Текст книги "Молчание Шахерезады"

Прощание

Увидев толпу на набережной, Панайота была ошеломлена. Адриану, которая еще со вчерашнего дня наблюдала из окна за стекавшимися в город беженцами, рассмешил изумленный вид подруги.

– Ах, Панайота му, ты в каком мире живешь, радость моя? Пока ты два дня раскатывала тесто для спанакопита[126]126
  Пирог со шпинатом (греч.).


[Закрыть], тут все с ног на голову перевернулось. Так что изволь познакомиться с нашими новыми соседями. Видишь вон тот корабль? Он наш. И на нем полным-полно народу. Шел на Константинополь, но вернулся. Солдаты говорят, мол, на сушу ни за что не выйдем, везите нас обратно в Грецию.

Панайота была поражена, но и только. Ей было жаль всех этих людей, жаль голозадых детей и молодых женщин в черных платках, жаль стариков, но они ведь – слава Господу! – успели бежать из своих деревень и добрались досюда. А уж здесь-то они в безопасности. Пока война не кончится, пока снова не воцарится спокойствие, они останутся в Смирне, а после вернутся домой. Зачем им уезжать? Климат здесь чудесный, земли обширные и плодородные. А кто захочет уплыть в Грецию, сядут на корабли, которые скоро должны прийти. Мана Эллас своих детей в беде не бросит. А до тех пор о них позаботятся церкви, школы и отзывчивые горожане, как мать Адрианы например.

О своих недавних тревогах она словно бы позабыла. Любовь, прятавшаяся в укромном уголке ее души, снова вырвалась, как джинн из лампы Аладдина. Сейчас она видела лишь красоту и добро. Глядя на заполонивших набережную солдат – вшивых, в рваных рубашках и дырявых ботинках, с истертыми в кровь ногами, – Панайота выискивала среди них Ставроса, а как эти солдаты выглядели, она, казалось, не замечала.

Уже трижды она порывалась броситься к очередному высокому зеленоглазому парню, но каждый раз Адриана успевала ухватить ее за запястье.

– Панайота му, с чего Ставросу здесь быть? Этих солдат вывозят на родину. А его-то дом здесь. Он первым делом не на набережную пойдет, а, как Минас, домой, к матери.

Адриана была права, но Панайоту не оставляло чувство, причем зародившееся еще в те времена, когда все у них только начиналось, – что Ставрос ее оставит. Решение Ставроса уйти на фронт добровольцем лишь подтвердило ее догадку, которая острым шипом ранила ей сердце: ее судьба – каждый раз быть покинутой.

Откуда ей было знать, что это чувство поселилось в ней в результате переплетения событий, случившихся еще до ее рождения. Человеку свойственно оценивать причины и последствия лишь в пределах собственной жизни – этой простой логике следовала и Панайота, верившая, что такая судьба ей уготована в наказание за ее собственные недостатки и ошибки. Она заслуживала, чтобы ее бросили, потому что была недостаточно добра, или умна, или красива, или еще в чем-то недостаточно хороша.

Вот и сейчас, когда ее беспокойный взгляд блуждал по лицам солдат в надежде найти Ставроса, некий голос из темного угла ее подсознания упорно шептал, что совсем скоро она снова останется одна.

Панайота достала платок из-за пазухи, промокнула вспотевший лоб и взяла подругу под руку. Оставив позади сумятицу на пристани, девушки направились в сторону «Кафе-де-Пари». По Кордону, покачивая бедрами, прогуливались дамы, затянутые в узкие корсеты. На головах у них красовались широкополые шляпы с атласными, в тон к зонтикам-парасолям, ленточками, завязанными под подбородком.

У Адрианы и Панайоты не было ни парасолей, которые можно было бы кокетливо крутить в руках, ни шляп. На Панайоте было длинное свободное платье из голубого ситца: в нем она помогала маме на кухне. В иное время девушка не вышла бы на Кордон в таком виде, но времени переодеться у нее не было. Руки все еще пахли луком. На носке розовой атласной туфельки, словно маленький бугорок, выпирал большой палец. Даже когда она снимала туфли, этот бугорок не исчезал – появился однажды, да так и остался.

Смущенная, Панайота сказала:

– Давай не будем садиться за столик. Лучше купим мороженое и пойдем с ним гулять по набережной.

– Как скажешь, Панайота му, сегодня же твой день, – подмигнула ей Адриана.

Подруга снова сделалась веселой. Прекрасно. Кордон был лучшим средством от любых невзгод. Панайота посмотрела на синюю морскую гладь, сверкавшую на солнце. Горы на горизонте лежали на воде, словно ленивые киты. На игривых синих волнах качались парусники, мелькали разноцветными точками рыбацкие лодки, издалека доносился знакомый шум моторов. Огненный шар солнца катился вниз, к морю, заливая все вокруг золотым сиянием. Сердце Панайоты наполняло счастье.

Ах, любимая Смирна! Самый прекрасный город на свете. Даже в самый горестный миг это город напоминает о том, как прекрасен мир!

Панайоте хотелось обнять Адриану. Минас вернулся. Ставрос уже в пути. Все будет хорошо!

Девушки неспешно шли мимо «Театр-де-Смирне». Подняв головы, они прочитали над арочным входом название фильма, написанное жирными черными буквами: «Tango de la Mort»[127]127
  «Танго смерти» (фр.).


[Закрыть]. Адриана, уплетая лимонно-вишневое мороженое, пихнула подругу локтем.

– Павло-то тебя в кино водил?

Панайота, пытаясь скрыть улыбку, лизнула мороженое (язык ее от вишневого мороженого сделался ярко-розовый).

Адриана тут же оживилась:

– А-а-а, посмотрите-ка на нее! Как покраснела! Значит, водил! Ах ты, озорница! Одним креслам ведомо, что там у вас было, в темном зале!

– Адриана!

– Ну, ну, филенада, и ты собиралась скрыть такое от меня? И как далеко у вас все зашло? Он, в конце концов, твой жених, так ведь? Ходили с ним вечером танцевать?

– Адриана!

Но Адриану было уже не унять.

– Наверняка ведь повел тебя кататься на фаэтоне. Разумеется, закрытом, да? Стой, подожди, не говори мне ничего, я сама догадаюсь. Вы доехали в закрытом фаэтоне до Кокарьялы. А там пошли в закусочную, которая прямо рядом с морем стоит, сидели, окунув ноги в воду, и ели барабульку! Берег в Кокарьяле так чудно пахнет морскими ежами и мидиями. А потом вы, наверное, поехали за город? Ну конечно, каждая смирния[128]128
  Жительница Смирны (греч.).


[Закрыть] должна счесть за святую обязанность показать гостю из Янины наши живописные окрестности. А раз уж вы туда приехали, разве ж можно, вевеа, вернуться домой, не прогулявшись на свежем воздухе? А там горы, поросшие оливковыми рощами и инжирами, одинокие домики стоят, заброшенные хлевы… А в хлевах подстилки из соломы, не так ли?

– Скажи-ка, откуда ты все это знаешь?

Вопрос задумывался как контрнападение, но Панайота задала его таким тоном, что Адриана сразу поняла: подруга со всем угадала. Они рассмеялись. Грызя рожок, Адриана придумала на ходу песенку про любовь на соломенной подстилке и начала ее во весь голос распевать. Панайота закрыла лицо руками.

– Адриана!

Они были уже почти у ресторана Кремера.

– Ах, любовь на соломе, за шею тебя обнял, ах…

– Адриана!

– …ах, любовь на соломе, да солома в волосах, ах!

Панайота схватила подругу за руку и остановилась. Та повернулась со словами возражения на языке и вдруг увидела, что ее подруга резко побледнела. Умолкнув, Адриана посмотрела в ту сторону, куда был направлен взгляд Панайоты.

Сквозь шумную толчею сотен солдат к ним пробирался Павло в своей чистенькой форме цвета хаки. На левом плече у него висела большая холщовая сумка в цвет формы, а в правой руке он держал серый мешок с инициалами в уголке, вышитыми красными нитками. По вискам у него стекали капли пота, лоб блестел как зеркало.

– Панайота! Где ты ходишь, йиа то Тео? Битый час тебя ищу.

Девушка никогда не видела его таким встревоженным, но все же обиделась на упреки, к тому же высказанные при подруге. Что это значит вообще? Ей теперь нельзя пойти с Адрианой мороженого поесть? Сначала мама, теперь Павло? И он даже не поздравил ее с днем рождения!

Панайота вскинула подбородок, будто принюхиваясь к чему-то, и отвернулась к морю. Адриана оставила их наедине: она заметила перед рестораном Кремера какого-то своего родственника и пошла поговорить с ним.

– Ну, как видишь, я здесь. Что такое? Ти ине?[129]129
  Что случилось? (греч.)


[Закрыть]

– Панайота му, выслушай меня, ладно? Ты слушаешь меня? Akus?[130]130
  Слушаешь? (греч.)


[Закрыть]

Его широкие ладони сжали Панайоте плечи, она скривилась от боли, но Павло даже не обратил на это внимания.

– Я договорился с одним рыбаком, чтобы он увез вас на Хиос. Сегодня в полночь он будет ждать у маленького внешнего причала. Рыбака зовут Панайотис, почти как тебя. Он знает твоего отца. Ровно в полночь будьте у причала. Он зажжет три свечи на носу лодки, так вы не ошибетесь. Хорошо? Эндакси? Ты слышишь меня?

Панайота рассеянно кивала.

– Сейчас же, красавица моя, оморфула му, беги домой. Собирайте все ценное. Лишнего с собой не берите. Возьмите драгоценности, парадес[131]131
  Деньги (греч.).


[Закрыть], соберите спрятанные по горшкам золотые монеты. А про ковры, подсвечники, оружие – забудьте. Повесьте на все двери крепкие замки. Закройте ставни и заприте изнутри. Пусть твой отец закроет ставни в лавке и на них тоже замок повесит. В лавке ничего ценного пусть не оставляет, и на складе тоже. Поняла меня? Каталавес?[132]132
  Поняла? (греч.)


[Закрыть] Панайота? Ты слушаешь меня? О чем ты задумалась? Йота, агапы му, любимая, это очень важно, слышишь меня? Вопрос жизни и смерти.

Панайота снова кивнула. В ушах звенело, и слова Павло доходили до нее словно сквозь вату. Парень положил мешок на землю, взял ее за руки и посмотрел на нее своими щенячьими глазами.

– Любимая, нас забирают отсюда. Мы все уезжаем. Останемся – попадем в плен. Ни полиции, ни жандармерии – никого, защищать город будет некому. Можешь представить, что здесь начнется? Вам нельзя тут оставаться. Может случиться страшная беда. Теперь послушай меня, единственная моя: как только прибудете на Хиос, долго там не задерживайтесь. Сразу же купите билеты на корабль до Пирея. Поняла меня? Я буду ждать вас там. На всякий случай вот, я написал адрес нашего дома в Янине. Даже если я не смогу дотуда добраться, моя семья ждет тебя и твоих родных. Смотри, не потеряй эту бумажку! Йота? Любовь моя, с тобой все хорошо? Ты вся поблед…

Вдруг на пристани поднялся шум. Беженцы, в прострации сидевшие до этого среди своего скарба, вскочили на ноги, замахали руками и засвистели всей толпой. Адриана, прервав беседу с родственником-рыбаком, тоже смотрела на судно у пристани Пасапорт, которое готовилось поднять якорь. Павло, чтобы лучше разглядеть, что там происходит, приподнялся на цыпочки.

Под брань, свист, испуганные охи и гневные выкрики сквозь толпу шел, как всегда невозмутимо, Аристидис Стергиадис, Верховный комиссар Смирны, три года управлявший городом. Он сел в лодку, которая должна была отвезти его к английскому кораблю, ожидавшему в заливе.

В задумчивости Павло положил руку Панайоте на талию. Но та неловко отстранилась. А вдруг сейчас придет Ставрос, увидит, как она с другим мужчиной обнимается? Она покрутила кольцо на пальце. Толпа, освистывающая Стергиадиса, шумела все громче. Сидевшие за столиками у кафе «Иви» европейцы тоже вскочили с мест, чтобы посмотреть, что происходит.

Павло не отрываясь смотрел на корабль, дымивший трубой, и даже не заметил, как Панайота выскользнула из его объятий. Стергиадис покидал город вместе с большей частью всех тех, кто прежде защищал жизнь и имущество мирных жителей Смирны. Начальству Павло сообщили, что на войска союзников рассчитывать не стоит – они будут защищать лишь подданных своих стран. Американские моряки, пока что разгуливающие по улицам, вскоре тоже уплывут. Лейтенант испуганно посмотрел на заполонивших набережную людей. Толпа, только что кричавшая вслед уплывающему на лодке Стергиадису непристойности, вдруг разом затихла. Все со страхом переглядывались. Что теперь будет? Если придут турки, кто защитит нас?

Со стороны Пунты раздался печальный гудок парохода, и тишина тут же развеялась. Павло снова схватил Панайоту за руки, но этого ему было мало, и он, прижав ее к себе, уткнулся в шею, затем в волосы, вдыхая исходивший от девушки запах жасмина. По щекам у него градом катились слезы.

– Йота му, любовь моя, да хранит вас Господь.

Толпа солдат, ринувшихся в сторону гудевшего парохода, вмиг увлекла за собой молодого лейтенанта в чистенькой форме, но его голову с аккуратно зачесанными назад напомаженными волосами легко можно было различить. Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на свою невесту. Затем, подпрыгивая, одной рукой показал на воображаемые часы на запястье, а другой махнул в сторону внешней пристани. Он напоминал Панайоте о лодке, что будет ждать ее и ее родителей, чтобы увезти на Хиос. Гладко выбритое лицо и глаза цвета кофе с молоком сияли от искренней любви к ней.

Панайота же ничего не чувствовала к нему, и ей стало за это стыдно – она невольно коснулась губ кончиками пальцев и послала ему воздушный поцелуй. С широкой, счастливой улыбкой Павло надел фуражку, и толпа поглотила его.

В лучах алого закатного солнца подрагивал черный дым уходивших за горизонт кораблей. Панайота подняла руки и посмотрела на свои пальцы в свете бликов, отражавшихся в воде. Ее пальцы стали бесплотными, как свет, как тепло, как звук.

Есть у этого мира свой особый, непостижимый порядок, и каждому человеку в нем отведено предназначенное именно для него место. Панайота никогда и ни за что не покинет родную Смирну. С глаз вдруг спала пелена, и она ясно увидела прошлое и будущее. Двери рая закроются, весь мир останется снаружи, а она – внутри, забытая всеми в стране, стертой с лица земли. Такова выпавшая ей доля. Так сплелись нити ее судьбы.

Глаза Панайоты наполнились слезами.

Стащив с пальца тонкое золотое кольцо с выгравированными внутри именами, она зажала его в ладони. Две большие слезы скатились по ее щекам и упали на розовые атласные туфельки.

Последняя встреча

Однажды утром Авинаша Пиллаи найдут мертвым в его квартире в Тилькилике. Тридцать лет индиец исправно платил за аренду в первый день месяца, поэтому, когда наступило уже пятое августа, а Авинаш так и не появился, хозяин дома заволновался. Квартиру открыли запасными ключами. Старик сидел на подушке перед камином, скрестив ноги по-турецки. На нем были белые шаровары до колен и больше ничего, ни пояса, ни головного убора. Длинные седые волосы спадали на голую грудь со сморщенной, как у чернослива, кожей.

Сначала никто и не понял, что он умер: казалось, просто медитирует. Как ни удивительно, не было ни следов гниения, ни запаха. Лишь затем заметили, что Авинаш не дышит, а тело его остыло.

Все это торопливо сообщил мне голос из трубки, которую держал у моего уха один из детей, живших в тот момент в особняке с башней. На рабочем столе Авинаша среди различных записок, старых газет, пожелтевших фотографий и заверенных печатью переводчика журналов нашли один-единственный телефонный номер – это был номер телефона нашего особняка.

Я черкнула несколько слов на бумаге и сунула ребенку в руку. Дома были лишь мы двое. Он прочитал в трубку:

– Пожалуйста, позвоните в консульство Великобритании.

Не могу же я взять похороны Авинаша Пиллаи на себя! Он мне не родня, он мне вообще никто. Столетний, выживший из ума старик, бродивший по улицам в поисках чего-то, что напомнило бы ему об ушедшей любви. По его словам, на самом деле он искал меня. Как он там говорил? Мол, никогда не оставлял попыток найти меня и, если бы нашел вовремя, увез бы меня в Париж, к Эдит.

Чего ради?

Я прожила достаточно жизней и пережила достаточно смертей. Так зачем бередить мой покой размышлениями о том, что могло бы случиться?

Да и что бы меня ждало, увези он меня к Эдит? Я бы погибла в Париже в тысяча девятьсот сорок четвертом. Эдит жила в одном из тех домов, что попали под бомбежку, устроенную даже не немцами, а британцами с американцами. Да и район был самый что ни на есть бедняцкий.

Почему Эдит там жила – не знаю, я его не спросила.

Возможно, ее зять, Филипп Кентербери, сумел-таки исключить Эдит из числа совладельцев компании. Впрочем, во время того страшного пожара он потерял все свои векселя и акции, а дома у них отобрали. Больше они в Измир так и не вернулись. Меня все эти подробности нисколько не интересовали, но Авинаш настойчиво рассказывал. В ту ночь, двадцать первого апреля (Авинаш не преминул назвать конкретную дату), Эдит спала в своей квартире недалеко от станции метро «Порт-де-ля-Шапель». Авинаша с ней не было. Будучи уже немолодой, упрямица ни в какую не желала жить с ним в одном доме. Уж сколько лет прошло с тех пор, но бывший шпион в этом месте своего рассказа все равно горестно вздохнул. Душа его застряла в прошлом, заела, как поцарапанная пластинка, и никогда ему из прошлого не выбраться.

Тот факт, что Эдит погибла не от немецкой, а от английской бомбы, не давал Авинашу покоя. Прервав рассказ, он опустил голову, будто виноват в ее смерти был лично он.

«Брось, чего тебе стыдиться?» – подумала я, но затем до меня дошло, что Авинаш был шпионом – хотя в те годы, разумеется, уже в отставке, – и он вполне мог знать, что британцы планируют разбомбить арсенал в Восемнадцатом округе, где как раз жила Эдит. Но для чего британцам и американцам вообще бомбить Париж? Какое мне дело до этого? Разве я сама не убедилась, что эти нелюди с легкостью переходят в войне с одной стороны на другую, как шашки в нардах?

Да и до Эдит Ламарк какое мне дело, если на то пошло?

Будь Сюмбюль жива, она бы, затаив дыхание, слушала историю о том, как «бедняжку Эдит» разорвало британской бомбой, и пролила бы немало слез. Однако с тех пор, как Сюмбюль повесилась в башне, прошло уже полвека.

Потеряв Эдит, Авинаш стал одержим желанием найти меня. Он верил, что я – ее дочь. Да что там верил, у этого неуемного сыщика не было ни капли сомнения. Мол, если я немного наберусь терпения, то к концу его повествования и я в это поверю.

Что ж, пусть рассказывает, раз ему так хочется.

Даже если я не хотела его слушать, что мне было делать? Спустить старика с лестницы?

Мы сидели друг напротив друга в башне, он – в кресле-качалке с соломенным сиденьем, я – на старой кровати Сюмбюль, некогда выкрашенной розовой краской, которая давно уже облупилась. Между нами стоял вентилятор, который, однако, нисколько не спасал от адской духоты. Через крохотное зарешеченное окно позади меня доносились крики чаек, стрекотали моторы рыбацких лодок, подавали гудки пароходы, идущие из Каршияки, слышался гул военных самолетов, направляющихся в сторону Кипра. Внизу по телевизору беспрерывно играли военные марши.

Потеряв Эдит, Авинаш прибыл в Измир и снял номер в отеле. Это был год, когда американцы разбомбили Японию. Снова сентябрь. Точную дату он не помнил, но ночь та была темной и безлунной. Ужасы Второй мировой войны заставили всех позабыть о Первой. А уж о Великом пожаре… Авинаш пытался поговорить с несколькими стариками в кофейне, но стоило им только услышать слова «пожар» или «греки», как они тут же отсаживались от него за другой столик. Авинаш был поражен. Неужто все жители разом потеряли память? Смотрели на него пустым, отрешенным взглядом, словно никакой старой Смирны никогда и не существовало, словно ничего тут не сгорело дотла, словно это не в Смирне погибло больше половины жителей. Почти все церкви были разрушены, все старые архивы, журналы, документы – все исчезло в огне. Землю в наших бывших кварталах выставили на торги, а когда не нашлось желающих купить ее, разбили там парк.

Поняв, что прошлое города стало запретной темой, о которой нельзя даже вспоминать, Авинаш поехал в Грецию. Там он искал меня в трущобах, где поселились беженцы из Смирны, Айдына и внутренних территорий Малой Азии.

– Хорошо, что я знал, как тебя зовут и в каком районе ты жила, – сказал он, напоминая мне, видимо, о той нашей встрече на набережной. – Я шел не наугад. Очень скоро нашлись те, кто помнил тебя и твоего отца.

Трущобы в Афинах, Пирее, Палеон-Фалироне, Кастелле и их окрестностях росли, как грибы после дождя. Эти районы на окраинах населяли беженцы из нашего города. Свои жалкие хижины они собрали из битых кирпичей, деревянных ящиков, канистр и прочего мусора; стены затем покрасили в белый, а на крыши положили толь. Прямо посреди улиц текли нечистоты и сточные воды. В одном из таких районов, названном Неа-Смирна, люди обходились занавесками вместо дверей, зато у каждого во дворе в жестянках росли маленькие чахлые деревца. Кто-то выращивал базилик, кто-то – гвоздику. Воду все брали из общего колодца, но лишь небольшую часть оставляли для своих нужд, а остальной водой поливали цветы, травы и деревца, которые напоминали им о плодородных землях старой, покинутой ими Смирны. Сгоревшей Смирны.

Люди в Неа-Смирне встретили Авинаша радостными криками и крепкими объятиями.

Здесь, в отличие от измирцев, о Смирне помнили все и трепетно берегли в сердце воспоминания о городе, как хранят память о хорошем сне. Увидев Авинаша, мужчины в кофейне оставили игру в нарды, а женщины – и молодые, и пожилые – тут же выставили стулья перед дверями и принесли все угощения, что у них имелись.

Хотя после Великого пожара – так люди, бежавшие из Смирны, называли страшные события – прошло уже двадцать с лишним лет, некоторые все равно спрашивали Авинаша, когда им разрешат вернуться домой. Мужчины шепотом выпытывали у него: «Скажи, за какую партию нам проголосовать, чтобы нас вернули на родину?» Никто из них не мог смириться с тем, что свой родной город, утопавший в аромате роз и жасмина, они покинули навсегда и оставшуюся жизнь проведут в этих провонявших нечистотами трущобах.

Тут Авинаш замолчал, и я поняла, что ему известно и что-то, связанное со мной. Нет, не те его сумасшедшие бредни. А что-то, имеющее отношение к моей былой жизни и людям из тех времен. Я выпрямилась и открыла глаза. Внезапно свет в сумрачной башне изменился. Наконец Авинаш прошептал:

– В Неа-Смирне я нашел твоего отца.

Тут я его не поняла. Мой отец – какой из них? Лодочник Али из Чешме, который чинил Эдварду Томас-Куку привезенные из Англии автомобили и соблазнил Эдит, пока учил ее водить? Или бакалейщик Акис, которого я всю жизнь считала своим отцом? Но по словам этого выжившего из ума старика (как по мне, это было всего-навсего его предположение), моего настоящего отца Али убила банда Чакырджалы по приказу Джульетты Ламарк. А значит, Авинаш имел в виду Акиса. Мои губы задрожали.

– Нет, лично я с ним не встретился. Продрамакис скончался как раз в тот год, когда я туда приехал. Но я поговорил с его соседями. Прибыв в Грецию, он сначала поселился в Палеон-Фалироне, а после тоже переехал в Неа-Смирну. Там он и прожил до конца своих дней.

Теперь дрожь охватила все мое тело. Чтобы не свалиться с кровати, я вцепилась в железное изножье. Впервые за пятьдесят лет я получила хоть какую-то весточку о той жизни, которую я похоронила на кладбище в Дарагаче. Мой отец выжил и сумел перебраться в Грецию. Жил в одиночестве в трущобах и там же умер. А что же мама? Где была она все это время?

Авинаш, должно быть, прочитал этот вопрос в моих глазах и поник головой. Он начал раскачиваться в кресле. Его старческое тело ссохлось, и ноги не доставали до пола.

Встав с кровати, я подошла к креслу-качалке, взяла Авинаша за сморщенный подбородок и заставила посмотреть мне в лицо. Кресло на миг замерло. Из-за обвисшего подбородка Авинаш походил на лягушку; все, что осталось от того экзотического красавца, которого я встретила полвека назад у ресторана Кремера, – запах заморских пряностей, исходивший от его кожи.

Я посмотрела в его впалые глаза – мутные, цвета кофе с молоком. Раз уж он пришел поведать мне всю правду, пусть расскажет и о том, что случилось с моей матерью – не Эдит Ламарк, а той, которая меня растила и лелеяла с самого моего рождения, – Катиной Ягджиоглу.

– Соседи, с которыми я говорил в Неа-Смирне, сказали, что Катина… то есть твоя мать… к сожалению… – Желая избежать моего взгляда, он попытался было повернуть голову в сторону двери, ведущей к лестнице. Но я снова повернула к себе изборожденное морщинами лицо. Его взгляд застилала пелена смерти. – Твоя мать… к сожалению… она не выжила во время Великого пожара.

Я отпустила подбородок, и Авинаш рухнул обратно в кресло, которое тут же закачалось, отчего он испуганно схватился за подлокотники. Сбросив домашние тапочки, я легла на кровать и уставилась на балку, где так и висел обрывок шелкового пояса Сюмбюль. Над крышей прогудел еще один истребитель. Закрыв глаза, я думала об Акисе, который двадцать с лишним лет прожил в трущобах на окраине Афин, о Катине, погибшей в огне, о мечтах, разрушенных войнами, о своей юности. Не знаю почему, но я плакала не столько по матери, на долю которой выпала мучительная смерть, сколько по отцу, который умер на чужбине, в одиночестве, потеряв всех, кто был ему дорог.

Когда Авинаш вновь заговорил, на башню уже опустился вечер: комнату заливали красные закатные лучи, с моря дул ветерок. Те люди из Неа-Смирны в один голос утверждали, что дочь бакалейщика Акиса, как и ее мать, погибла в Смирне. Кто-то видел, как меня, в момент, когда я уже собиралась прыгнуть в воду, схватил турецкий офицер и усадил на свою лошадь. А после… после меня постигла та же участь, что и многих других девушек: меня изнасиловали за зданием таможни и перерезали горло.

Так рассказывали Авинашу.

Мало того, одна женщина, которая чудом выжила после того, как над ней надругались с десяток солдат, утверждала даже, что якобы была рядом со мной, когда мне резали глотку. Стоило мне подумать, что отец жил в своей картонной хижине один-одинешенек, воображая эти ужасы, как я снова заплакала.

Боже, разве кто заслуживает такой боли?

Услышав эти россказни, Авинаш вернулся в Измир. В Тилькилике он снял себе квартиру в старом доме, где спустя годы его тело обнаружат у камина. Он хотел умереть в городе, где встретил свою любовь и прожил лучшие годы своей жизни. Однако смерть забыла о нем, как и обо мне.

С того момента прошло четверть века. Авинаш все не умирал.

Всевышний не забирал его душу, ибо Вселенная ждала, когда случай приведет его ко мне. Так он мне сказал. Ну не сумасшедший ли? Однако последовавшие события показали, что он был все-таки прав, каким бы безумцем ни казался. На следующее утро после своего девяносто четвертого дня рождения Авинаш Пиллаи вышел из дома в Тилькилике и направился в кофейню у мечети Хатуние. В узком переулке он встретил цыганку Ясемин. Та, увидев его, ничуть не удивилась – наоборот, казалось, что его-то она и ждала в том безлюдном переулке за мечетью.

Ясемин сказала ему:

– А, наконец-то ты пришел, Авинаш. Ну, идем со мной.

Как я уже говорила, Авинаш в то время был уже дряхлым, высохшим стариком. Спина его скрючилась и напоминала ручку трости. Волосы все еще были длинными, но от прежних густых черных локонов остался лишь серебристый крысиный хвостик. Борода же теперь свисала до пояса. Сквозь рубаху можно было все ребра пересчитать. В районе, где он обитал, его наверняка все считали выжившим из ума старикашкой. Тем не менее, по его словам, он все еще ходил на музыкальные вечера в обитель дервишей. Я-то думала, они все были давно закрыты по приказу Мустафы Кемаля. Или та обитель продолжала действовать тайно, или бедняга Авинаш совсем спятил. Но даже если верить его словам, он шел вслед за Ясемин от мечети Хатуние до нашего особняка. А ведь Ясемин была отнюдь не моложе Авинаша, даже не знаю, как они дошли пешком.

Я бы ни за что не поверила его бредням про цыганку Ясемин, да только он ведь действительно как-то отыскал меня в этой башне! Как еще объяснить, что тридцать лет этот бывший шпион скитался по улицам, расспрашивал беженцев из Смирны, поселившихся на окраинах Пирея и Афин, искал мое имя в метрических книгах и переписных листах – и все безуспешно, а потом вдруг одним весенним утром – раз, и нашел меня? Сам Авинаш утверждал, что и Ясемин смерть не забирала, ждала, пока я не узнаю свою историю. Ах, Панайия му! Где здесь правда, а где вымысел?

В то раннее утро, когда повитуха Мелине прибыла из особняка Ламарков в Смирну с ребенком на руках, а затем бежала от приюта к двери Французской больницы, среди раскладывавших карты цыганок на углу улицы Чан сидела и Ясемин. Авинаш высказал свое восхищение тем, как Ясемин связала воедино все части истории, на что та возразила: «Я просто сложила два и два, чему ты так удивляешься, Авинаш?» Но Авинаш верил, что Ясемин узнала всю историю благодаря своим сверхъестественным способностям. Как по мне, это опять же бред сумасшедшего старика. Как бы то ни было, последняя блажь Джульетты Ламарк, стоившая ей жизни, и без того натолкнула его на мысль, что есть в этой истории место детскому приюту. Ясемин же просто дала ему недостающие детали и расставила все части картинки на места.

Но не буду говорить плохо о покойном. Авинаш приложил немало усилий, чтобы убедить меня в правдивости своего бреда. Он принес с собой в башню дневники Джульетты Ламарк, которые та долгое время хранила в запертом ящике и которые сохранились лишь благодаря тому, что Эдит, спасаясь от пожара, в последний момент бросила их в чемодан. Также он принес фотографии, сделанные уже позднее, в Париже, и полные признаний дневники, написанные Эдит в зрелом возрасте.

После смерти Эдит Авинаш написал ее самой близкой школьной подруге – Фериде, и даже приехал к ней в Стамбул. Фериде знала о тайной связи, случившейся между Эдит и Али во время рождественских каникул тысяча девятьсот четвертого года, из-за болезни отца растянувшихся для Эдит на целых два месяца; знала она и о том, что в школу ее подруга вернулась уже беременная. В мае тысяча девятьсот пятого года, когда живот Эдит уже не скрывало даже просторное форменное платье, монахини выпроводили ее из школы и спешно посадили на пароход, шедший из Марсильи в Измир. В ту минуту Фериде была рядом с подругой. В последующие годы они продолжали переписываться и видеться. Фериде была твердо уверена, что ребенок Эдит умер при родах. И Авинаш не стал ее разубеждать.

По правде говоря, Авинаш напрасно тащил в башню мешок с письмами и дневниками. Чтобы поверить в правдивость рассказанной им истории, мне было более чем достаточно и фотографии, которую он достал из кармана своего портфеля и положил передо мной. На ней я увидела юную себя в какой-то фотостудии, где фоном служили нарисованные деревья и газели. Сначала, глядя на фото, я даже подумала: «Боже, я не помню это белое платье». Желая узнать, где и когда был сделан снимок, я перевернула его: на обратной стороне карандашом была написана дата: 1903. Пока я не прочитала эту надпись, мне и в голову не пришло, что с выцветшей, рваной по краям фотографии на меня смотрела Эдит Ламарк.

Наше сходство прослеживалось и на парижских снимках, особенно на одном, сделанном во время войны: Эдит сидит в каком-то кафе, и черты ее лица совершенно неотличимы от тех, что я видела в зеркале, которое Авинаш вложил мне в руку. Потом я увидела фотографию, на которой Эдит широко улыбалась. У нее была ровно такая же щелочка между передними зубами, как и у меня, – в юности я пыталась прикрыть ее губой.