Текст книги "Молчание Шахерезады"

На деревьях вдоль дорожки повесили лампы, горевшие розовым, желтым и лиловым светом. Через распахнутые настежь тяжелые железные ворота, над которыми красовалась фамильная монограмма NTC, въезжали машины и экипажи. Лошади, впряженные в экипажи, были породисты и ухожены, грива тщательно расчесана. Вышколенные слуги подавали гостям руку, помогая выйти. Дамы в роскошных платьях и прикрывавших обнаженные руки меховых накидках словно соблюдали определенную церемонию. Открывалась дверца, и сначала показывалась туфелька, следом, окутанная шелками и шифонами, пробиралась ножка, за ней – ручка, обтянутая перчаткой и унизанная кольцами с игриво поблескивающими бриллиантами. И когда взгляды всех разодетых во фраки мужчин, куривших сигары у мраморных колонн, были обращены на экипаж или машину, очередная прелестница наконец являла себя во всем великолепии.

Заметив в дверях зала Авинаша и Эдит, Эдвард в два шага своих длинных ног оказался рядом. Губы его, как это бывало при каждой встрече с Авинашем, растянулись в излишне широкой улыбке.

– Дорогая Эдит му, месье Пиллаи, добро пожаловать. Какая честь видеть вас здесь!

Он нагнулся и поцеловал Эдит руку, украшенную сверкающими бриллиантами.

– Спасибо за приглашение, Эдвард. Прекрасно выглядишь.

– Если кто и выглядит прекрасно, так это ты, дорогая Эдит. С годами ты становишься все краше и краше. Неужели добыла у колдуний эликсир вечной молодости?

Он наигранно подмигнул Авинашу. А Эдит тем временем осмотрела зал: штатские и офицеры самых высоких званий, роскошные дамы в платьях по последней моде, пьянящий аромат духов и приятный запах сигар. На возвышении в дальнем конце зала сидела в кресле, как на троне, Хелена Томас-Кук, мать Эдварда; она была занята тем, что протягивала руку для поцелуя все новым и новым гостям. В первую же секунду своим соколиным взглядом она выхватила фигуру Эдит из толпы и, конечно же, узнала ее, но сделала вид, что не заметила. Она до сих пор винила в неудавшейся судьбе сына эту избалованную соседскую девчонку.

– Как тебе мой новый образ? – Эдвард продолжал вести светскую беседу. – Я уже говорил тебе, что вернулся из Америки месяц назад?

– Должно быть, и стрижку ты именно там и сделал?

Коснувшись кончиками пальцев волос, зачесанных назад и блестевших от лимонной помадки, Эдвард нагнулся к Эдит, как будто собирался раскрыть ей какую-то тайну:

– Она называется «Валентино».

– Ах, как мило! Тебе сказать, что ты похож на него?[87]87
  Эдит имеет в виду актера Рудольфе Валентино, звезду немого кино. – Примеч. ред.


[Закрыть]

– Но ты сначала посмотри вот на это! – отмахнулся Эдвард.

Он подал знак рукой, и тут же возле него оказалась девушка с подносом, на котором рядами лежали сигареты разных марок. Черное атласное платье едва доходило до колен, и она, очевидно, стеснялась того, что все видели ее голые ноги. Чтобы не смущать девушку еще больше, Авинаш перевел взгляд на гремевший оркестр. Эдвард взял с подноса пачку и предложил гостям, а сам при этом улыбался, как шкодливый ребенок.

– И как вам? Матушка поначалу и слышать не хотела про этих cigarette girls. Но разве же плохо получилось? Мне хотелось привнести в жизнь этого дряхлого особняка хоть капельку американского духа. Вы обратили внимание, какие у них прически? Это я позаботился о том, чтобы их постригли. Веришь или нет, Эдит му, но сейчас в Америке уже никто не ходит с длинными волосами. Каттера деи ине Рири му?[88]88
  Так гораздо лучше, не правда ли, Рири? (греч.)


[Закрыть]

Девушка в коротком платье коснулась рукой не прикрытой волосами шеи: кажется, обнаженная шея смущала ее не меньше голых ног. Ей не терпелось скрыться с глаз. Когда молодой хозяин знаком отпустил ее, она чуть ли не бегом ушла туда, где стояли другие служанки в таких же коротких черных платьях.

Эдвард зажег Авинашу сигарету и кивком показал на двух темнокожих музыкантов в оркестре.

– С ними я познакомился в одном speakeasy[89]89
  Так назывались подпольные бары во времена действовавшего в США сухого закона.


[Закрыть] в Чарльстоне. Как эти двое играют! Просто невероятно! Непременно послушайте сегодня. Я привез их сюда специально на этот вечер. И да, вы понимаете, самое главное начнется после того, как матушка удалится спать. Не вздумайте уйти раньше!

Как всегда, Эдвард был одет безупречно. Белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком, серый в полоску костюм, винного цвета шейный платок и того же оттенка платочек, выглядывавший из нагрудного кармана. Рыжеватые усики тонкой дугой извивались над губами, от гладко выбритого подбородка исходил лимонно-лавандовый аромат дорогого одеколона. Щеки его, начавшие едва заметно обвисать, порозовели, а маленькие голубые глаза покраснели от выпитых за вечер коктейлей с джином.

– С твоего позволения, Эдвард, мы поприветствуем хозяйку бала, – сказал Авинаш. От него не ускользнуло, как Эдит и ее давнишний приятель, переглянувшись, закатили глаза. Он понимал, что Эдит, приди она на бал одна, весь вечер держалась бы от Хелены Томас-Кук подальше, но он не одобрял такое поведение. Предложив Эдит свою руку, Авинаш провел ее через весь зал к сидевшей на своем кресле-троне хозяйке дома.

Хелена Томас-Кук вот уже почти тридцать лет была главой семейства. Муж ее умер совсем молодым от болезни, про которую в приличном обществе стыдились говорить. Подхватил он эту болезнь наверняка в одной из тех греческих таверн, куда теперь любил захаживать и Эдвард. Сама Хелена после рождения младшей дочери перестала делить постель с мужем и лишь благодаря этому дожила до своих лет. Но что толку? Двое ее сыновей, братья Эдварда, не подарили ей внуков. А Эдвард, которому вот-вот уже стукнет тридцать пять, жил разгульно. Он не чурался женщин и перебрал в этом городе всех, кто ему отвечал мимолетной взаимностью, от самого благородного до самого низкого происхождения. Из-за всех этих переживаний Хелена Томас-Кук превратилась в ворчливую старуху.

Авинаш почтительно склонился и поцеловал руку, покрытую старческими пятнами. На лице женщины проскользнула легкая брезгливость, что не укрылось от внимания Эдит. Все давно уже знали, что Авинаш Пиллаи работает на Британскую империю, но в глазах леди он по-прежнему оставался всего лишь индусом, приторговывающим драгоценными камешками.

Почувствовав, что на нее смотрят, Хелена перевела взгляд на Эдит. Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, та уже собиралась поприветствовать мать Эдварда кивком, но тут ей кто-то прошипел в ухо:

– Пожми руку хозяйке дома. Поблагодари, что пригласила тебя на такой роскошный бал.

Аромат корицы, обдавший шею, она бы узнала всегда и везде. Не дав дочери и слова произнести, Джульетта Ламарк схватила ее за руку и с важным видом, как будто представляла Эдит самой королеве, подвела ее к Хелене. Обхватив ладонями ту самую руку, которую давеча целовал Авинаш, Джульетта защебетала на английском, неестественно четко выговаривая слова:

– Как вы прекрасно выглядите, моя дорогая! Ах, какой чудесный бал! Что за великолепие, вы превзошли сами себя! Одним словом, превосходно, magnifique! Видите, даже моя Эдит вспомнила наконец про хорошие манеры и соизволила почтить вас своим присутствием. А кроме того, она пообещала помочь нам с благотворительным приемом, который мы устраиваем в воскресенье в поддержку сиротского приюта Байраклы, не так ли, darling?

Эдит зло взглянула на мать. Та с легкостью решала, кто и чем будет заниматься, и даже не думала спрашивать жертву. Губы Джульетты растянулись в неискренней улыбке, обнажившей ровные, как жемчужинки, зубы, и она кивнула в сторону хозяйки дома, не оставляя дочери выбора.

– Как поживаете, госпожа Томас-Кук? Благодарю за ваше приглашение, – пробормотала Эдит чуть слышно.

Мать давно уже отпустила ее руку, но на коже все еще были видны следы ее ногтей. Об этом благотворительном приеме Эдит в первый раз слышала. Снова мать решила все за нее, не узнав даже, а свободна ли она в тот день, и это выводило Эдит из себя. Как будто она не жила уже столько лет в собственном доме самостоятельной жизнью. Или ее жизнь ничего не значит для матери? Так, пустяк, да и только. Обернувшись, она посмотрела на комнаты, вход в которые закрывали фиолетовые бархатные портьеры. Обычно в этих комнатах специально нанятые девушки-левантийки угощали гостей, прибывших из Англии, набитыми дурманящей смесью трубками, чтобы гости познали все краски Востока. Нужно как можно скорее ускользнуть туда.

Но в этот момент оркестр заиграл вальс. Не забыв прежде поцеловать руку Джульетте, Авинаш обнял Эдит за талию и повел в центр зала. Все головы вмиг повернулись к ним. Хотя Авинаш с Эдит уже много лет появлялись на приемах вместе, сплетники всегда находили, как еще обсудить их пару.

Хелена Томас-Кук победно улыбнулась на своем троне. Джульетта же, поджав тонкие губы, еще раз высказала свое почтение хозяйке вечера и отошла. Подобные приемы не приносили ей былого удовольствия. Старший сын Шарль вместе с детьми уехал на родину супруги, в Голландию. Анна родила одного за другим детей – Боже, храни их – и превратилась в настоящую деревенскую бабу, даром что жила в Будже в особняке-дворце: целыми днями она занималась своим выводком, взвалила на себя все заботы, да вдобавок еще и за кухарку была. С красивой и утонченной Эдит было бы не стыдно и на самом высоком приеме появиться, но дочь все время ввязывалась в какие-то позорные истории.

Внезапно на Джульетту навалилась усталость. Она поискала глазами Жан-Пьера с Мари. На подобных вечерах младший сын с невесткой обычно и составляли ей компанию. Не найдя их, она направилась к Эдварду, придерживая пышные юбки своего красного шелкового платья, которое она выбрала, не желая признавать свой возраст. Эдвард был завсегдатаем всякого рода гулянок, уж он-то найдет ей собеседников.

А Эдвард, расстегнув воротник рубашки, в который для жесткости были вставлены специальные косточки, смотрел пылающим взглядом на Анику, дочку ван Дейков, только что вернувшуюся из Амстердама, где она училась. В его жизни было не меньше позорных пятен, чем у Эдит, но сплетни про него давно уже перестали ходить. Мужчина – этим все сказано. Но люди пожилые все же перешептывались, что этот шалопай, в отличие от старших братьев, так и не соизволил заняться их семейным делом. Эдвард и не горел желанием заниматься. Ему было гораздо больше по душе обнимать молоденьких красавиц в греческих тавернах. Захаживал он и в один из домов, где его встречала миниатюрная девушка с белой кожей и миндалевидными глазами. Поговаривали, что всякий раз он приносил ей ожерелья да браслеты, – откуда только знали об этом? А у девушки той зубы кривые. Да бог с ней, с этой девушкой. Сегодня одна, завтра другая, никому до этого дела не было, а вот про любовные отношения Эдит сплетни не затихали, обрастая небылицами.

Джульетта глубоко вздохнула, расправила поникшие было плечи и, нацепив улыбку, взяла бокал шампанского с подноса (подносы разносили по залу официанты, одетые в красную форму с золотыми эполетами). Она все еще чувствовала на себе цепкий взгляд хозяйки дома. Сорок лет они уже были соседями, и все эти годы соперничали, а как было бы хорошо, если бы они могли наконец просто по-дружески побеседовать. Но нет.

Когда ужин закончился и Хелена Томас-Кук, попрощавшись с гостями, удалилась к себе, Эдвард подал знак оркестру, и зазвучали модные мелодии. Жившие в Парадисо американки, подхватив партнеров, выскочили в центр зала в своих коротеньких платьях и принялись танцевать непонятный танец, приводя в смущение публику.

– Да что это? Машут ногами, как девицы в парижских кабаре, – ворчала Джульетта.

С одного боку рядом с ней стоял Эдвард, с другого – Авинаш, оглядывавший зал в поисках Эдит. (Улучив момент, когда Авинаш не смотрел на нее, она ускользнула в комнату за портьерой.) Эдвард находился в прекрасном расположении духа. Как хорошо, что он привез из Америки и этот оркестр, и этих двух солистов. Играют потрясающе! Об устроенном им новогоднем бале наверняка будут вспоминать долгие годы.

Выпив залпом шампанское, он покачал головой:

– А по-моему, просто чудесно! Вы только посмотрите, мадам Ламарк, как легко они двигаются, и ни капли стеснения! Если б только я знал движения, я бы и сам не удержался.

Начал он фразу на английском, а закончил на греческом. Джульетта ответила по-прежнему на французском:

– Помилуй, Эдвард, мон шер, было бы чему учиться! Размахивай ногами, как лягающаяся лошадь, вот и все. И платья у них такие короткие, видимо, специально под этот танец. Про нижние юбки они даже и не слышали. А вы что думаете, месье Пиллаи?

Пока Авинаш размышлял над подходящим ответом, фиолетовые портьеры сбоку от оркестра раздвинулись, и показалась Эдит. Жемчужное ожерелье сдвинулось, она прикрывала лицо рукой, видимо, из-за яркого света, слепившего глаза. Вид у нее был как у потерявшегося ребенка. Авинаш быстрым шагом пересек зал, подошел к Эдит, взял ее под руку и повел в тот угол, где стояли Джульетта с Эдвардом.

– Дорогая, с тобой все в порядке? Кала исе?

Эдит высвободила руку и, покачиваясь, подошла к Эдварду. Джульетта проследила за дочерью встревоженным взглядом. А затем с надеждой посмотрела на Авинаша. Конечно, она не одобряла, что дочь связалась с этим шпионом, но сейчас попросила бы помощи хоть у самого черта. Но Авинаш лишь руками развел.

Перекрикивая грохот оркестра, Эдит сказала:

– Эдвард, ей-богу, я удивляюсь, где ты только нашел таких музыкантов!

Уже изрядно пьяный, Эдвард взял Эдит за руку и, ни на секунду не спуская с нее глаз, предложил:

– Почему бы нам тоже не потанцевать, Эдит му?

Ее лицо по-детски засветилось. Она выпила залпом шампанское, которое успела взять, когда Авинаш вел ее под руку, и вручила индусу пустой бокал.

– Эдит, радость моя, это уже который по счету? – подала голос Джульетта.

– Матап, если желаете знать, спросите у месье Пиллаи. Не сомневаюсь, он, как и вы, считает каждый сделанный мною глоток. Эдвард darling, shall we?[90]90
  Дорогой, пойдем? (англ.)


[Закрыть]

– Я готов, мадемуазель Ламарк, покажем им всем, что мы еще далеко не старики, – прокричал он ей на ухо. – К тому же надо поддержать танцующих.

На этих словах он улыбнулся одной из девушек, с короткими, как у мальчишки, волосами. Девушка без капли стеснения подошла к нему и потянула с собой; пританцовывая на ходу, он и позабыл про Эдит. Джульетта облегченно выдохнула, а Авинаш усадил Эдит на обитое бархатом канапе у стены.

Десять минут спустя уже вся танцевальная площадка была заполнена размахивающей ногами молодежью. Эдвард веселился, подбрасывая партнерш-американок в воздух. До полуночи оставалось пять минут. Не убирая руки с талии коротковолосой брюнетки, Эдвард взял с серебряного подноса бокал шампанского и разом опрокинул в рот пенящуюся жидкость. Под заводящую мелодию оркестра гости начали обратный отсчет.

Сидя на канапе, Авинаш обнимал Эдит за талию, нежно поглаживал ее по спине и смотрел на группу мужчин, которые с раскрасневшимися от спиртного лицами что-то горячо обсуждали. Среди них были крупнейшие коммерсанты Смирны, офицеры британской армии и представители консульства.

Он знал, что войско, собранное кемалистами, готовилось дать первый бой под командованием полковника Исмета[91]91
  Исмет Инёню (1884–1973) – турецкий военачальник и государственный деятель, соратник Мустафы Кемаля Ататюрка.


[Закрыть]. А поражение Венизелоса на прошедших в прошлом месяце в Греции выборах спутало все карты. Скорее всего, Венизелос, вдохновитель Мегали идеа и послушная пешка в руках британского премьер-министра Ллойд-Джорджа, окончательно выбыл из игры. Греция уже не будет получать такую поддержку от Англии, а в какой-то момент может и вовсе ее лишиться.

Между тем ходили слухи, что Мустафа Кемаль уже почти заручился поддержкой большевиков, которые помогут его армии оружием. Италия не простила того, что обещанная им Смирна вдруг отошла к Греции, и теперь в отместку заняла сторону турок. Союзные державы собирались встретиться в Париже в конце месяца, чтобы пересмотреть свои планы и, возможно, начать подготовку к конференции, в которой примут участие представители противоборствующих правительств, заседающих в Стамбуле и Анкаре, а также представители греческих властей. Речь шла и о том, чтобы внести некоторые изменения в Севрский договор в пользу турок.[92]92
  Севрский мирный договор, один из серии договоров, ознаменовавших завершение Первой мировой войны, был подписан 10 августа 1920 года странами Антанты и присоединившимися к ним государствами с одной стороны, а с другой стороны – правительством султана. Договор закрепил временный контроль над регионом Смирна, где проживало 375 тысяч греков и 325 тысяч мусульман, за Грецией, а через пять лет судьба этого региона должна была решиться на референдуме населения. Однако кемалисты договор не признали, что стало еще одним поводом к войне. В 1923 году так и не ратифицированный договор был заменен Лозаннским мирным договором, закрепившим границы Турции в современном виде, включая Измир/ Смирну. – Примеч. ред.


[Закрыть]

Часы пробили полночь. Под радостные крики Эдвард откупорил бутылку шампанского. Молодежь окружила его, пока он наполнял бокалы, затем бокалы взметнулись вверх, наполнив пространство веселым звоном. Все обнимались и вопили.

А Эдит лежала на обитом красным бархатом канапе, пристроив голову на коленях Авинаша. Задремав, она не слышала ни обратного отсчета, ни радостных криков. В зазоре между фиолетовыми шторами на окнах виднелся тонкий серп луны, выглянувший из-за гор. Чалма на голове Эдит развязалась, и локоны рассыпались. Авинаш медленно перебирал их, в то время как сердце его сжималось: он знал, что их ждет совсем скоро. Закрыв глаза, он думал о двух армиях, которые стояли вот за этими горами, о мальчишках, которые вдруг превратились во врагов, а ведь они выросли вместе и видели сейчас в своих палатках одни и те же сны.

Гости в залитом светом бальном зале Томас-Куков смеялись, обнимались, поздравляли друг друга с Новым годом на всех языках, на которых только говорили в их райском городе.

Хронья Полла!

Bonne année!

Виоп anno!

Hayirli seneler olsun!

Пари гаант йев аманор!

Happy New Year!

– Мы все, любимая, живем во взятое взаймы время, – прошептал Авинаш. – И никто из нас не догадывается, что конец уже близок. С Новым годом!

Эдит сладко посапывала, приоткрыв губы, которые он готов был целовать вечно.

IV. Случайности

Первая встреча

В то утро среды, когда Панайота спускалась на набережную, в ее черноволосой голове даже и мыслей о замужестве не было. Если бы ей тогда сказали, что к концу недели она обручится с лейтенантом Павло Параскисом, она бы скривилась, подумав, что это какая-то дурацкая шутка. Шагая в сторону площади Фасула мимо строящегося нового здания Евангелической школы, Панайота встретила Афрулу, сестру Эльпиники. Афрула насмешливо сказала: «Эх, а Павло-то на тебя глаз положил, говорит, мол, увезу ее в Янину, будет со мной жить как принцесса. Ну, совет вам да любовь!» Ударив ее зонтиком по ноге, Панайота чуть ли не бегом добралась от церкви Святой Екатерины до площади.

Ну, она этому Павло покажет! За городом, в Корделио, они всего лишь перекинулись парой слов – и то из крайней необходимости, – а он возомнил о себе невесть что и – будто приглашения в кино ему было мало – начал всему свету рассказывать небылицы. И не совестно ему?!

Перейдя улицу Фасула, Панайота свернула на улицу Пойраз и, ускорив шаг, направилась в сторону набережной. Крепко сжав ручку зонтика и задрав подбородок, шла кривыми, извилистыми улочками между домами, которые использовали под склады. До нее доносился наглый смех возниц, бездельничавших в ожидании пассажиров и свистевших ей вслед. Немалая выдержка требовалась, чтобы не обращать внимания на все то, что ей кричали слонявшиеся у кофеен оборванцы. Насколько интеллигентными и учтивыми были господа на Кордоне, настолько же невоспитанными были типы, ошивавшиеся в узких переулках за улицей Параллель. В большинстве своем это были либо мальтийские юнги[93]93
  Мальтийские юнги имели особый статус и в британском флоте приравнивались к «квалифицированным матросам».


[Закрыть] с торговых судов, либо сезонные рабочие, приехавшие с островов на время сбора инжира. При виде одинокой девушки эти болваны, подкручивая усы, не могли удержаться от окриков и смеха.

– Эй, principessa[94]94
  Принцесса (итал.).


[Закрыть], иди-ка сюда! Такая сладкая, тебя мама медом кормила, а? Яври му, как тебя зовут, принцесса? Hello, ciao, baby!

Выйдя на набережную, Панайота глубоко вздохнула. В лучах зимнего солнца море блестело, как стеклянное, и отражения пришвартованных к берегу рыбацких лодок красными, желтыми, белыми бликами подрагивали в небесно-синих водах. Набережная до самого клуба «Спортинг» была влажная после волн, что ночью нагонял бушующий ветер. Вот бы весь город был таким же спокойным и чистым, как Ке! Здесь мужчины не крутили себе усы и не кричали вслед непристойности, а вежливо здоровались, касаясь своих шляп.

С тех пор как Ставрос записался добровольцем, прошло больше года. Впрочем, теперь на войну ушли все. Прошлым летом всех парней из их квартала отправили в анатолийские степи – остался лишь Нико. Ставрос и без того неохотно писал Панайоте, а после битвы при Сакарье, длившейся двадцать дней, письма совсем перестали приходить. Если бы Минас не писал своей невесте Адриане, Панайота вообще не знала бы, жив ли ее любимый.

Письма от Минаса приходили регулярно, и в них он не забывал упомянуть про всех ребят из их квартала. Ставрос держался молодцом, а вот Панделис заболел чахоткой. Им всем было мучительно тяжело: в пустыне, без еды и воды, все пути снабжения отрезаны, и многие еще до сражения валились с ног от слабости и болезней. Железные дороги и телеграфные линии взрывали, поэтому связываться было все труднее. Но Минас молил Адриану писать ему, а еще попросил: «Скажи девчонкам, пусть они все нам пишут! Даже если их парней нет в армии, пустъ пишут нам, как своим братьям. Как нам не хватает, моя милая Адриана, теплых слов от тех, за кого мы сражаемся! Турки жаждут битвы, у нас же день ото дня испаряется вера в себя».

Панайота вытерла нахлынувшие слезы и плотнее запахнула фиолетовое вельветовое пальто с каракулевым воротником, надетое поверх темно-синего школьного платья. Свои длинные волосы она заправила под широкополую шляпу, а несколько прядей, обрезанных втайне от мамы, выпустила так, чтобы казалось, будто у нее короткая стрижка. Тонкое пальто подарила Панайоте тетя Лили, швея: его заказала одна госпожа-европейка для своей дочки, которая училась в Париже, но той не понравился цвет, и госпожа вернула пальто тете Лили, не потребовав при этом назад денег. А мама купила Панайоте к пальто вот эту самую черную широкополую шляпу с павлиньим пером. Когда Панайота в шляпе и пальто показалась перед тетей и мамой, позируя, как модель с обложки журнала мод, те принялись искать, по чему бы постучать, чтобы не сглазить.

В то утро на набережной, где вплоть до вокзала Пунта тянулись кофейни, театры, рестораны да особняки богачей, было пусто и необыкновенно тихо. Только волны плескались слева от Панайоты, пока она шла к северному концу Кордона. Закусочные и пивные еще не открылись, у дверей «Люкса», в котором вечерами было не протолкнуться, никого не было. У кинотеатра «Пантеон» какому-то англичанину чистили ботинки. Он поприветствовал девушку, коснувшись полей своей фетровой шляпы. Мимо проезжала конка, и вагоновожатый, поравнявшись с Панайотой, легонько тронул колокольчик. Желая выветрить из головы мысли о предложении Павло пойти в кино, девушка ускорила шаг.

Летними вечерами Кордон оживал, здесь царила атмосфера праздника, особенно последние три года, когда мужское население города, оказавшегося в руках греков, выросло вдвое, а девушек опьянил дух свободы и веселья. Они сидели по укромным уголкам и бесстыдно позволяли себя обнимать. За столики в кафе, выходившие к набережной, шла настоящая борьба: все девушки хотели оказаться поближе к офицерам и солдатам, которым они улыбались, бросая пылкие взгляды из-под густых ресниц, в то время как ветер трепал им волосы и задирал подолы. А солдаты при виде красавиц терялись и не знали, куда смотреть.

Местные парни, конечно, негодовали, что девушки взяли и променяли их на каких-то там греческих вояк, и не упускали случая высказать все, что они думают, и самим солдатам, и потерявшим голову девчонкам.

Эльпиника вот тоже нашла себе лейтенанта-афинянина и быстро позабыла Нико, о котором вздыхала всего год назад. Однажды она поехала на пароме в Корделио и взяла с собой Панайоту. Представить только, она весь вечер миловалась с тем самым лейтенантом, разве что только на колени к нему не забралась. И так уж совпало, что ее лейтенант привел с собой Павло, того самого, который прошлым летом танцевал под окном Панайоты. Ну что же, пришлось волей-неволей вести с ним беседу.

По сравнению со Ставросом, Павло казался простодушным и скучным, но в целом хорошо воспитанным и образованным. У него были карие глаза, которые смотрели без тени загадки или хитрости, правильные, хоть и некрасивые, черты лица и сильные, крепкие руки. Когда однажды вечером Панайота сидела с друзьями за столиком в «Кафе-де-Пари» и увидела Павло, прогуливавшегося в компании других военных, она, быть может, слишком уж широко улыбнулась, но к глупым уловкам вроде немного задранной от ветра юбки прибегать не стала.

Панайота решила обдумать его приглашение в кино, когда придет домой. В «Люксе» крутили французских «Трех мушкетеров». В «Пантеоне» – вестерн «Невидимая рука». А может, сходить на «Красную любовь», о которой взахлеб рассказывала Эльпиника? Из любопытства она дошла до кинотеатра «Син-де-Пари». Но пустит ли ее отец? К тому же эти фильмы ведь показывают не за один раз. Если ей понравится начало фильма, то, чтобы досмотреть, придется выпрашивать разрешение и на следующий день.

Вернувшись, Панайота купила булочку в пекарне Закаса, которая располагалась под отелем «Александрия», и прислонилась к фонарному столбу, любуясь на «Кремер Палас». В безоблачном небе парили чайки, готовясь спикировать в воду. Несмотря на прохладную погоду, на улице перед кафе «Запьон», как обычно, стояли столики, за одним из которых сидели две европейки и пили чай с лимонным пирожным.

Молодой швейцар у отеля сделал вид, что не видит Панайоту. Он был одет в изумительную черно-желто-красную униформу, а на голове красовался котелок, как у англичан. Панайота попыталась поймать его взгляд. Кто знает, вдруг он, как местные мальчишки, распевавшие серенады под ее окном, пленится ее красотой и пустит внутрь? Войти в роскошное четырехэтажное здание, самое престижное на всей набережной, ярко освещенное электрическими лампами, пройтись по мягким ковровым дорожкам, подняться на лифте на самый верхний этаж и полюбоваться оттуда горизонтом, да даже просто посидеть в кафе рядом с компанией иностранок, что благоухают умопомрачительным парфюмом и пьют чай маленькими глотками, а еще и заказать себе там пирожное – вот она, самая большая мечта любой девушки!

В этот момент с моря подул сильный ветер, и выглядывавшие из-под шляпы короткие пряди прилипли к ее щеке, вымазанной в сахарной пудре. Спешно вытирая уголки губ, Панайота посмотрела на окна отеля с синими ставнями – в надежде, что никто ее не видел. Старую табличку «Кремер Палас» сняли, вместо нее висела новая – «Сплендид Палас». Хозяин тоже сменился – теперь отель принадлежал какому-то мусульманину. Уж не отцу ли той турчанки, возлюбленной Нико? Располагавшийся слева от отеля знаменитый ресторан «Панеллион» несколько лет назад тоже переименовали – теперь он назывался «Иви». Панайоте не нравилось, когда привычные для нее места меняли названия: ее охватывала беспричинная тревога. Хотелось, чтобы мир не менялся вместе с ней, а оставался прежним.

Девушка перевела мечтательный взгляд на широкие балконы отеля. Интересно, сколько там, внутри, бальных залов с высокими потолками? Следы на паркете от туфелек дам, танцующих вальс, фокстрот или польку, фортепиано, огромные зеркала в позолоченных рамах, диванчики, обитые зеленым бархатом, свисающие с потолка люстры богемского хрусталя, лифт, который поднимет тебя к номерам, достойным королевских особ, – с мягчайшими кроватями, шторами, расшитыми блестящим стеклярусом, и бог весть что еще!

Ах, вот бы туда попасть!

Из отеля вышли два офицера в форме цвета хаки с красными погонами. Их сопровождали две накрашенные девушки, которых Панайота видела пару раз в крытых автомобилях. На девушках были платья чуть ниже колен, скроенные по европейской моде. Офицеры преувеличенно церемонно поцеловали спутницам руки, а те всё кокетничали, стоя у двери. Худенькие голые плечи прикрывали меховые накидки из кроличьего меха – наверняка настоящего. Панайота видела такие на улице Френк, в лавке Ксенопоуло, но не осмелилась спросить, сколько они стоят, лишь погладила нежный белый мех, улучив момент, когда хозяин лавки отвернулся. Глядя на покрывшиеся мурашками ноги девушек, Панайота еще плотнее закуталась в пальто.

Офицеры усадили девушек в черный автомобиль, а сами, когда он отъехал, перешли на другую сторону, к морю – туда, где стояла Панайота. Один из них, высокий, с тщательно напомаженными завитыми усами, безостановочно говорил что-то своему собеседнику – безусому, безбородому юнцу с детским лицом, а тот, в свою очередь, беспрестанно кивал в ответ. Панайота принялась быстрее жевать булочку, как будто хотела измельчить гнетущую тревогу в душе. От попыток проглотить сухомятку на глаза навернулись слезы.

Громким баритоном, будто выступая на сцене с монологом, высокий офицер сказал:

– Уверяю тебя, Стефо, ничего не случится. – Он указал на пришвартованные в заливе европейские линкоры. – Они дойдут до Афьона, до Аидина, но в Смирну им не войти. Подумай только: здесь и нас много, и христиан много, а уж сколько здесь европейцев! А уж какие они богатые, ты и вообразить не можешь! В банках все облигации им принадлежат. Фабрики, конторы, железные дороги, морские пути – у них всюду огромные вложения. И потом смотри, видишь, стоит британский броненосец? Он нас защищал и защищает, и никуда он внезапно не уплывет, вре педи му! Да и наши линкоры не дремлют. Если турки к нам приплывут, мы их разбомбим.

Он косо посмотрел на Панайоту. Вид у него был очень самоуверенный. Безусый юнец вновь закивал:

– Ты прав. Мы веками сражались в море. Иди война на море, она бы точно так не затянулась. Нам надо было нацеливаться на Константинополь, а не на Ангиру.

– Надеюсь, макари, это еще случится, дай бог. Идти в Ангиру было большой ошибкой. Сейчас-то они это поняли, да только уже поздно. Переправили бы войска из Фракии, и через два дня Константинополь бы пал. Наши дивизии уже несколько месяцев стоят к западу от Сакарьи, умирают от голода и холода, даже маковой росинки во рту ни у кого нет: турецкие шайки заблокировали пути снабжения. Сколько они еще продержатся?

Панайота навострила уши. Позади офицеров прогрохотал фаэтон. Кучер с плетью в руках был таким статным, что ему впору армией командовать.

– Но у врага положение не лучше, а может, и хуже. А то почему, думаешь, они не атакуют? Сколько месяцев все чего-то ждут.

Офицер с напомаженными усами нахмурился:

– Не знаю. Может, туркос ждут, когда их обеспечат боеприпасами? Я слышал, они достигли соглашения со всеми союзниками.

– Похоже на то. Посмотри, даже итальянцы и те отступили, – голос безусого юнца зазвучал чуть тоньше.

Да и бог с ними, с итальянцами, их волнуют не турки, а мы.

– Так-то оно так, но раз они отступили, значит, их убедили в том, что этот город нам не удержать.

Панайота, позабыв про прилипшую к губам сахарную пудру, испуганно посмотрела на офицеров. Усач положил руку юнцу на плечо, его взгляд смягчился.