Текст книги "Нельзя, но можно"

Шеф-повар, или Почему еда – это не то, что у тебя в желудке

Вольфганга Пака, мировой известности повара, автора оскаровских церемониальных банкетов, спросили: «Не могли бы вы рассказать, как работает повар?» Великий Пак рассказал историю про фильм об ограблении банка.

Ограбить его можно было только одним способом. В банке был длинный, со всех сторон просматриваемый, весь в ловушках, суперзащищенный коридор. А в конце коридора – дверь в хранилище и кнопка сигнализации, которую возможно отключить только в совершенно определенное время, в одну-единственную условленную секунду. И вот команда наняла высокооплачиваемого стрелка, чтобы он в эту секунду в кнопку выстрелил. Сами сидят в заблокированной банковской подсобке, следят за ним по камере наблюдения, ждут. Смотрят. В конце коридора появляется человек в черном. Стрелок открывает футляр из полированного ореха, в синем бархате лежат сложные сверкающие стволы, точные объективы и прицелы – хромированные, тяжелые, гладкие – совершенные, как драгоценности. Он садится на пол и начинает расчеты – вертит отвесы, меряет приблизительное расстояние, считает траекторию пули, запускает какой-то спиннер-метроном, что-то атмосферное – отслеживает сквозняки и движение воздуха. Привинчивает то к одному, то к другому стволу разные прицелы. Все это бесконечно медленно, обстоятельно, в полной тишине. Подельники его дрожат в нетерпении – время идет. Его уже почти не осталось, счет пошел на секунды. Десять, девять, восемь. Стрелок сидит и занимается математикой. Грабители в панике, бледны как смерть. Шесть, пять, четыре. Ничего не меняется. Если сигнализация не будет отключена, вся компания не то что не получит добычи, а еще и попадется в своей запертой комнате. Стрелок сидит и думает. Три, два, один. Все. Особо нервный член команды бьется головой об дверь. Ноль. Стрелок вскакивает, хватает первую попавшуюся винтовку и стреляет от бедра, не целясь. Попадает в середину мелкой кнопки. Вот как-то так работает повар.

Эффектная история. И можно было бы ее считать метафорой высокой кухни, но Пак занимается отнюдь не только художественной гастрономией. Основа его империи – сеть фастфуда Wolfgang Puck Express. Он продает свои бутерброды во всех крупнейших аэропортах мира.

Вообще, кухня – бесконечно интересное место. Основа всего, способ узнать, как устроена действительность. Проникнуть на кухню – значит выведать тайны организации, предприятия, дома.

Многие считают, что это место страсти. В культурных отражениях кухня чаще всего показана как поле боя. Ад и кошмары Гордона Рамзи. Точка драмы в кинематографе. Согласно бытовой мифологии, в кухне две женщины не уживаются. А как в ресторанной кухне уживаются десять мужчин? Один из известных российских кулинаров, автор эссе о смыслах еды, говорил о том, что многие из нас перестали бы ходить в гастрономические заведения, если бы могли побыть на их кухнях. И не потому, что там, как в репортажах Лены Летучей, обязательно обнаружатся тараканы и просрочка, а потому, что там видна бесконечная жесткость людских отношений.

Кухня разоблачает – человек здесь виден во всех своих подробностях. Недаром известнейшая передача Джейми Оливера, кулинара и любимца публики, называется «Голый повар». Название было придумано, чтобы подчеркнуть легкость и доступность предлагаемых героем программы рецептов – ничего не таим, показываем, как все просто. Оливер неоднократно говорил, что сначала был недоволен чрезмерно интригующим названием. Но потом смирился – в нем есть своя правда, свой дополнительный смысл. Вот он я, стою перед вами, как голый, без прикрас, с пучком капусты брокколи, топором для отбивки мяса, пятнадцатью трудными подростками на кухне (Джейми – социальный предприниматель) и уверенностью, что из всего этого получится отличный обед.

В «АндерСоне» тоже есть свой Оливер, по крайней мере, Евгений Зинев сам снимает мастер-классы и, помимо всего прочего, может стать еще и андерсоновским кулинарным видеоблогером. Он шеф-менеджер всей сети, и характер его на этой кухне проявляется в полной мере. Какой же он? Какие качества должен проявлять человек, чтобы держать кухню? Король драмы, как Рамзи? Жесткий организатор? Терминатор контроля?

Евгений Зинев – голубоглазый блондин с тихим голосом, производящий впечатление человека уютного и домашнего. Он даже немного заикается. Если бы я была хантером и мне надо было по первому впечатлению составить мнение о работнике, в этом случае я бы провалилась.

И тем не менее он всего за два года стал территориальным шефом, то есть человеком, который отвечает за все кухни «АндерСона». В чем секрет успеха? Дело в том, что Евгений хочет не просто быть феодалом на кухне. Он стремится именно развиваться в компании. Он энтузиаст. Ему больше всех надо.

Вообще-то, такие люди обычно чудовищно раздражают. Это особый тип деловых праведников. Рядом с ними кажешься себе постоянно недоработавшим. И праведнику нужно обладать нетривиальными чертами характера, чтобы заставить окружающих принять себя.

В «АндерСоне» Евгений после трехнедельной стажировки занял место шеф-повара в кафе на Красносельской.

– И так получилось, – говорит он, – что я не смог ограничиться своими обязанностями в кафе, а начал вливаться в жизнь всей сети.

Евгений ездил на фабрику в ключевые дни, когда нужны лишние руки, – скажем, на Пасху лепить куличи. Кроме того, в «АндерСоне» есть такая рабочая фишка – если департамент контроля замечает в кафе ошибку – предположим, отсутствие маркировки со временем изготовления и срока годности на продукции, ответственные за нарушение могут заплатить «добровзнос», а могут приехать на фабрику и отработать свою провинность в выходной день. Евгений, когда у него случался прокол, приезжал лепить пряники. Но заезжал и просто так, без всяких проколов, когда выдавался свободный день: «Не могу сидеть на одной кухне, тесно. Почему бы не помочь?»

Или, бывает, доставили торт в кафе, а украшение-марципан отсутствует, уехал куда-нибудь. Либо человеческий фактор – комплектовщик перепутал, либо программа заглючила и эту игрушку не вывела. И вот торт приехал, а декор еще, может, и не делали. Звонишь на фабрику, разбираешься. Мне несложно – я сел, поехал, привез, и люди довольны. Косяка нет.

А прошлой зимой Евгений начал снимать видеоинструкции по приготовлению андерсоновской еды. Пока это видео без героя: лица в кадре нет, только руки, продукты и стол, но это настоящие обучающие ролики. И главная их особенность в том, что во главе угла не гастрономическое камлание, а приготовление еды как искусство менеджмента.

– Снимали все по стандартам сети и по СанПиНам, – говорит Зинев. – Четкое разграничение досок и инструментария: готовый продукт режем на белой доске и ножом с белой рукояткой; если это рыба, то на синей доске и синим ножом; если это индейка, то желтая; овощи – зеленая, мясо – красная. Ежедневно вечером все ножи стерилизуются. Все доски замачиваются в дезинфицирующем растворе, как и все оборудование, столы, поверхности. Честно говоря, я за это время узнал о сети много тонкостей, связанных с порядком. Не во всех кафе моют так зелень (в уксусном или соляном растворах), не везде работают в перчатках – как правило, в других кафе все продукты подряд режут на одной доске. Здесь же все по-честному, как надо.

Ролики начали снимать по собственному почину, вдвоем – Евгений и Александр Калачев (бренд-шеф сети, тот, кто создает все блюда для меню «АндерСона»). Снимали на мобильник, Зинев монтировал, и потом ролик выкладывали на Google Disk, чтобы любой работник «АндерСона» из любой точки мира мог открыть и посмотреть. В результате двух начинающих друзей заметили. Через пять месяцев работы Евгения номинировали на премию «Лучший шеф 2016 года».

Это как раз было то время, когда на всех кухнях сети был слышен стон и скрежет зубовный. «АндерСон» окончательно становился сетевым, на смену поварам-виртуозам потребовались повара-менеджеры, которые умеют не только собственноручно создавать гастрономические шедевры, но и налаживать работу команды, выдерживать стандарты качества и скорость приготовления. И тут «больше всех надо» Евгения Зинева очень пригодилось.

Кухни андерсоновских кафе – не то чтобы сверхтворческое место. Все творчество происходит до попадания в ассортимент и техкарту, а потом превращается в технологии, лайн-чеки, стандарты. Поэтому главная работа кухни – успеть отдать блюдо по стандарту и строго в соответствии с таймингом. Это и есть нерв всякой кухни – постоянный экзамен, дедлайн.

Есть у Евгения такое умение – он строит не людей, а рабочие связи между людьми. Делает кокон. Проговаривает обязательства каждого, но не давит. Следит. Помогает, если человек проваливает позицию. В итоге работники становятся самостоятельнее, чем были бы в случае более жесткого менеджмента, но и более защищенными, потому что возникает общность и ощущение общего дела. «Спустя четыре месяца, – говорит Евгений, – я уже мог не появляться на кухне. Все шло само».

И следующее 1 сентября Евгений встретил уже штабным сотрудником, территориальным шеф-поваром, отвечающим за порядок на всех кухнях «АндерСона», а также за обучение и набор новых шефов сети.

1 сентября – мы говорили уже об этом – самый загруженный день в году, своего рода день проверки и отсчета. Жарче и важнее, чем новогодние праздники. Работать в поля, на землю, то есть в действующие кафе, выходят все – топ-менеджеры, инвесторы, работники штаба, владельцы франшиз. Зинев отработал тот день шеф-поваром в только что открытом кафе в Царицыне. «Отстояли на кухне с семи утра до одиннадцати вечера. Неплохо справились, – говорит Евгений, – а в половине одиннадцатого вышли в зал и танцевали вместе с гостями крутой танец-флешмоб, чтобы разрядиться».

Представьте себе: вечер, утекание праздника, дети уже томятся, за окнами первая осенняя темнота, в кафе – низкий желтый свет, стекло, блеск, благость, последние минуты гуляния. И вдруг из задних комнат выходят предельно усталые люди, чтобы совместным танцем закрыть, закольцевать этот день единения.

Евгений не был в Диснейленде, не видел парада героев, который так поразил в свое время Анастасию. Но каким-то молекулярным путем он тоже усвоил тот самый урок мужества – остаться Шреком до конца.

Вообще-то Евгений Зинев хотел стать стоматологом. А интерес к еде шел вторым номером – просто однажды он начал готовить маме завтраки. А потом и обеды – по рецептам, по книжкам. И в четырнадцать лет, разобрав свои возможности и подумав, Евгений отправился в поварское училище.

А вот дальше жизненный сюжет начал развиваться с ускорением. Сначала Зиневу не понравилась летняя практика. В столовой МГУ за целый месяц он научился только трем вещам – жарить картошку в промышленных количествах, резать петрушку и тереть огурцы на терке.

Тогда он вспомнил, что есть друг семьи – Валерий Роксман, владелец казино в гостинице Radisson Slavyanskaya. Известный человек, известное место, сейчас уже ушедшее в московскую историю, в сумрак. А тогда Евгений получил место помощника повара за сто долларов в месяц. И целый год он днем учился в училище, вечером ехал в вечернюю школу, а в ночь работал до семи утра. Зато узнал азы европейской кухни. Училище окончил с красным дипломом. Работал в первом в Москве ирландском пабе, где за четыре месяца стал су-шефом. Потом получил экономическое образование. Потом – так случилось – два месяца сидел дома, потому что работу шефом вообще-то найти сложно. Наконец, узнал об «АндерСоне». Шел на минимальный оклад, в расчете на перспективу, потому что стало интересно: прозрачная, очень быстро развивающаяся сеть. И быстро развивающийся, с понятной мотивацией Евгений. Совпали.

Суть этого совпадения в том, что Зинев в первую очередь шеф и лишь во вторую – повар. Обычно бывает наоборот.

– Я же отвечаю не за одну кухню, – объясняет Евгений, – а за все. Я должен объехать все кафе сети два раза в месяц и в каждом получить обратную связь. Мои обязанности – аудит кухни как технологического процесса. Обучение шефов. Открытия новых кафе – я езжу туда стажировать свеженабранную команду. Поиск новых сотрудников. Собеседование. И контроль качества. Потому что главное, что должны делать шефы в кафе, – соблюдать, следить и знать. Соблюдать технологию приготовления блюд, следить за их качеством и знать сроки годности продуктов. И да, обратная связь по качеству блюд тоже мое. Если есть жалоба, мы ищем, в чем причина, кто виноват – кафе или фабрика. Например, загадка – пересол котлет. Кто солонку тряс – шеф в кафе или повара тут, на Семене (так сокращенно, любя называют фабрику в компании)? Понятно, что если вся партия пересолена, то это проблема фабрики. Тогда мы проводим бракераж этих котлет по всей сети. Был случай, когда одноразовая перчатка на фабрике попала в мясорубку. Наше счастье, что они в зал не успели уйти – на кухне вовремя заметили. Мы отзывали всю партию.

Хотел бы я придумывать новые блюда? Пожалуй, нет. Пока нахожу интерес в том, что делаю. В меня компания сейчас много вкладывает – тренинги, обучения, поездки. В этом году мне досталась миланская «Международная выставка ресторанного дела», которая проходит раз в четыре года, – море новой информации. Важно, что там ты можешь видеть будущее. Перспектива, как и надежда, ценнее всего. А будущее кафе и ресторанов всего мира в правильном управлении. За год моей работы только один шеф-повар «АндерСона» изъявил желание придумать новое блюдо. Моя же креатура. Я взял мальчика в мае на повара, сейчас он уже шеф на Красносельской. А по образованию – нефтяник.

У Зинева самое любимое блюдо из всего меню – утиная ножка. Она готовится на фабрике-кухне по новомодной технологии су-вид – это томление в вакуумном пакете до готовности с сохранением всех соков, вкусов и витаминов.

– Получается продукт, близкий к совершенному, – говорит Зинев, – утка томится шесть-восемь часов. Это долгое, медленное приготовление. По всем правилам. А потом попадает к нам, в кафе. И выстреливает. Потому что мы в течение буквально нескольких минут, которые нужны, чтобы закинуть вакуумный пакет в кипяток, должны подать практически идеальное блюдо. Со стороны может показаться, что в этом мало рукодельности, но это не так. Су-вид – жесткая, правильная, умная современная технология. Восьмичасовая подготовка, выдержка. И в конце – быстрота подачи.

Практически всё, как у Вольфганга Пака, – долгая подготовка и выстрел от бедра. Теперь вы знаете, как работает повар.

Аниматор, или Приключения «значимого взрослого»

Однажды, еще когда «АндерСона» не существовало, Стас вернулся домой весь в мыле. Нет, он никуда не торопился, он только что провел детский праздник на выезде – шоу мыльных пузырей для маленькой девочки. Квартира, дышащая достатком, была полна гостей и детей. У трехлетней девочки еще не было своей дружеской компании, но зато у нее был брат. А к нему пришли друзья, целая детская хоккейная команда. Брат с сестрой оказались очень разными: девочка – принцесса принцессой, но по малости лет без капризов – оборки, большие глаза и доверие к чудесному. А брат с друзьями – боевые ребята, привыкшие к жесткому брутальному воспитанию, спортивной злости и тренерскому крику. Но главная беда была в другом – подвыпившие папы начали подговаривать мальчишек подшутить над аниматором. Это же смешно – подколоть наемного весельчака. И Стас попал в ситуацию безвыходную – он знает, как справиться с командой, даже хоккейной, но для этого надо стать для детей авторитетом. А тут перехватить инициативу никак не получалось – рядом папы. Авторитет – они. И авторитет недобрый. А девочка чуть не плачет – праздник разваливается. Стас решил стоять до конца. И вот, когда самый большой, самый главный мыльный пузырь был надут, нужно было ввести в него именинницу и Стас наклонился, один из мальчиков – самый бойкий, надо полагать, – подошел сзади и вылил ему на голову реквизиторское ведро с водой для пузырей. На дворе февраль.

Мокрый, замерзший и злой, ехал он домой и думал: «Все, с этими играми надо завязывать. Это уже перебор».

В «АндерСоне» у Стаса должность специалиста по детскому настроению. Он занимает детей в игровых комнатах сам, учит своему делу всех аниматоров сети и разрабатывает собственную систему работы с детской аудиторией. Это то, о чем говорила Марина Михалева, – свод правил и идей для работы с детьми, которые «взрослеют в игровых комнатах». И нужно сказать, из этой системы вырастает важный феномен – новая ролевая педагогика, система «АндерСона».

В основе метода – жажда дружбы. Нужда в ней.

– Моя сестра – стример, – говорит Стас, – она в прямом эфире общается с людьми, делает что-то вроде ток-шоу. Стример комментирует игру, рассказывает о себе, перебрасывается репликами с присоединившимися, то есть организовывает вокруг себя оживление, интерес, разговор. Некоторые из них – знаменитости нового поколения, а сестра пока только набирает популярность.

Я долго не мог понять, что же такого она делает? Нет, не так. Она делает все правильно: у нее запоминающийся образ, она нашла свою интонацию, придерживается, как принято в том сообществе, некоторой языковой бесшабашности. Стать популярным трудно – просмотры сами собой не набираются. Это труд и удачное попадание, как всегда в актерстве и любом другом деле. Но почему вообще популярна вот вся эта сетевая история? Что в ней такого? Потом понял – людям просто общаться не с кем. Знакомых вокруг каждого из нас много, больше, наверное, чем когда-либо в истории человеческого общения, а друзей нет. Мы настолько уже далеки друг от друга, что нужна точка сбора. Собеседник. Друг, да. Но друг, умеющий генерировать живость, волнение, интригу. Обладающий авторитетом. И мы в «АндерСоне», по сути, такие же стримеры, но только для детей, и работаем не в Сети, а напрямую. То есть мы – друзья по вызову, грубо говоря. И то, что мы сейчас делаем в «АндерСоне», – это изобретение нового способа общения – с помощью профессионального друга.

Артистом Саксон решил стать во время урока пения. Во втором классе. Во время урока – а они в девяносто седьмом-то году проходили не как сейчас, под караоке, – у нас был Виктор Михайлович с фортепиано – Стас попросился на сцену. Спеть песню. А был он, по собственным словам, «человеком зимним, закрытым». Переволновался и перепутал куплеты. Но решил уж петь до финальной ноты, пусть и неправильно. Весь красный, он ждал разбора своего выступления. Думал, разнесут по кускам. Но Виктор Михайлович сказал Стасу вот что: «Настоящий артист никогда не останавливается, даже если он понял, что ошибся. Он всегда должен доиграть и допеть до конца, потому что перед ним зрители». Стас запомнил эти слова: «Они повлияли на меня, и, возможно, то, что я сейчас говорю “своим” детям в игровой, они тоже запомнят».

Праздник, даже если это шоу мыльных пузырей, должен продолжаться. И так получилось, что тот день, когда на него вылили бадейку мыльной воды, стал – по прошествии времени – не концом, а началом его собственной большой игры.

В «АндерСон» он попал по объявлению: искал место, где мог бы пригодиться со своей специальностью. Что ж, аниматоров в сети всегда не хватало. Мы уже писали о том, как тяжела работа в игровых комнатах. Целый день ты сидишь в огороженном помещении, и целый день к тебе приводят детей, которых надо занимать.

Стаса отправили на Мичуринский, в который никто особо ехать не хотел. Маленькое кафе на Юго-Западе – камерное место, мало чаевых. Саксон разместился в невеликой игровой и начал работать.

А через какой-нибудь месяц о нем знала уже вся сеть. При этом Стас сидел в детской, как затворник, и знать не знал, что стал обсуждаемой фигурой. Он играл, а дети прибегали потом к столику в кафе и кидались к родным: «Ой, мама, а что там!» – «А что?» – «Там, там – дядя Стас!» Появились чаевые, валом пошли отзывы – через какое-то время стало понятно, что в маленькой комнате на Юго-Западе происходит что-то особенное.

Так что особенного происходило в маленькой комнате? Попробуем разобрать правила, по которым живет анимационная команда «АндерСона» и Стас Саксон, придумавший новый способ играть с детьми.

Для начала дружба. Равенство, но не равноправие. В игровой комнате детей ждет старший друг. Это дети должны хотеть быть похожими на своего старшего товарища, а не он на них.

– Что обычно делает аниматор? Обычно он с профессиональным озорством восклицает: «Детки, давайте поиграем!», «Ой, какие мы тут все хорошие и красивые!» А потом… Потом смотрит, чтобы детки не поубивали друг друга. Но дети – это люди, а людям не надо льстить. Наигранная любовь – провал. Скажем, к нам приходит девочка в нарядном платье. Ну, если нравится тебе платье, скажи, а если ты просто хочешь с помощью комплимента расположить ее к себе, лучше промолчи. В таком возрасте комплименты хороши только от шеф-повара. В виде пирожного. Дети – эмпаты, они действительно многое понимают и чувствуют.

Потому что, когда девочка слышит: «Ой, у тебя такое платье красивое!» – она начинает смущаться. А почему? Все очень просто: она понимает, что ее хвалят, но она слышит, что дядя или тетя врут. Что им все равно, какое у нее платье. Естественно, она не может во всем этом разобраться и замыкается. Наша работа становится намного проще без лести. Я – друг, просто друг. Мы можем с детьми даже поссориться – это здоровые взаимоотношения; друзья ссорятся, потом мирятся – это нормально. А если ребенок падает, я говорю ему: «Ударился? Показывай где? Ну, начинай плакать!» Обычно детям говорят: «Не плачь!» А мы ломаем шаблон. Ребенок начинает смеяться, и ему эти шишки уже неинтересны. Безусловно, я сразу смотрю, о какого рода повреждениях идет речь. В игровой комнате вообще нет ни одного острого угла. Я говорю о ничтожных происшествиях, которым нынешние взрослые придают излишнее значение. Это вечное воспитательное «Не плачь!» висит над всеми детскими площадками страны. А я вырос в многодетной семье. У меня две сестры и брат, и все младшие. И девяностые годы на дворе, когда родители работают с утра до ночи. Я поменял в своей жизни сотни памперсов, переиграл тысячи игр, видел немало шишек и знаю, что, если сказать ребенку: «Не плачь», вот тут-то он и начинает плакать.

В игровую комнату Стас Саксон входит в образе. Это второе важное правило системы «АндерСона». Придумать себя.

– Когда я вел праздники, – говорит Стас, – я работал в костюмах. Все разнообразие детских излюбленных типажей – пираты, ковбои, клоуны, человеки-пауки. Но почти всем этим героям я прививал что-то свое, чтобы не быть просто кинематографической маской. У меня был собственный образ, свой псевдоним. Я был кабачком. «Капитан-кабачок», «дядя-кабачок», «ковбой-кабачок». Это смешное слово, оно детям «заходит на слух». Мне было комфортно быть не просто пиратом, а смешным пиратом.

Но когда я приехал на первый пробный день в «АндерСон», я не знал, как себя подать. Здесь ты без костюма и без грима. И я решил быть просто дядей Стасом. Это простое, честное название. Если бы я назвался «Станиславом Артуровичем», то стал бы в глазах детей педагогом. А если «Стасиком» – был бы великовозрастным идиотом. А «дядя Стас» ни к чему не обязывает. Дяди – они прикольные, у многих из нас есть дяди. Они появляются чаще всего по праздникам. Например, у меня был дядя Витя (который, к сожалению, уже не с нами), и он работал на фабрике мороженого. Всякий раз, когда он приезжал, он привозил огромные двадцатилитровые ведра с сухим льдом, и там было мороженое. Я же из многодетной семьи – мы все стояли на балконе и ждали, когда он появится с этими белыми ведрами.

Теперь многие мои ученики, аниматоры «АндерСона», тоже становятся для детей дядями и тетями. Что ж, я считаю, это верная подача нас, аниматоров игровых комнат.

Но просто назваться «дядей» – еще не значит придумать свой образ. «Дядю Стаса» я очень долго собирал. Голос у меня от Карлсона, интонации я взял Ливанова (у нас с ним голоса чем-то похожи). Походку я взял от мистера Бина, взгляд – от дядюшки Ау – был такой замечательный советский мультик. Достаточно сделать взгляд и походку, и это будет уже какой-то образ – так я учу начинающих аниматоров. Тех из них, кто не имеет базового актерского образования. Вообще-то этому учатся четыре года, но я заметил, что и за две недели стажировки можно придумать себе что-то интересное. При этом во время игрового дня я все время меняю роли – терминатор, робот, дракон, но образ дяди Стаса – он неизменен. Это начало и конец нашей собственной вселенной.

Третье правило системы – это специи игры.

Но для начала вы должны придумать не игру, а мир, в котором дети оказываются, когда входят, и детскую комнату – мир, который можно обыгрывать самыми разными способами.

Есть такая вещь у актеров – предлагаемые обстоятельства. Грубо говоря, это пространство спектакля. Существует три круга предлагаемых обстоятельств. Большой круг – это мир, в котором мы сейчас находимся. Допустим, что это вселенная супергероев. Что ей свойственно? Костюмы, суперсила, суперзлодеи, город, который можно спасти. Если мы все сейчас в мире супергероев, а ребенок хочет быть Василисой Прекрасной, что с ним делать? Да играть. Пусть будет. Какой может быть Василиса Прекрасная в этом мире? Это же интересно, наша вселенная наложит на нее свой отпечаток – у нее будет уже не путеводный клубок, а GPS, не ворон, а дрон летающий, и она будет не в сарафане, а в латексном костюме с кокошником. Мы все это проговариваем. Чтобы все дети понимали, где они сейчас находятся, какие законы в этом мире и как их исполнять.

Средний круг – это про каждого из игроков. Кто они в игре: человек, не человек, бабушка, дракон, лихо одноглазое. Это их собственный образ.

И третий круг – правила игры. Это то, что я хочу от детей. Мы не просто же гоняемся друг за другом. У нас есть цель, и тогда это уже действие.

На самом деле, я играю в самые простые игры: догонялки, жмурки, прятки. Главное, в каком мы сейчас мире. Например, классики. Прыгать и так-то весело. Но представьте, что вокруг лава, а квадратики – камни, которые вот-вот под лаву уйдут. И ты прыгаешь на эти камни, а они тонут. У детей сразу картина перед глазами. В моем детстве нам было достаточно подобрать на дороге палку, и был уже меч. Сегодняшние дети привыкли к торжеству вещного мира, к реальности предмета, их воображение надо подтолкнуть. Но когда они начинают видеть вокруг себя эту измененную, игровую реальность, они включаются. Они начинают придумывать сами. И тогда главное в этой комнате – идеи, фантазия и общение.

Что мы, собственно, даем детям? Толчок воображения, переживание, адреналин. У меня есть такое понятие – «специи игр». Что меня навело на эту мысль? В «АндерСоне» я узнал, что даже в сладкие пирожные кладут немного соли, потому что с солью сладко, а без нее приторно. «О, – подумал я, – похоже на нашу работу». Стандартные аниматоры, которые приходят к нам, используют одну специю – сахар: «Детки, давайте поиграем!» А мы посолим. Соль в игре – это экшн. Это: «Ребята, мы сейчас все вылезаем из бассейна с шариками не потому, что аниматору надо устроить тихую игру, а потому что бассейн взорвется через пять, четыре, три…» О, как они выскакивают из этого бассейна!

Как можно добавить еще соли? Мы играем в жмурки, но аниматор, который водит, – это робот-терминатор, и его можно победить только тогда, когда у него кончится заряд. Я, бывает, падаю и ползу за ними, пока искрит моя батарейка или они не сбросят меня в шарики-воду, чтобы страшилу замкнуло.

И еще одна специя – перец. Перец – это саспенс. Чувство тревожного ожидания чего-либо пугающего. В фильмах ужасов страшна не сама встреча с чудовищем, а страшно ожидание. И вот я монстр, я недвижимо стою у стены, а детям надо тихо, очень медленно пройти мимо меня, чтобы не потревожить. Пока на меня смотрят, я безопасен. И вот они идут и смотрят на меня изо всех сил, тихо и медленно идут, почти впритык. И в какой-то момент, когда кто-то, не выдерживая, опускает глаза, я дергаюсь. Какой стоит великолепный крик!

Любого ребенка можно вовлечь в игру. Если приходят девочки, которые умеют играть только в дочки-матери, что ж, тогда детская комната становится домом, а мальчики делают в доме ремонт: мы даем им треугольные подушки и говорим, что это шпатели и нужно замазывать стены.

Очень часто я чувствую, что детям нужно сбросить агрессию. Казалось бы, у детей все прекрасно, серебряная ложка, хороший детский сад, отличная школа. Но они чувствуют родительский страх. Семейную тревожность. Сейчас нелегкие времена, взрослым только кажется, что дети ничего не замечают. И я почти физически ощущаю эту реку агрессии, на которой не выстроишь плотины. Можно только отвести воду в другое русло. Тогда мы строим города и разрушаем их или стреляем друг в друга «огненными» шарами, только бросить их надо, постаравшись. Напрячься и швырнуть изо всей силы.

А иной раз ко мне приходят уже почти взрослые дети, которые делают вид, что играть им совершенно неинтересно. Так, сослали к младенцам. Я помню, сидела в углу девочка лет двенадцати с планшетом, а в игровой у меня были ребята пяти-семи лет, и вид у нее был страшно независимый и страшно неприкаянный. И тогда я сказал: «Слушай, у тебя есть камера на планшете?» Она холодно отвечает: «Есть!» А я ей: «У меня телефон похуже, а нам надо снимать фильм ужасов, как маленькие акулы плавают в бассейне (с шариками). Давай мы воспользуемся твоим планшетом?» Она: «Конечно, берите…» А я говорю: «Как берите, я же с твоим не умею. Сними, а?» Через десять минут эта девочка выстраивала сцены, забиралась на бортик бассейна, чтобы снимать сверху, искала кадры. А потом мы пошли показывать родителям фильм. Родители смеялись.

– Собственно, о чем я сейчас, – говорит Саксон. – Я о том, что можно было бы просто плюнуть и не париться, она мне не мешала, и я ей не мешал. Но как знать, может, девочка возьмет и станет оператором. Или режиссером. Может быть, она меня вспомнит, как я вспоминаю своего учителя.

Вы уже поняли, что такое система «АндерСона»? Это умение смешать театр как метод, кинематографическую реальность, энергию компьютерной игры и психологический тренинг. А в основе всего стоит старший друг, значимый взрослый.

А значимых взрослых в детской жизни сейчас почти не осталось. Это исчезающий тип энтузиастов, крапивинских тренеров, пионеров, походников – людей, умеющих дружить с детьми. Этой профессии больше нет. Возможно, на наших глазах растет новый извод этой работы – в одной взятой сети. По крайней мере, в игровых комнатах «АндерСона» отыщутся несколько детей, которых родители годами безуспешно пытались социализировать. Безрезультатно водили на курсы. И только в этих детских они научились общаться и смогли найти друзей.