Читать книгу "Осколки света"

Песня двенадцатая: Mirrors[37]37
  Зеркала (англ.).


[Закрыть]

Чего мне ждать завтра? Ты поцелуешь в лоб и будешь обнимать, пока не усну? Или скроешься в замке на утесе – замке, полном тайн?..

Из «Живого журнала» Бернадетт Ингрэм (под никнеймом «Б. И. как на духу1») 1 мая 2022 г.

Когда-то правда была зеркалом в руках Всевышнего. Оно упало и разбилось вдребезги. Каждый взял по осколку, и глядел в него, и считал: правда – у него.

Джалаладдин Руми

1

Из «Живого журнала» Бернадетт Ингрэм (под никнеймом «Б. И. как на духу1»)

Суббота, 4 июня

Не лги. Ты знала, что до этого дойдет. Сидишь здесь в своем вечернем платье, держишь бокал шампанского. Эта комната. Звон разбитого стекла. Свет. Запах роз и крови. А я в облачении фокусницы стою в свете софитов под барабанную дробь. У зрителей дыхание перехватывает – они верят, надеются и ждут, хотя знают, что все вот-вот рухнет…

В санскрите есть для этого слово – «сваха». Это время между завершением события и его неизбежными последствиями – миг между молнией и громом. В детстве, спрятавшись с головой под одеяло, я задерживала дыхание, считала и ждала раската. Гром меня пугал, хотя я знала, что бояться следует молнии. Молния может убить в мгновение ока. Ведь скорость света больше скорости звука. Когда видишь вспышку молнии, удар на самом деле уже произошел, просто ты его пока не слышишь. Надо подождать: пусть природа берет свое. Остается лишь миг, волнующий миг, когда можно притвориться – пусть даже на мгновение! – что все еще возможно. Можно даже себя обмануть, что на сей раз этого не случится, что вселенная волшебным образом остановится, сохранив все зеркала целыми, подвесив осколки в воздухе, подобно звездам, зависшим в невесомости космоса.

Но ты всегда это знала, правда? Тридцать лет прошло, а ты предвидела. Будущее – наше будущее – уже началось. Ты сидишь в платье из ламе, туфлях на высоком каблуке и жемчугах своей матери, вновь похожая на ребенка с кукольным личиком и черной стрижкой-«боб», а в твоих дымчатых глазах стоит стена огня. И это – единственная реальность.

Все остальное – «сваха».

2

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

Вам кажется, вы знаете, что случилось на вечере встречи выпускников «Пог-Хилл». За этот год СМИ успели разложить произошедшее по полочкам. На деле правда куда безумнее. Впрочем, последовательность событий хорошо известна. С ней мы разобрались. Берни отправилась на север на поезде. Поехала первым классом: по выходным на него скидки. Проводница в поезде запомнила Берни в основном благодаря ее вежливости. Не каждый пассажир любезен с проводниками.

«Такая хорошая женщина. Сидела молча, читала книгу. Я ей принесла чаю и печенья – в первом классе их дают бесплатно, – а она так удивилась! Помню, я подумала: “Побольше бы ей в жизни приятных сюрпризов”».

Берни выехала с вокзала Кингс-Кросс и добралась до Уэйкфилд-Вестгейт, потом взяла такси до отеля «Премьер» в нескольких милях от Малбри. Дорога заняла примерно полчаса. Из номера Берни написала Мартину:

Немного опаздываю. Встретимся на месте?

Потом долго лежала в ванне, сделала упражнения Кегеля, накрасилась и переоделась, заодно сделала вокальную разминку, которую ей посоветовали на занятиях, а ближе к семи сделала селфи. Да-да, то самое, его везде крутят. Отправила четырем подругам вместе с сообщением: «Ухтышный вечер!» – и прислала на неактивный профиль @ЧерныйИрис23 в «Твиттере» такое таинственное сообщение:

@БерниМун71: Вот такая я сейчас. Это я. Пора покорять сцену. Что бы ни произошло, спасибо тебе. Думаю, госпожа Чаровник мною гордилась бы.

Далее, как известно, она вызвала такси и поехала на вечер встречи. Рубин у нее на шее отбрасывал блики тайного пламени.

3

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

Некоторые места просто волшебны. Возможно, дело в архитектурном стиле, или в обширных садах, или в ауре истории, ощутимой в воздухе у входа, как аромат глициний. «Пог-Хилл» – как раз из таких мест: величественное краснокирпичное здание поздней Викторианской эпохи, когда-то служившее гимназией для девочек. Оно стоит само по себе, окруженное аллеями азалий и рододендронов, с высокими железными воротами, ведущими к парадным каменным ступеням через аллею вишневых деревьев. Вишневые деревья уже не цвели, зато цвели азалии, а аллеи украсили гирляндами, подобными сверкающим маленьким солнцам.

В девяносто втором мне это казалось красивым. Теперь же волшебство чистой красоты окрашено ностальгией. Конечно, я не надеялась ее избежать – в конце концов, какая женщина не скучает по своим девятнадцати годам? Чего я не ожидала, так это глубокой тоски по прошлой себе. Разумеется, я здесь не бывала со дня, когда мы получили результаты экзаменов – все, кроме Берни Мун, чья беременность сделала ряды пятерок столь же бесполезными, как свадебное платье ее матери. Оказывается, «Пог-Хилл» практически не изменился. Деревья чуть выросли, двери окрашены в новый оттенок. Зато основные места – театральный кружок, спортзал, маленькое озерцо, спортивное поле – остались прежними. Как воспоминание о былой невинности.

До сегодняшнего вечера я старалась не касаться грядущего праздника. Лукас с друзьями готовились месяцами. Я же изображала поддержку, а сама надеялась, что предстоящему вечеру что-нибудь помешает состояться. Шли недели и месяцы, и праздник становился все неизбежнее. Группа (кроме Мартина, естественно) собралась на репетицию у нас в подвале. Лукас часами висел на телефоне или сидел в «ФейсТайме» или «Ватсапе» – обсуждал с друзьями меню, коктейли, форму одежды, игры. Детей он тоже привлек и попросил местный детский сад устроить отдельную комнату для юных гостей. Он и меня пытался заинтересовать, а когда не удалось, решил, что я стесняюсь петь на сцене. Конечно, причина крылась не в этом. Хотя при одной мысли, что придется возвращаться на сцену в том же платье из ламе, меня бросало в дрожь. А Лукас все напирал: «Надень платье. Спой для нас. В прошлый раз ты всех сразила!»

Лукас не слишком сообразительный. Ничего плохого не хочу сказать – он человек простой, любит дурачиться и ходить на гулянки с друзьями. И потому он приписал мое упрямство воспоминаниям об Адаме Прайсе и событиях выпускного.

«Если боишься, что придет тот урод, то забудь. Он тебе и на глаза не покажется».

Бедняга Лукас так и не узнал о Мартине. Если бы узнал, все бы только усложнилось. Зачем напрасно его мучить, если можно жить как ни в чем не бывало? Признаться, я много лет не вспоминала об Адаме Прайсе. Представляю, как вы меня осуждаете, но я ведь обещала быть откровенной. После выпускного он потерял работу в колледже и попал в реестр лиц, совершивших половые преступления. Адама не привлекли к суду, но после поджога в доме приемных родителей его освободили на условиях, не допускающих повторных нарушений. Как я поняла, в ночь выпускного с ним беседовали полицейские. По их словам, он сознался, что преследовал меня. Оказывается, он даже ходил за мной до дома. «Я хотел побывать в ее доме, вот и все, – сказал Адам. – Он такой красивый».

Я тогда не поняла, о чем он. Просто радовалась, что от него избавилась. Для меня Адам был лишь напоминанием о неприятности, испортившей чудесный вечер, и о чем-то еще далеком, постыдном. Куда он потом пошел, что делал, выжил ли вообще – это меня не касалось. Точнее, так я думала. Теперь прекрасно понимаю, как ошибалась.

Иногда из-за травмы человек замыкается, а воспоминание о ней мозг вытесняет. Тот случай с Адамом в «Чейпл-Лейн» осмыслить было невозможно. Не из-за чудовищных воспоминаний об издевательствах, голоде, ненависти и пренебрежении, которые я увидела у него в голове. Даже не из-за того, что Адам сделал со мной из злости и смятения. Я не могла принять собственную жестокость по отношению к Адаму. Я на него напала. Вторглась против его воли. А ведь я была хорошей девочкой. А он – плохим мальчиком. И все-таки это я совершила ужасный поступок. Я захватила «дом» Адама. Воспользовалась его телом и делала что хотела. Доказывала себе: это просто игра. Как и всякий абьюзер. Хотя на самом деле знала, что натворила. Потом глубоко зарыла это воспоминание и в конце концов убедила себя: это я была жертвой, а не он.

Иллюзия начала разрушаться, когда к нам приехал Мартин. Лукас с радостью его принял: во-первых, группе так удобнее репетировать, а во-вторых, он надеялся, что Мартин уговорит меня спеть. «Вы с ним всегда ладили, – сказал Лукас. – Были на одной волне».

Потому я согласилась спеть и взялась за приготовления. Мать Берни помогала спланировать меню – ее любимая часть каждого мероприятия. Данте приехал пожить с бабушкой: ей через неделю исполнялось восемьдесят, и она хотела устроить отдельный праздник. Занятая приготовлениями, я понемногу освоилась. А ближе к субботе даже начала думать, что мне понравится.

На вечеринку я приехала в семь. Группа закончила проверять звук. Мартин одолжил гитару у друга и оделся в привычный черный, хотя волосы у него теперь были короткие и начали седеть. В остальном же он почти не изменился: те же серые глаза за стеклами очков в металлической оправе, выступающие скулы, недовольно поджатые губы. В общем, не мой типаж, хотя в целом привлекательный. Лукас сильно располнел за последние тридцать лет. В юности он играл в регби, и сложение у него до сих пор как у регбиста, однако пиво и пицца превратили мышцы в жирок. Я не против. Мне даже нравится. Видно, что живет Лукас в довольстве. Он мягкий и уютный. Мартин же нескладный, долговязый, весь будто высушенный.

Он улыбнулся, увидев меня в проходе. Я притворилась, что не заметила. Он жил с нами с понедельника и спал в мастерской, которую Лукас использует под отдых. Вполне терпимо. Большую часть дня меня не было дома, а когда Лукас возвращался с работы, они вместе сидели в бывшей мастерской, пили пиво и играли на «плейстейшн». Лукас был на седьмом небе. Словно в детство вернулся. Я не стала им мешать и занялась своими делами. Теперь, на вечере встречи, встреча была неизбежна. К тому же Мартин сказал, что к нам присоединится Берни…

Группа начинала играть только в девять, а пока в нашем распоряжении были диджей, напитки, канапе и танцы. Лукас умеет устраивать праздники: в конце концов, не зря он затеял вечер встречи. На пост в «Фейсбуке» ответило триста человек, мы продали более пятисот билетов. Пришли все знакомые из «Пог-Хилл» и старая компашка из «Малберри»: Лорелей Джонс, Кейт Линдси, Дженни Эшфорд, Линда Кайт. Пришла даже мисс Лангли, прежняя директриса, теперь вышедшая на пенсию и занимавшая должность в попечительском совете, и вдобавок пара-тройка сотрудников «Пог-Хилл» помоложе.

Я оглядывала гостей со сцены. Кого-то узнала, кого-то нет; так или иначе, нужного человека я не нашла. Не было ни следа Берни Мун. Ни в начале праздника, ни в девять, когда группа собралась играть. В принципе, ничего удивительного: Мартин предупредил, что Берни опаздывает. Да и вряд ли ей хотелось столкнуться со мной. Поэтому я танцевала, пила коктейли и старалась не прислушиваться к надвигающимся раскатам грома.

4

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

Между тем Берни Ингрэм – точнее, Берни Мун, если судить по доскам с фотографиями, украшавшим в ту ночь вестибюль «Пог-Хилл», – стояла под сенью куста азалий, пылавшего ярким цветом в наступающих сумерках, как озаренная молнией грозовая туча. Наверное, Берни ждала, когда можно будет войти. Или хотела насладиться тишиной вечера. Подступали сумерки, воздух полнился запахами дыма и роз. А Берни думала о ночи тридцать лет назад, когда с деревьев свисали те же гирлянды и такая же музыка просачивалась сквозь застекленные двери концертного зала. Я это знаю так же твердо, как и то, что в небе яркой точкой светилась первая звезда. Знаю, что Берни замерзла и сказала себе: «Еще минута. Еще минута до начала. Еще минута до представления».

Нет смысла объяснять, откуда это мне известно. Просто поверьте. Наше с Берни Мун прошлое не сотрешь, оно уходит корнями в те времена, когда магия была проще арифметики. Берни вынула из сумочки телефон и проверила «Фейсбук» Мартина. Потом зашла в «Твиттер», где в «Актуальное» вышел #Гендерцид.

@доктордуда: 53 % матерей мальчиков с РАССТРОЙСТВОМ ГЕНДЕРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ страдают от пограничного расстройства личности или симптомов депрессии. Ненормальные мамаши дурят мальчикам мозги насчет их мужской гендерной идентичности. #Гендерцид

@уайти2947: и я о том они начинают с детей потом берутся за мужчин #Гендерцид #ФеминизмБичОбщества

Он прикрепляет фото: ему лет семь. Маленький, зернистый, потрепанный снимок, вырезанный из большой фотографии. А именно, из фотографии класса, сделанной зимой в «Чейпл-Лейн». У меня она тоже есть, правда, я ее в рамочку не ставила. С другой стороны, у меня много других фотографий себя в семь. А у Адама Прайса – нет. Он свою хранил все эти годы. А Берни Мун свою держала на полке, в серебристой рамочке. У Берни и сейчас этот снимок есть, хотя серебряная рамка у нее теперь для другой фотографии. В общем, на фото весь класс, включая Адама Прайса, сидит на цветном коврике с рисунками, а мы с Берни (похожие как две капли воды) пристроились в крайнем правом уголке.

– Вы идете?

Берни подняла глаза от экрана. На дорожке стояла женщина лет восьмидесяти. Седая, с высокими скулами, в черном платье, вышитом бисером, по моде двадцатых годов.

– Мама?! – удивилась Берни.

Женщина нахмурилась.

– Думаю, вы ошиб… Берни?! – Обе застыли, глядя друг на друга. – Волосы! Я тебя едва узнала. Ты совсем другая. Похудела?

– Вряд ли, – улыбнулась Берни.

– В общем, тебе идет. Дай-ка я тебя обниму.

Мать показалась Берни легкой, как стайка птиц. Пахло от нее цветочными духами, чем-то напоминающими Айрис. Платье тоже было смутно знакомо, еще с детства, и пахло кедровыми веточками, которые мама клала в шкаф.

– Где-то я видела это платье. Разве…

– То Самое Платье? – Ее мать пожала плечами. – Я его перекрасила в черный. Хоть сама поношу, раз оно никому больше не понадобится. – Она смолкла и поглядела на Берни. – А почему не сказала? Ну, что Данте… как это называют? Нетрадиционной ориентации?

– Мам, пусть он сам тебе расскажет.

– Наверное, ты права. – С минуту они молчали. – Я рада, что ты приехала. Я просила Данте тебе не говорить, но у меня что-то нашли в поджелудочной. Думаю, ничего серьезного. Ты же знаешь этих врачей.

Обе погрузились в молчание. Потом Берни шагнула к матери и обняла ее.

– Почему не сказала? Столько раз ведь созванивались!

– Ты же знаешь, я телефоны не люблю. И потом, я тебя ждала. Думала, ты приедешь с Мартином. Кое-как тебя узнала!

Берни вздохнула. Сейчас начнется, подумала она.

– Некоторые женщины в менопаузу прям расцветают. Погляди на себя! Надеюсь, муженек твой понимает, как ему охренительно повезло!

Из зала послышались первые аккорды песни.

– Начали. Пойдем послушаем. – Увидев замешательство дочери, мать ее поторопила. – Идем, солнышко. А завтра уж поговорим.

5

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

Я постаралась ради Лукаса, но возраст давал о себе знать. Возможно, всему виной платье из ламе, ставшее тесноватым, или Мартин. Начав петь, я слышала не восхищенный шепот будущих поклонников, а как дрожит мой голос на высоких нотах. В отличие от Берни, я не успела позаниматься вокалом. Впрочем, в зале стояли мои друзья, настроенные снисходительно. Я подошла к микрофону и спела четыре песни с первого выпускного вечера; все одобрительно свистели – казалось бы, впереди волшебная ночь.

Увы, ничего подобного. Было ужасно тоскливо. Сердце болело; Лукас хрипел во вступлении, бас-гитара Мартина играла слишком громко, а клавишные заглушали остальные звуки. Под эту музыку я пела не лучше грустной пьяницы, завывающей в караоке на корпоративе. Я возненавидела этот вечер. И всех присутствующих. Особенно его; прежняя ненависть проснулась во мне с такой силой, что я даже не заметила на себе взгляд Адама Прайса; его тонкие белесые ресницы сияли зеленым в свете знака выхода.

Адам Прайс. Призрак из служебного крыла. Мы все без труда вернулись к восемнадцатилетним версиям самих себя: Лорелей Джонс ехидно подмечала, как растолстели ее друзья; Кейт Линдси, всегда ее боготворившая, смеялась, хотя намек был на нее; Дженни Эшфорд и Линда Кайт, как всегда, не расставались весь вечер, Лукас изображал шута, а Мартин Ингрэм, мрачный и замкнутый, насмешливо сверкал глазами. Пришли наши друзья, родственники и супруги. В зале стояла мать Берни, а где-то рядом – Данте. Моя мама, Мэгги, смотрела мое выступление и всем рассказывала, как я могла стать знаменитой актрисой, если бы не посвятила жизнь семье. Повсюду были знакомые лица, соседи и друзья, выпускники нашей школы. С одной стороны, они изменились, а с другой – остались прежними под властью магии того вечера. А из укромного угла за нами следил Адам – арлекин отраженного света, сжавший руки в кулаки отчаянно, до отметин от обкусанных ногтей.

Некоторых людей можно назвать невидимками. К их числу относится и Адам. Мы не замечали его, когда он работал помощником смотрителя, и не замечали сейчас, хотя он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Да и с чего нам было его замечать? Мы сияли. Адаму Прайсу с самого начала было не место среди нас. Адам Прайс всегда был уродлив и туп. Адам Прайс не воссоединился с друзьями детства, не слышал аплодисментов родственников и, собственно, не имел талантов, достойных аплодисментов. Ни один человек не видел его по-настоящему, не догадывался, забыв о его уродливости и злобе, заглянуть ему в сердце.

Кроме, наверное, одной женщины. Она тоже была белой вороной. Тоже когда-то была застенчива и несчастна. У нее тоже отняли часть детства. Она заметила, как Адам стоит в служебном крыле – и постаревший, и юный, как герой страшной сказки под магией злых чар. А он из своей тени увидел ее. Между ними пробежал ток. Поначалу Берни никто не узнал – никто, даже Мартин. Хотя люди глазели. Неудивительно – от неуклюжей девочки, прозванной Чокнутой Берни, не осталось ничего. Как героиня сказки, выделялась она среди нас своим кроваво-красным платьем и яркими рыжими волосами. Когда Берни направилась к сцене, мы расступились, словно Красное море. И вдруг я поняла, кто эта женщина. И остальные тоже поняли; толпа затихла, как рухнувшие на землю деревья.

Абракадабра!

Понимаю. Вы считаете, что я все выдумала. Думаете, дело в массовой истерии. В обществе всегда так относились к женщинам и их силе. Женскими голосами часто пренебрегают, считая их слабыми и ненадежными. Поверьте, причина крылась не в истерии. Мы с Берни взглянули друг на друга. Я увидела ее. А в ней увидела себя: постаревшую, разочарованную, в старомодном платье из ламе, подчеркнувшем недостатки фигуры. Увидела свою жизнь – маленькую, уютную, драгоценную, похожую на шарик со снегом. Берни могла все это забрать. Разбить шарик вдребезги, взорвать одним взглядом потемневших глаз. Я так близко шагнула к исчезновению, что почти ощутила запах сценического дыма…

Ничего подобного не произошло. Она не остановилась. Не задержалась ни на миг. Прошла мимо меня и замешкалась, только когда ставила ноты на пианино. Она заняла мое место на сцене, улыбнулась зрителям и сказала:

– В прошлый раз я смотрела на выступление из тени. Я стыдилась. Стыдилась своей беременности, заурядной внешности, утраченной силы. Сегодня я хочу все исправить, простите за громкие слова. Я всю жизнь ждала, когда один человек увидит настоящую меня. Получится у меня или нет, но здесь я ради него. А также ради себя – Берни Мун, как меня раньше звали. Я обязана спеть эту песню ради нее – песню, которую следовало спеть еще много лет назад. Спасибо за внимание и возможность попробовать снова.

Потом она поглядела на Эндрю Уилана, сидящего за фоно, а он кивнул и заиграл вступление к Manchild Нене Черри. Через несколько секунд Джосс Лайвли начал отбивать легкий хип-хоповый ритм на барабане. Не так, как в оригинальной песне, но Джосс умел играть по нотам и старался изо всех сил. Даже Мартин присоединился к ним на бас-гитаре: ритм в песне простой, и аккорды несложные. А пела Берни хорошо. Непрофессионально, зато попадала в ноты, вкладывала душу, следила за голосом. Все на нее смотрели: моя мама, Данте, Лорелей и Мартин, со сцены. Будто глазам своим не могли поверить.

В это тончайшее, как лезвие бритвы, мгновение все вправду шло так, как было суждено в те далекие солнечные годы: каждая тарелка и каждое хрустальное блюдо оставались на месте, а свет канделябра отразился в глазах Берни за миг перед падением. Прошу, вообразите себе эту картину. Представьте хорошенько. Посмотрите на Берни Мун. Посмотрите как следует, ведь она впервые стала собой с того дня, когда жизнь отняла у нее свет софитов и отдала другой. Пока еще не прогремел гром, представьте, что все было хорошо, а вспышка молнии – это лишь блики зеркал, отражающих аплодисменты…

«Сваха».

6

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

А теперь о той части, которую вы ждете. Вы вряд ли поверите. Ее столько раз процедили через фильтры ужаса, чувств горя и страха, что свидетельским показанием она вряд ли послужит. И все-таки это наша история – моя и Берни, – а Берни уже ничего рассказать не может. Поэтому я рассказываю вместо нее, пусть даже некоторые фрагменты отсутствуют.

Меня весь день мучили вздутый живот и гормоны. Я думала, дело в бессоннице: надвигающаяся менопауза вызывала у меня разные симптомы, от которых мой врач беспечно отмахивался, прося «поглядеть, подождать» перед переходом на заместительную гормональную терапию. Чего подождать, интересно? В этом и беда – ходить всю жизнь к одному врачу. Он до сих пор видит во мне неразумную девочку, которая решать за себя не в состоянии. Когда я начала выступать, внизу живота проснулась знакомая тянущая боль. Черт! В этом году у меня бывали нерегулярные кровотечения, однако в последние три-четыре месяца они прекратились. Признаться, я вздохнула с облегчением. А теперь узнала привычные симптомы. Тянущая боль. Вздутый живот, из-за которого так тесно сидело платье из ламе. Даже голос изменился. Прекрасно, твою мать, самое время! Наверное, поэтому я так злилась. Злилась на Лукаса – он заставил меня петь; злилась на Мартина – просто за присутствие; злилась на всех остальных за нелепые аплодисменты; злилась на себя. А самое несправедливое – я злилась на нее, ведь она так непринужденно нашла общий язык со зрителями, хорошо выглядела, пережила боль подростковых лет.

К лицу прилила кровь. Прекрасно, еще и приливы!

Пришлось остаться: не могла же я уйти, пока Берни кланялась. Пот струйкой потек по лбу и застил глаза, аккуратная подводка размазалась. Люди хлопали и хлопали Берни – куда дольше, чем мне. И вдруг она посмотрела на меня. Не на Мартина, застывшего как изваяние, а прямо на меня. Внутрь меня. В сверкающих глазах Берни отражалась моя злость, жар исходил от нее, как разряд молнии…

Привет, Кэти.

Я оказалась там. В ее «доме». Будто и не уходила, будто мы и не растеряли свою волшебную силу. А Берни оказалась в моем «доме»; я чувствовала ее присутствие и мысли: Ах ты дрянь, как же ты меня обидела. Видишь, как мне было больно? Видишь меня, Кэти?

Тридцать пять лет назад ее «дом» был маленьким и уютным. Теперь он необъятно огромен. Оно и понятно, ведь мы растем. Копим горы багажа. Это был багаж Берни, уже не похожий на дом. Скорее храм воспоминаний, хранилище накопленных сокровищ, оссуарии захороненных костей, шпили и лестницы, часовни и склепы. Я не боялась. Понимаю, звучит странно, но я знала: для меня откроется любая дверь, даже запертая. Я ощущала печаль Берни, ее ярость – внутренний огненный взрыв; бисеринки пота собрались у меня на руках, и все двери Берни распахнулись…

Я увидела Грейс, мистера Д. и себя – таких молодых, таких прекрасных… Увидела Берни Мун, Чокнутую Берни с встревоженным взглядом. Увидела госпожу Чаровник, на чье представление мы ходили в детстве, ее влияние на жизнь Берни. Увидела ее мать и То Самое Платье, спрятанное в шкафу, увидела разочарование преподобного Тома, уроки миссис Хардинг. Увидела незнакомых женщин – Салену, Айрис, Леони и Алекс, женщин с добрыми дружелюбными лицами, порхающих во тьме, как мотыльки. Увидела Адама Прайса и то, как Берни пыталась оградить меня от увиденного в его «доме», забрать себе ужас этого вторжения. Увидела Данте в детстве и Данте сейчас – тысячи воспоминаний под музейным стеклом, не тронутых временем. И конечно, увидела Мартина. Он был повсюду, каждую свою частичку она посвятила ему. Витражные стекла, статуи, полы – всюду Мартин. В ее внутреннем храме Мартин звучал исполинским оргáном, голос его был подобен благоуханию ладана из кадила. Изумительно… И ужасно. Ужасно, что она так видела Мартина, меня и случившееся между нами много лет назад.

Долгие годы тоски. Долгие годы мучительных угрызений. Долгие годы утраченной дружбы и счастья, прощения и тепла. Я не могла больше нести в себе этот груз. Я открыла ей двери, которые считала запертыми навеки. Показала ей ночь, когда Мартин Ингрэм проводил меня домой, еще в студенческую пору.

7

Отрывок из «Выпуска девяносто второго» Кейт Хемсворт

(Опубликовано в «Лайф стори пресс» в 2023 г.)

Она знает, как ему нравится. И всегда знала, с ночи выпускного. Когда он спас ее от Адама Прайса. Ее принц на белом коне.

Только все это неправда, а Адам ничего плохого не сделал. Единственное его преступление – он оказался рядом, когда она была слишком впечатлительна.

Забавно, как мы иногда переписываем свои травмы в третьем лице. Куда проще представлять себя персонажем, чем признавать события, случившиеся на самом деле. Мы вновь и вновь пересказываем самим себе эти истории, пока наконец не начинаем верить в их правдивость.

Я помню все. Тогда произошло ужасное убийство в Вудхаус-Мур, большом парке возле центра Лидса. Убили какую-то Анну, тело ее нашли меньше чем в миле от общежития, где я делила комнату с еще четырьмя девушками. Мартин всю ночь следил глазами за моими танцами, и я знала: стоит попросить, и он проводит меня до дома. А еще знала: я немного ему нравилась еще с выпускного. Я была молода и наслаждалась властью.

Стояла теплая весенняя ночь, из тех, что наступают внезапно. Даже в тот поздний час в воздухе еще витал след тепла, и потом я танцевала – мои щеки горели, а звезды колесом света озаряли полночное небо.

– Проводишь меня? – спросила я с улыбкой.

– Конечно, – как всегда проявил галантность Мартин.

И мы вернулись через парк, и Мартин говорил, а я смотрела на звезды и танцевала под свою внутреннюю музыку. А потом он заглянул на кофе, к сонному удивлению моих соседок, слушающих музыку в общей комнате; он зашел в мою комнату и остался до утра.

– Наверное, тебе пора, – намекнула она, увидев, как он снимает обувь. Есть в этом что-то непристойное, думает она, хотя сама вот уже полчаса как сидит без обуви. – У меня пара в девять.

– Ш-ш-ш, – говорит он. – Ш-ш-ш, иди сюда. Давай поговорим.

Нет, она пытается. Правда пытается. Пытается сказать:

– А как же Берни?

Но слова его не останавливают.

– Берни здесь нет. А ты есть, ты просто изумительная…

Он шарит по ее телу руками, а она отстраняется.

– Нет, Мартин… – начинает она, потом представляет, как он разозлится, как ее обругает, какими взглядами обменяются соседки, когда он выйдет из комнаты… И умолкает.

Мартин притягивает ее к себе, целует ей шею и шепчет:

– Берни здесь нет, Кэти. Никогда и не было. Всегда только ты. Девушка моей мечты. Кэти, ты девушка моей мечты…

Внутри нее что-то отключается. Она слишком много выпила, сил возражать нет. Вспоминает Адама Прайса и то, как упорно он доказывал свою невиновность; гадает: а что подумают, если Мартин вдруг решит всем рассказать о свидании с Кейт Малкин? Думает: наверное, она сама напросилась, не такая уж она хорошая, как говорила мама.

Это всего лишь секс, убеждает она себя. Не девственница же она! Иногда свидания идут наперекосяк. И все, незачем нагнетать. Одно плохое свидание в уплату за его помощь на выпускном. Одно плохое свидание, только и всего. Не изнасилование. Так, досадная мелочь.

Я зарыла это воспоминание глубоко внутри. В самом укромном уголке дома. И оплела паутиной, словно коконом. Но Берни все равно его нашла. Распутывала нити тонкими, нечеловеческими пальцами.

Никто меня не насиловал, – шепчут голоса. – Это не его вина, а моя.

С другой стороны, разве не так говорят все жертвы? Разве не пытаемся мы обвинить себя? Быть жертвой – значит чувствовать вину. Мы с Берни обе это знаем. Стыд и вина – две стороны одной медали, временами они неразличимы. Может, потому мы и зарываем воспоминания поглубже. Строим для них потайные комнаты. И все же яд порой просачивается. А иногда дверь распахивается настежь…

Он ушел утром, около девяти. Я сварила ему кофе. Потом долго-долго мылась в душе, заправила постель и чувствовала себя прекрасно, пока не нашла на полу презерватив. Меня охватила дрожь. «Спасибо хоть использовал, – подумала я. – Значит, это не изнасилование. Правда же»

Сейчас такое называют «стелсинг». Это когда в процессе снимают презерватив, не сказав девушке и не спросив разрешения. Кто-то считает это игрой, хотя на самом деле это насилие. Четыре недели спустя, когда месячные так и не начались, я обо всем позаботилась и избавилась он нежеланного сгустка клеток, и с тех пор не оглядывалась, даже не вспоминала…

А я-то думала, что изгнала воспоминание из памяти. На самом же деле – просто глубоко зарыла в надежде, что само умрет. Зарыла там же, где Адама Прайса и вину за свой поступок. Там же, где зарыла мысль: я заслужила насилие, ведь сама поступила так же с Адамом. А вместо того, чтобы признать вину, позволила обвинить невиновного. Он пострадал из-за страха, который я спрятала в самых тайных уголках своего «дома».

Боль вгрызается в живот под поясом платья из ламе; от стыда и ненависти к себе, всегда приходящих с кровью, мне хочется свернуться калачиком и умереть. Это был Мартин, – передаю Берни я. – Мартин, а не Адам похитил мое детство. Я не та Кэти, которой ты меня считала. Она была лишь мечтой.

Затем Берни уходит из моего «дома», и я опять становлюсь собой. Обмен мыслями занял всего несколько секунд, хотя и кажется, что мы с ней стояли на сцене тридцать лет в ожидании этой минуты. Берни поворачивается ко мне. Раскрывает объятия. Зрители до сих пор хлопают. Кажется, этот миг будет длиться вечно.