемаля-пашу. И он меня. Он мне прямо в глаза посмотрел. Глаза у него голубые-голубые, как море. И еще он так брови хмурил, как учителя в школе. Очень серьезный!

Хильми Рахми, отодвинув в сторону сына, ушел в мужскую часть дома. Едва сдерживая слезы, мальчик бросился к матери. Сюмбюль, и сама немало встревоженная этой мгновенной переменой в муже, обняла его и успокаивающе зашептала:

– Папа просто вспомнил погибшего дядю Хусейна. Пусть он немножко отдохнет, а потом расскажет тебе о Кемале-паше. Ну-ка, беги попроси Зивера, пусть отведет тебя на набережную. И девочек тоже обязательно возьмите с собой. Не пропустите речь Кемаля-паши. Внимательно слушай. Затем мне слово в слово расскажешь, договорились? И не забудь свой флаг.

Проводив Зивера с детьми, Сюмбюль с облегчением выдохнула. Погода стояла жаркая. В ушах звенело: наверное, солнцем напекло. Она поднялась в женскую часть дома, не заглядывая на кухню, прошла в зал, сняла накидку и обувь и прилегла на диван.

Мамочка, а дядю Косту папа тоже застрелит?

Услышав это, Сюмбюль вздрогнула. Она совсем забыла о младшем сыне, который в дальнем углу комнаты бился на мечах с воображаемыми врагами.

– Что случилось, Доган? Ты с чего это вдруг взял? – встревоженно спросила она.

Даже с дивана Сюмбюль увидела, как глаза мальчика наполнились слезами. Она запереживала: неужели хромой торговец сладостями Коста, каждый день проходящий мимо мечети с зелеными, оранжевыми, желтыми и красными леденцами-петушками на палочке, мог сделать что-то плохое Догану?

– Ну-ка, иди ко мне, сынок. Тебя дядя Коста обидел? Доган, топая по ковру босыми ногами, подбежал и сел рядом с матерью. В глазах его стояли слезы, из носа текло. Сюмбюль вытащила платок, спрятанный за пазухой, и вытерла сыну нос. Затем приподняла руку, мягко обтянутую лиловым шелком платья, и мальчик, точно котенок, сразу нырнул ей под мышку, как будто там и был.

– Доган, милый мой, скажи, а почему ты вдруг решил, что папа будет стрелять в дядю Косту?

Рядом с матерью Доган чувствовал себя в безопасности.

– Дженгиз сказал, отец всех гяуров пристрелит. Я спросил про дядю Косту – он ответил, что и его тоже. – Мальчик обратил лицо к матери. – Мамочка, ты, пожалуйста, скажи папе, чтобы он в дядю Косту не стрелял. Дядя Коста меня всегда сахарным петушком угощает.

Он снова уткнулся матери под мышку и заплакал. Сюмбюль решила как следует отшлепать Дженгиза, когда тот вернется домой. Но тут же подумала, что старший сын, должно быть, просто слишком опьянен победой, поэтому так и сказал. Ее материнское сердце смягчилось.

– Сынок, Дженгиз просто пошутил. Твой отец убивал врагов, а в мирных людей он никогда стрелять не будет. Слава Всевышнему, война закончилась и мы победили. Врагов, занявших наши земли, мы отправили восвояси, и теперь заживем как прежде. И дядя Коста тоже будет жить здесь и будет угощать тебя сахарными петушками.

– Мама, а дядя Коста гяур?

Сюмбюль наклонила голову и прижалась носом к каштановым волосам сына. Помятые феской локоны пахли так же, как наволочки на подушках, – лавандой и мастикой. Женщина крепко-крепко обняла маленькое тельце сына и принялась покрывать поцелуями его головку, до тех пор пока мальчик не завозился.

С улицы доносился звон посуды, которую Дильбер с Мюжгян выставляли на стол в тени каштана. Сюмбюль откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Что делал Хильми Рахми один в мужской половине? Какая заноза впивалась ему в сердце даже в этот счастливый день? Почему никак не давала ему покоя? Или же его душа не желала этого покоя? Да нет, не может быть. Она-то чувствовала себя наевшейся кошкой после вчерашней ночи, проведенной с мужем. Да разве только в ночи дело? Освобождение турками Измира, приход к власти Мустафы Кемаля, человека с такими передовыми взглядами, – все это наполняло сердце гордостью, радостью и волнением. Хильми Рахми сказал, что и они, как европейские супружеские пары, будут ходить на балы, будут танцевать. Сюмбюль не верила, что этому суждено сбыться на ее веку, но мысль, что в мечтах мужа они вместе танцуют на европейский манер, очень радовала ее. Она вспомнила, как играла на пианино в родном доме в Пловдиве, а ее родители танцевали вальс.

Доган, шагавший пальцами по ее животу, воображая, будто это солдаты, пробурчал:

– Я очень проголодался. Можно мне добавку печеной айвы, если останется?

После вечернего призыва к молитве вся семья собралась за столом под каштаном. Ужин проходил в молчании, которое вполне соответствовало настроению Мюжгян. Праздничная суматоха в их квартале лишний раз напоминала женщине о том, что ее муж погиб даже не от рук неверных, а во время боев с армией султана – тот бросил ее против борцов за свободу, кемалистов. Крики радости и победные возгласы не облегчали боль потери, а лишь усиливали ее. Теперь, когда погиб муж, от ярого патриотического настроя, который Мюжгян сохраняла на протяжении всей войны за независимость, остался один пшик – какое ей дело до страны, если ничто не могло заполнить и уголка огромной пустоты внутри нее? Как она могла почувствовать себя единым целым с этими глупыми людьми, которых даже не знала, если лишилась самого ценного – части ее самой, Хусейна? Ради чего погиб ее муж? Не стихавшее на улице веселье усиливало тоску и злость Мюжгян.

Солнце село, и в опустившихся сумерках ветер принес аромат роз. Дильбер зажгла газовые лампы, подвешенные на ветки каштана. С улицы по-прежнему доносились звуки барабана и зурны, из открытых окон домов звучали граммофоны: марши, народные песни тюркю и даже танго и оперетты – все мешалось в один гвалт. Иногда со стороны Ики-Чешмелик проходили парни, выкрикивая победные лозунги. Компании, сидевшие на стульях перед своими домами, то ругались на молодых людей, то им аплодировали.

Улицы манили весельем, и мальчишки вмиг опустошили тарелки, как будто соревнуясь, только бы поскорее выйти из дома. Пока Дильбер подавала кофе, Сюмбюль хотела было, как обычно, отпустить сыновей под присмотром Зивера, но Хильми Рахми не позволил. Мальчики разочарованно, но все еще с надеждой заглядывали матери в глаза, а Хильми Рахми с Мустафой-эфенди ушли пить кофе в мужскую половину дома.

Сюмбюль чувствовала, что царившая за столом тишина вовсе не была данью уважения погибшему Хусейну, – что-то случилось. Она не уступала просьбам и уговорам сыновей.

– Вы своими ушами слышали, что отец не разрешил. Что я могу сделать?

Допив кофе, Сюмбюль поднялась в спальню. Хильми Рахми, уже в своих длинных черных сапогах, надевал портупею. Куда это он на ночь глядя? Сердце заколотилось от страха. Муж был темнее тучи. Он подошел к зеркалу, поправил красный ворот и пригладил усы. Сюмбюль переставила лампу с изголовья кровати на столик возле зеркала.

– Я запретил отцу возвращаться. И уже отправил сообщение мадам Ламарк. Она сейчас в доме дочери. Оказывается, у себя в Борнове мадам распустила всю прислугу, кроме моего отца. И где это видано, чтобы старик охранял дом? Он, конечно, упирался, но в итоге согласился.

– Ты все правильно сделал. Пусть побудет с нами, отдохнет. Сегодня у него выдался тяжелый день. Я в какой-то момент испугалась, что ему станет плохо. А почему мадам Ламарк вернулась в город? В Борнове небезопасно? И что происходит в европейских кварталах?

Стоя у зеркала, Хильми Рахми достал из кармана гребень слоновой кости и зачесал назад светло-каштановые волосы. Сюмбюль взяла с сундука черную феску и протянула мужу. Надев ее, он вынул из кармана кителя часы на цепочке и посмотрел на них.

– Сейчас везде неспокойно. Я слышал, что вчера в Борнове случилась небольшая перестрелка, впрочем с нами никак не связанная. Греческие военные между собой воюют, сводят старые счеты. Роялисты против сторонников Венизелоса. Нам до этого теперь никакого дела. Я был недавно у начальства – мне надо уйти еще на несколько дней. А ты присмотри пока за отцом. И не вздумайте выходить за пределы квартала, пока я не вернусь. Или лучше отправь-ка Зивера на рынок, пусть купит провизию на неделю, а вы не выходите из дому.

– Но… – начала было Сюмбюль, прекрасно зная, что не сможет удержать детей дома, когда на улице такой праздник. Да и город ведь теперь в руках турецких военных, а значит, все в безопасности. К чему все эти осторожности? Да и к тому же она еще не насытилась вдоволь временем, проведенным с мужем, – неужели опять оставаться одной? Глаза женщины наполнились слезами.

– В доме есть оружие?

Сюмбюль шмыгнула носом. За столько лет она не проронила ни слезинки, все вытерпела, но вот теперь в присутствии мужа стала вдруг хрупкой и беспомощной. Ей было стыдно. Отвернув голову, она сказала:

– В колодце двустволка. И старый греческий маузер. Когда мы с женщинами остались одни, твой отец принес еще русский наган. Его мы тоже спрятали. Это все, что есть. Остальное Хусейн забрал.

– Патроны есть?

– Есть немного. Ради бога, Хильми Рахми, скажи, что происходит? Нам что-то угрожает? Греческие солдаты нападут на наши дома? Но они почти все уплыли. Или в городе еще кто-то из них остался? Или, может, перед тем как убраться отсюда, они и здесь все поджечь хотят?

Хильми Рахми с любовью посмотрел на стоящую перед ним жену в лиловом шелковом платье. В приглушенном свете лампы Сюмбюль показалась мужу феей-пери: белые кудри рассыпались по плечам, зеленые глаза испуганно распахнуты. Она была даже красивее, чем представлялась ему в мечтах. В сердце кольнуло от мысли, что эту ночь он проведет не с ней. Однако, выпрямив спину, Хильми Рахми напомнил себе, что в первую очередь он – военный. Защищать город – его задача. Нуреддин-паша, наверное, поэтому и собирает офицеров. Размахивая рукой, он попытался отогнать от себя мрачные мысли. Надел лежавший на сундуке коричневый кожаный пояс и, обняв жену, произнес:

– Не угрожает. Пока мы в этом городе, вам ничего не угрожает. Никто не сожжет наш прекрасный город, не нападет на наши дома. Все будет по-прежнему.

Они вместе спустились во двор. Улицы наконец затихли, на город опустилась ночь. Во всей красе из-за Кадифекале поднималась полная луна – скоро залив будет серебриться. Двор наполнял густой аромат жимолости, весь день припекаемой солнцем. Сюмбюль провела рукой по душистым цветам, вьющимся по стене. Хильми Рахми, держа лошадь за поводья, внимательно осматривал темный двор.

– Когда я уйду, на всякий случай закрой калитку на засов. Я-то знаю, как ее снаружи открыть. Достань из колодца двустволку и отцовский наган тоже держи наготове. А если кто-то захочет у нас спрятаться, никого в сад не пускай, пусть даже из соседей.

Глаза Сюмбюль округлились от удивления:

– Что, даже детей и женщин?

Хильми Рахми не ответил, и в голову Сюмбюль пришла новая догадка:

– А может, ты боишься, что это наши военные станут нападать на дома и устраивать бесчинства? Но ведь Кемаль-паша грозил смертной казнью любому, кто покусится на жизнь или имущество христианского населения. Кто же решится так рискнуть?

Зло сдвинув брови, Хильми Рахми провел рукой по лоснящемуся боку лошади. У него так и не повернулся язык сказать, что днем, после обеда, у пристани Конак убили одного из самых почитаемых священников греческой православной общины – митрополита Хризостома: пожилому мужчине выкололи глаза цирюльническими ножницами, отрезали нос и уши, затем, почти бездыханного, показательно протащили по улицам и, наконец, выбросили труп за городом.

Хильми Рахми перевел взгляд на полную луну, сиявшую в небе. Умолчал он и о том, как на фронте у солдат, обессилевших от голода, взращивали мечты: в отместку за испытанные страдания они будут уничтожать имущество богатых гяуров. Какое же отвращение вызывали у него старшие по званию офицеры, холодными ночами рассказывавшие молодым парням, что грелись у костров, о красоте и развратности гяурок, живущих в Измире. Они обещали им, что после победы парни смогут делать с этими гяурками все, что захотят.

Лошади не терпелось пуститься в путь. Она тихонько заржала, словно высказывая недовольство. Разбросанные по звездному небу, плыли вслед за ветром к морю облака.

– Никто, конечно, никто.

– Но…

– Сюмбюль, послушай, ты должна сделать все в точности так, как я сказал, ради наших детей. Прошу, доверься мне и не задавай вопросов.

Сюмбюль, опустив голову, смотрела на длинные тени в саду под луной, а Хильми Рахми вышел на улицу, одним движением вскочил на лошадь и, потянув за поводья, развернул ее в сторону еврейского квартала; даже не взглянув напоследок на жену, он скрылся за кладбищем.

Запирая ворота, Сюмбюль чувствовала, что уже ничего не будет как прежде. И вдруг она поняла, что именно, затаившись занозой в сердце, беспокоило ее весь день. С тех самых пор, как она новоиспеченной невестой приехала в Измир, в то воскресенье впервые не звонили колокола городских церквей.