Текст книги "Молчание Шахерезады"

Пальцы ангелов

Я лежала на влажной мягкой земле в темном саду. Нежные пальцы легко касались моего лица. Я попала в рай. Он, так же, как и мой утерянный город, благоухал жимолостью и шелковицей. На медном небе, проглядывавшем сквозь густую листву, сверкали звезды.

Улыбнувшись им, я закрыла глаза.

Мой дух расходился вибрирующими волнами, я превращалась в единое целое со всем, к чему прикасалась. Так значит, душа покидает тело не так, как описано в Священном Писанин: она не взлетает к небесам, а выходит, расширяясь кругами, подобными тем, что расходятся по воде от брошенного камня. Травы, цветы, черви, извивающиеся в земле под моим умирающим телом, воробьи на ветках шелковицы, скрывающей звезды, и корни деревьев, уходящие в глубь земли… Какого бы живого существа ни коснулись ширящиеся волны моей души, их встречали такие же вибрации, и они сливались в единое целое.

Когда я была ребенком, старшие братья, бывало, подбрасывали меня в воздух и ловили. В такие моменты у меня перехватывало дыхание. Я боялась, но при этом хотела еще. Такое же двойственное чувство охватило меня и сейчас, когда моя душа покидала тело: мне было страшно, и я изо всех сил цеплялась за жизнь, но в то же время я испытывала небывалую легкость и ощущала абсолютное доверие к этим мягким рукам.

Нежные ангельские пальцы гладили мое лицо. Их прикосновения напоминали таящую во рту теплую халву. Наверное, рай был садом жимолости, потому что пальцы у ангелов пахли как медовый цвет этого растения.

Губы слаще сахара коснулись мочки моего уха, я хихикнула.

– Принцесса… Принцесса, открой глаза… Принцесса Шахерезада, проснись. Проснись и расскажи мне сказку!

Я попыталась открыть глаза. Старшие братья когда-то называли меня принцессой. Принкиписа, принкиписа. Видимо, это они пришли меня забрать. Мне досталась лучшая из смертей, как же мне повезло! Я бы хотела сказать моей милой маме, что нет нужды горевать. Сними свои черные одежды, мама, мои братья пришли за мной из рая. Я подняла руки.

Где-то на краю рая хлопнула дверь.

Мое сознание вдруг наполнилось сильной, тяжелой болью, исходившей от моих собственных рук. Я попыталась подняться.

– Доган! Доган!

Вдалеке кричала женщина. Я хотела сказать ей, что бояться нечего. Если бы человек при жизни всего один раз испытал смерть, то ни один из его последующих дней не был бы омрачен страхом гибели.

Жизнь – лишь сон, короткий отдых от реальности. Смерть же и есть единственная реальность.

– Доган, иди быстро сюда!

Сладкие губы, касавшиеся моего уха, исчезли. А я ведь собиралась рассказать сказку. Сказку о королеве Смирне и ее коне. Вместо тихого шепота я услышала стуки и шаги. Медное небо, скрытое листвой, теперь было заслонено чем-то еще. Я попыталась пошевелить головой.

– Доган, зайди в дом и смотри не выходи!

Это крикнула та же женщина. Только теперь она была намного ближе. Волны моей души расходились все дальше, вот они коснулись и волн той женщины, смешиваясь и объединяясь, как смешиваются и объединяются воды двух рек. Я уже любила эту незнакомку. Вот бы исчезла эта штука, мешавшая мне ее увидеть. Я услышала, как щелкнуло ружье.

Проснулась я уже не в раю. Я лежала на диване. Ноги, руки, шея – все горело от боли, но сильнее всего ныло сердце. Значит, вот какую боль испытывает человек, приходя в эту жизнь. Неудивительно, что, появившись на свет, мы первым делом плачем. Я застонала.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – произнес кто-то. Я увидела белокурого ангела. Он наносил мне мазь на руки.

Этот мир был слишком жарким и причинял жуткую боль.

Пусть меня отнесут обратно в сад. Я хочу снова поскорее умереть. Там меня ждут братья. Я все еще чувствовала те легкие прикосновения маленьких ангельских пальчиков к моим щекам. Может, рай еще не так далеко? Может, если постараюсь, я смогу выскользнуть из этого старого, обгоревшего платья и снова, растекаясь по миру волнами, смогу почувствовать единство и целостность.

Шепот. Шепот.

– Мамочка, это же Шахерезада, правда? Из сказки «Тысяча и одна ночь», которую нам рассказывала няня Дильбер? Сестра Дуньязады. Смотри, и волосы, и ресницы, и глаза точь-в-точь как у нее. Как думаешь, она расскажет мне сказку?

– Доган, сынок, Шахерезада сейчас спит. Пусть отдохнет немножко.

– Но когда проснется, расскажет, да? Мамочка, а Шахерезада обожглась? Почему у нее руки и ноги такие красные, как мясо?

– Ш-ш-ш!

Как потом мне сказали, на том диване я проспала ровно сорок дней и сорок ночей. Все это время Сюмбюль сидела возле меня, смазывала мои ожоги мазью. Каждое утро она ходила на набережную и расспрашивала про моих родителей. Но там ее встречали лишь пустые взгляды людей, чьи души высосало отчаяние.

Пока я спала, мой милый, прекрасный город с его переплетениями улочек сгорел. Моряки в открытом море принимали повисший над городом дым за огромную гору. От прежней Смирны остался лишь усыпанный пеплом призрак. В дальних странах новости об этом страшном пожаре, вместе с фотографиями, заняли собой первые страницы всех газет.

Когда огонь утих, набережная все еще была забита битком. Тысячи людей, которые всего неделю назад жалели несчастных, бежавших из родных деревень, и собирались приютить их под крышей собственных домов, теперь и сами лишились крова. Многое было утеряно в те дни: огромные состояния, плоды тяжелого труда и бесчисленные жизни. Позже прибыли корабли, забрали женщин и детей и уплыли обратно. А мужчин увели в горы, в центральные районы страны, и расстреляли. Усеянное трупами море и превратившийся в руины город – вот и все, что осталось.

Сорок дней и сорок ночей Хильми Рахми не появлялся в доме на улице Бюльбюль.

Маленький Доган по ночам выбирался из своей кроватки и ложился рядом со мной. А утром, проснувшись, босиком бежал на кухню и пересказывал увиденный сон:

– Шахерезада так хорошо рассказывает сказки, мама, если бы ты только слышала. Там есть королева и ее конь, а еще боги, и потом облако. Лошадь смеется, а облако разговаривает.

Город начали спешно отстраивать заново. Церковь Святой Екатерины, церковь Святого Димитрия, церковь Святого Трифона, наш квартал, улица Френк, Кордон с его неизменным весельем – все сгорело. Наши дома, пекарни, нашу маленькую площадь сровняли с землей, а сверху понастроили широченные бульвары и дороги. Не осталось никого из тех, кто называл этот город Смирной. В одну ночь исчезли сотни тысяч людей, живших здесь веками. А через сорок дней и сорок ночей о них уже все позабыли. Умолкли навеки церковные колокола. Прошлое помнили лишь бродившие среди руин призраки…

И я.

Говорят, когда Хильми Рахми спустя сорок дней и сорок ночей вернулся домой и, пройдя в женскую половину, увидел меня, лежащую без сознания на диване, он рухнул на ковер – тот самый, с вытканными рыбами и птицами, – и заплакал, как ребенок. Сюмбюль обняла его, расцеловала и успокоила. Очнувшись, я увидела их сидящими вот так в обнимку на полу и улыбнулась.

Они никогда не заводили даже разговора о том, как я попала в их дом, как в ту проклятую ночь смогла перебраться через запертую изнутри калитку и оказалась в их саду. А Хильми Рахми до конца своих дней хранил мою тайну. Их не заботили ни моя немота, ни мое прошлое – они просто впустили меня в свой дом и свое сердце.

В тот день я родилась заново.

И нарекли меня Шахерезадой.

Эпилог

Этим утром я впервые за долгие-долгие годы покинула свою башню, прошла по пахнущему теплым деревом коридору и вошла в комнату, которая некогда была моей.

Теперь здесь спит Ипек. Праправнучка Сюмбюль. Одним прекрасным днем она появилась на пороге дома с огромным рюкзаком за спиной и поселилась в этом запустелом особняке. Наследники никак не могли поделить его между собой, поэтому он просто ветшал и потихоньку разваливался от старости. Ипек выпроводила туркменку, которую нанял еще ее дедушка, чтобы она за мной ухаживала, и вот теперь Ипек сама и готовила для меня, намывала губкой мою иссохшую, как пергамент, кожу, а после натирала маслами. Мое молчание, которое других людей лишь смущало, она видела не как какой-то неисправимый изъян, а как траур, который я несла по всем тем, кого потеряла. Слова были ей не нужны – она, как Сюмбюль, и без них понимала, что у меня в голове. Более того, у нее были точно такие же светлые волнистые волосы, полные розовые щеки и чуть раскосые зеленые глаза, как у Сюмбюль. Но она этого не знает, потому что не осталось больше в этом мире никого, кроме меня, кто еще помнил Сюмбюль. За всю жизнь никто ведь и не подумал отвести ее в ателье и сделать хоть одну-единственную фотографию.

И вот теперь мы живем с Ипек вдвоем под обветшалой крышей Особняка с башней.

Нежный сентябрьский свет сочится сквозь закрытые ставни, падая на спящую девушку. Ее золотистые локоны разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, она едва слышно посапывала, в плену своих прекрасных снов. Я села на краешек кровати, держа в руках пухлую тетрадь в кожаной обложке. У изголовья я увидела все ту же старую тумбочку из дерева грецкого ореха, оставшуюся от прежних хозяев дома. Ни внуки Сюмбюль и Хильми Рахми, ни праправнуки почему-то так и не озаботились сменой мебели. Поэтому в спальне Ипек по-прежнему стоял все тот же гарнитур из орехового дерева: массивная кровать, шкаф и шифоньер. И запахи, наполнявшие комнату, были все те же – они словно переносили в прошлое. И кто только сказал, что вещи не умеют дышать?

Приоткрыв свои зеленые глаза и увидев меня, Ипек улыбнулась, даже не оторвав головы от подушки, как будто я каждое утро спускалась из своей башни, чтобы разбудить ее.

– Доброе утро, тетя Шахерезада! – Все дети в этом доме, начиная еще с маленького Догана, почему-то называли меня тетей. – А что это у тебя за тетрадь?

По-прежнему лежа в постели, она протянула руку.

Я отдала ей тетрадь с пропитавшимися чернилами страницами и поднялась с кровати. С самого дня нашей последней! встречи с Авинашем Пиллаи я писала без остановки. Не знаю, правда, уж не преувеличиваю ли я собственные заслуги: скорее это не я писала, а слова, рождавшиеся из моего глубокого молчания, сами собой лились на бумагу. С того дня прошло уже сорок лет. Для кого-то этот срок покажется вечностью. Но для тех, кто, как я, прожил на этой земле уже целый век, сорок лет – это всего лишь миг, такой же короткий, как и эта история.

Сначала Ипек открыла тетрадь без особого интереса, но теперь пальцы ее скользили по строчкам взволнованно и с любопытством. Приподнявшись и облокотившись на подушку, она переворачивала страницы, повествование на которых велось на трех разных языках и четырех алфавитах. Она пыталась прочитать написанное, иногда запиналась, возвращалась назад, качала головой и неверяще смотрела на меня. За эти сорок лет тетрадь и так уже порядком поистрепалась – только бы совсем не рассыпалась в ее не самых нежных руках.

– Что это, тетя Шахерезада?! Где ты научилась писать арабской вязью?[145]145
  В 1928 году в рамках реформы турецкого языка, начатой первым президентом Турецкой Республики Мустафой Кемалем Ататюрком, был принят алфавит на основе латиницы, пришедший на смену арабской письменности.


[Закрыть] А это что за буквы? Неужели греческие? Ой, у меня же есть друг-грек. Он недавно сюда переехал. Можно я покажу ему тетрадь, чтобы он мне прочитал? Ах, а здесь ты по-французски написала – подумать только!

Сбросив покрывало и усевшись на простынях со сложенными крест-накрест ногами, она возбужденно ерзала. Но вдруг замерла. Случилось что-то странное. Она подняла свой аккуратный носик и втянула воздух, принюхиваясь. В комнате как будто был кто-то еще, кто-то чужой. Она махнула рукой перед лицом, словно пытаясь поймать луч света.

– Тетя Шахерезада?

– Не яври му?

Ее зеленые глаза широко распахнулись и теперь занимали собой чуть ли не все ее розовощекое личико, так похожее на лицо Сюмбюль; и ведь точно так же делала Сюмбюль, когда слушала истории про Эдит Ламарк, – она склоняла голову набок, как будто пыталась уловить какой-то звук, доносящийся откуда-то очень издалека.

– Тетя Шахерезада!

Ипек закричала так громко, что я вздрогнула. Со страхом обернулась и посмотрела в коридор. Ничего и никого. В этом огромном особняке, как и всегда, мы были только вдвоем. Неужели тот призрак, что мучал Сюмбюль, добрался и до нее? Боже упаси!

Девушка смотрела на меня как зачарованная.

Нет, она услышала вовсе не призрака.

– Тетя Шахерезада, ты разговариваешь! Ты разговариваешь! Ну, то есть… То есть вслух разговариваешь! Не про себя, а вслух. Это невероятно! Не-ве-ро-ят-но! Ты правда сейчас это сказала или мне почудилось, точнее, послышалось? Ну же, скажи еще что-нибудь!

Я нагнулась и посмотрела на свой живот, как будто Ипек только что сказала, что у меня там рога выросли. А после рука сама взметнулась к горлу. Голос? Неужели ко мне вернулся голос?

– О чем ты написала в этой тетради, что это за история? – повторила она свой вопрос, решив, видимо, что именно он и выпустил на волю голос, запертый в моем горле почти столетие.

Сначала ответ прозвучал в моей голове, но затем, подхваченный голосом, прозвучал вслух:

– Это, Ипеки му, сказка о юной девушке, которая в свои неполные восемнадцать лет успела трижды родиться. Теперь она твоя.

Рука моя все еще лежала на шее. Я с тревогой посмотрела в сторону коридора. Сердце мое стучало так бешено, что мне казалось, оно сейчас не выдержит и остановится. Я хотела, чтобы смерть нашла меня в моей башне, на моей полуоблупившейся кровати. Пророчество Авинаша должно было вот-вот сбыться.

Те люди, что спасли тебя и взяли под свое крыло, недаром нарекли тебя Шахерезадой. Знай, пока ты не расскажешь эту историю, смерть в твою башню не войдет.

Я бросилась было обратно к двери, спрятанной под разрисованными розами обоями.

Сложно в это поверить, но голос мой ни капельки не изменился! Может, из-за того что я столько лет им не пользовалась? Это был все тот же низкий, звучный голос еще не познавшей жизнь семнадцатилетней девушки.

Глаза Ипек распахнулись еще шире, и она, прижимая тетрадь к груди, вскочила с кровати. Одета она была в пижаму с овечками. Я успела наступить лишь на первую ступеньку лестницы, ведущей в мою башню, когда она схватила меня за руку.

Сверху по лестничному пролету лился такой знакомый мне свет, сопровождавший меня все эти годы в моем молчании. Игравшие на лице девушки тени делали его еще больше похожим на лицо Сюмбюль. И когда она заговорила, в голосе ее послышались те же решительность и материнская забота, которые всегда наполняли голос Сюмбюль.

– Нет, ты не можешь умереть! Нет-нет. Только не сейчас, когда к тебе наконец вернулся голос. Ты столько еще должна рассказать! Давай пойдем куда-нибудь и отпразднуем рождение твоего голоса. Хочешь, я отвезу тебя на Кордон? Посмотрим на море, позавтракаем, ты будешь рассказывать, а я слушать. Я вот как раз очень проголодалась. А ты? Нет, даже и не думай. Больше ты туда не вернешься. Подожди, я сейчас быстренько соберусь. Нет, теперь уж никакой башни. Подожди меня здесь, в моей комнате.

Она вывела меня в коридор, взбежала наверх и захлопнула спрятанную под обоями дверь. Посмотрела с недоумением на замок, который Хильми Рахми когда-то собственноручно повесил, а затем без тени сомнения защелкнула его, навеки запирая вход в башню. И умчалась в своей пижаме с овечками в ванную комнату.

Я легла на ту самую узенькую кровать, где когда-то по утрам, вернувшись из спальни Хильми Рахми, снова и снова вспоминала каждую секунду ночи, проведенной в его постели. Уткнулась носом в подушку, на которой остался аромат кожи Ипек: как и у Сюмбюль, кожа ее пахла жимолостью и корицей.

Ключ, который когда-то собственными руками вручил мне Хильми Рахми, по-прежнему висел у меня на шее, но я знала, что больше никогда не поднимусь в свою башню. Пусть немая Шахерезада ждет там своей смерти, а я, снова обретшая дар слова, вернусь к жизни.

И действительно, стоило только нам покинуть окружавший особняк сад и выйти на улицу, как я почувствовала, что от ладони Ипек, сжимавшей мое запястье, потекла жизнь, наполняя мои вены, проглядывавшие под истончившейся, сморщенной кожей. Над нами раскинулось бескрайнее голубое небо. С крыши особняка с криком поднялись чайки и полетели к морю, словно показывая нам дорогу. А следом за нами бежали кошки. Из переулков доносились звуки музыки и смех. Под ручку, мелкими шажками мы шли к набережной. И за нами вдруг увязался рыжий уличный пес с коротким хвостом.

– Я хочу услышать всю-всю историю с самого начала, – сказала Ипек, когда мы сели за столик.

Я же пыталась понять, где мы. Улыбчивый официант, тут же выставивший перед нами тарелочки с помидорами, оливками и разными сырами, сказал, что до этого здесь был кинотеатр «Тайяре», или, как его называли еще раньше, «Синема Паллас». В тысяча девятьсот двадцать третьем году здесь впервые вышла на сцену мусульманская женщина, теперь в ее честь на здании висела памятная табличка, а улица носила ее имя. Про «Театр-де-Смирне» он не знал.

Повернув голову, я со страхом взглянула на море. Сколько жизней оно поглотило, а цвет его от этого совсем не помутнел – все те же лазурно-голубые волны набегали на берег. Только солнце, казалось, палило еще беспощаднее и злее. В воздухе чувствовался легкий привкус угля. Перед нами прошли, пересмеиваясь, две девушки. С мороженым в руках. Юбки – выше колена, волосы распущены. Где-то вдалеке лилась веселая песня.

Официант что-то говорил, но Ипек не было до него никакого дела: она, проследив за моим взглядом, тоже любовалась видом.

– До чего же этот город прекрасен! Есть в его воздухе, в его ветре что-то такое, отчего любая печаль вмиг улетучивается и человек вспоминает о том, в каком чудесном мире он живет. Знаешь, что я думаю? Что бы ни случилось, дух этого города не убить. Сожгите его дотла, сровняйте с землей, выгоните всех его жителей и поселите на их место новых – а дух-то, этот дух свободы и радости, все равно останется прежним. Не так ли? Что ты думаешь?

На последних словах к глазам моим подступили слезы.

– Тетушка, дорогая, ты лучше прочитай мне все, что написано в твоей тетради, с самого начала. А куски на греческом и французском расскажи по-турецки. Голосу твоему надо разработаться.

Так вот, значит, оно как: нужно только появиться тому, кто пожелает услышать, голос сам и вернется!

Я открыла первую страницу и наклонилась поближе к Ипек. Ее глаза, унаследованные от Сюмбюль, с нетерпением смотрели на меня, словно передавая мне свою поддержку. Я надела очки, висевшие на шее на цепочке, откашлялась и поставила палец на первое слово первой строчки.

Но вдруг все вокруг охватили суета и движение. Ветер, до этого момента неизвестно где прятавшийся, точно верный пес, только и ждавший свиста хозяина, заслышав мой голос, вдруг вылетел из своего укрытия и пронесся над нашим столиком. Словно великан, не знающий собственной силы, он зашелестел страницами моей тетради, взметнул короткие юбчонки на проходящих мимо девушках, открывая их прелестные ножки, на которые тут же уставились поверх своих чайных стаканов мужчины, сидящие в соседнем кафе; официанты бросились ловить огромные зонты, чтобы они не улетели в море.

Ипек, придерживая рукой свою широкополую соломенную шляпу, встревоженно посмотрела на тетрадь: как же так, ветер-шалун взял и выдрал большую часть пожелтевших, потрепанных страниц!

Я махнула рукой, как бы говоря: «Ну и бог с ними». Сняла очки, оставив их свободно висеть на цепочке. Глубоко втянула пропахший йодом и водорослями воздух. Закрыла глаза. Голос, мой прежний, мой родной голос, низкий и звучный, доставшийся мне от Эдит, помимо моей воли вырвался из груди и коснулся прекрасного личика Ипек.

Рождение мое пришлось на прекрасный, окрашенный мягким оранжевым светом вечер, тот самый, когда шпион Авинаш Пиллаи прибыл в Измир.

Шел тысяча девятьсот пятый год по календарю европейцев.

Месяц сентябрь.

Ветер-озорник, все еще крутившийся рядом, подхватил следом за вырванными листами и мой голос – и понес его на запад и на восток, в самые далекие уголки земли, всем тем, кто жаждал услышать эту историю, а я, на берегу родных вод утерянного города, восстала, словно птица феникс, из пепла, оставшегося от той немой Шахерезады, и родилась заново.