Текст книги "История одиночества"
![](/books_files/covers/thumbs_240/istoriya-odinochestva-125145.jpg)
Автор книги: Джон Бойн
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Да, это самое. – Том вроде как смутился и поерзал на стуле.
– В подобных вопросах я совсем не разбираюсь, – сказал я. – Очень надеюсь, что мне не придется давать таких наставлений.
– Как это – не разбираешься? – удивился Том. – Или нас не натаскивали?
– Наши познания чисто теоретические. Мы не ведем свою бухгалтерию, за нас это делает Церковь. Не убираем свои жилища, для этого есть экономки. А что мы знаем о сексе?
– Не все такие невинные агнцы, как ты, – раздраженно бросил Том, и я удивленно нахмурился – с чего это он так заговорил? Мы знакомы с семнадцати лет, и он, помню, признался, что еще даже не целовался с девушкой. – Суть в том, что за наставлением парочка явилась, поскольку не было других вариантов. Отец Трелони, приходский пастор, ясно сказал, что в своей церкви их не обвенчает, покуда не прослушают курс о супружеской жизни, ну и куда им было деваться? В общем, я хотел как можно скорее покончить с этой бодягой. Желая разрядить обстановку, я сказал, что от одной обязанности невеста избавлена – после свадьбы не надо хлопотать о перемене фамилии.
– Почему это? – спросил я. На столе появились две новые пинты, а я даже не заметил, когда То м их заказал.
– В том-то и штука. – В два глотка Том опорожнил стаканчик виски и, буркнув «Твое здоровье», приложился к новой пинте. – Парня звали Филип О’Нил, ясно? А девицу, по чистому совпадению, Роза О’Нил. Однофамильцы, понимаешь? Слава богу, никакие не родственники, хотя в Литриме, если подопрет, женишься и на кобыле. Но тут О’Нил женился на О’Нил. Такое, значит, бывает. Фамилия-то распространенная.
– Понятно. – Я хохотнул, словно над смешным анекдотом. Видно, подействовало спиртное. На голодный-то желудок. В поезде я не мог даже смотреть на тот сэндвич с ветчиной и сыром.
– Ну вот, я, стало быть, пошутил, а девица, вся из себя такая, вдруг заявляет, что и не собиралась после замужества менять фамилию. Чего? – говорю. Вы обязаны взять имя мужа, это закон. А она ржет! Смеется мне в лицо, Одран. Нет такого закона, говорит, и если надо, она принесет Ирландскую конституцию, чтоб я показал статью, где это прописано.
– Она права, – сказал я. – Закона нет. Но так заведено.
– Так и я о том же! – вскипел Том. – Жена берет имя мужа. И не надо, говорю, кивать на Дублин, я знать не хочу о всякой ерунде. А она опять ржет – дескать, ей это без разницы, после свадьбы она оставит свою фамилию, и дело с концом. Но вы же О’Нил, говорю. Да, отвечает, и что из того? Да то, говорю, что у вас все равно будет фамилия мужа.
– Ну вот и прекрасно, – сказал я.
– Она аж взбеленилась, сука подзаборная.
Я изумленно вылупился. Мне не послышалось? Том как будто не заметил, что только что сказал, и продолжил:
– Тут вклинивается парень – мол, Роза абсолютно права, им недосуг соблюдать древние правила, они уже все обсудили и решили: после свадьбы он останется Филипом О’Нилом, а она – Розой О’Нил. Так и сказал: жена не будет менять фамилию. Ты понимаешь, Одран, в чем тут разница?
– Не в фамилиях, конечно. Он имел в виду…
– А то я не знаю, что он имел в виду! – рявкнул Том. – Я буду сам по себе О’Нил, а Роза сама по себе О’Нил, заявил он. И если у нас родятся дети, они получат обе фамилии.
– О’Нил-О’Нил, что ли? – спросил я.
– Так он сказал.
– А если они назовут сына Нилом?
– Что?
Меня это рассмешило до слез. Ничего нелепее я в жизни не слышал.
– Чего ты веселишься, Одран? – спросил Том, но от его серьезной физиономии меня еще больше разбирало. – По-твоему, это смешно? Когда девка издевается надо мной, священником?
– Они же молодые, Том. – Выпивка определенно подействовала, одарив меня чудесным настроением. – Из вредности перечат старшим. Юнцы к этому склонны.
– Я сам молодой, Одран.
– Да какой ты молодой!
– Мне двадцать пять!
– Мы – другое дело. У нас иная жизнь. Такие всегда будут моложе нас.
От ярости Том просто задыхался.
– Я не понимаю, зачем они вообще решили венчаться, если уж такие современные, – наконец проговорил он. – Таинство превращается в фарс.
– Ты им это сказал?
– Сказал, но им в одно ухо влетело, в другое вылетело. Теперь они женаты. И предохраняются резинками, я знаю точно, мне аптекарь сказал.
– Ты расспрашивал…
– Эту парочку надо упечь в тюрьму. – Том побагровел. – Я натравлю на них полицию. И аптекаря надо посадить. Всех в кутузку! – гаркнул он.
– Успокойся, пожалуйста. – Я похлопал по столу. – На нас смотрят.
– Да ну их! – Том отвернулся, его буквально трясло от злости.
– Зачем ты мне это рассказал? – после долгого молчания спросил я.
– Чтоб ты знал, что, пока ты гулял по Риму и развлекался, я общался с таким вот народом, и это несправедливо, мне бы тоже хотелось очутиться в Риме. Я тебя не виню, Одран, но в одном эта сука Роза О’Нил права: дублинцы все себе захапали, ни крохи не оставив другим.
– По крайней мере, теперь ты получил большой приход. – Я надеялся этим угомонить Тома, ибо вовсе не хотел все выходные выслушивать его жалобы на жизнь. – Поди, рад, что распрощался с Литримом?
Том помрачнел.
– При мне не поминай Литрим. Сволочное место.
Так мы и сделали. Литрим не поминали. Вообще-то прошло больше двадцати пяти лет, прежде чем мы снова о нем заговорили, но к тому времени было уже слишком поздно.
Глава 5
1972
Мне было шестнадцать, когда в двух домах от нас обосновалась семья англичан, заставив половину Брэмор-роуд изнемогать в неодобрительном любопытстве. Конечно, новоселы всегда порождают сплетни. Пару лет назад улица яростно обсуждала шестидесятилетнего немца – где был и чем занимался во время войны. Он служил охранником в концлагере, утверждали одни; нет, говорили другие, он участвовал в заговоре против Гитлера и после провального покушения бежал в Швейцарию. Однако особая нелюбовь приберегалась для англичан. Стоит допустить сюда одну семью, как следом хлынет поток других, а мы и без того потратили немало сил, чтобы вытурить британцев из Ирландии.
Прошел слух, что в семействе новых заморских соседей двое детей. Вдовец мистер Гроув имел двенадцатилетнего сына Колина, который, бедолага, однажды отважился сообщить мне, что мечтает стать балетным танцовщиком. У разведенки Ребекки Саммерс, сожительницы мистера Гроува, была семнадцатилетняя дочь Кэтрин, которая вечно ходила в короткой юбке и кедах и соблазнительно сосала леденец на палочке. По чести, не такая уж красавица, она обладала этакой опасной аурой, сулившей беду, стоит ей в нужное время оказаться в нужных руках, и меня это волновало даже больше, чем маму.
– Они живут в грехе! – объявила миссис Рэтли, которую чрезвычайно расстроило столь близкое соседство англичан, а потом чуть не хватил удар от новости, что пара даже не жената. – И где – в Чёрчтауне! Могли ли вы подумать, миссис Йейтс, что доживете до такого дня?
– Куда там! – печально покивала мама.
– Страна катится в тартарары. Вы загляните в «Ивнинг пресс». Сплошь душегубство и смертоубийство.
– И не говорите, – согласилась мама.
В гостиной я корпел над ирландской грамматикой, пытаясь уразуметь сослагательное наклонение, и был вынужден слушать их беседу. Я бы охотно закрыл дверь, но мама не разрешала – мол, уединение навеет мысли, вовсе не нужные в моем возрасте.
– Я-то думала, с отъездом Шэрон Фарр это закончилось, – разорялась миссис Рэтли. – Выходит, все только начиналось.
– Не произносите это имя в моем доме, – твердо сказала мама, пристукнув чашкой. – У нас тут ушки на макушке, миссис Рэтли.
Я обиделся. Это про меня, что ли? Мне уже шестнадцать, я не ребенок. Правда, задняя дверь тоже открыта, а в саду играет Ханна. Наверное, мама имела в виду ее, решил я.
– Вы уж простите, миссис Йейтс, но я вам так скажу: все пошло кувырком, когда Фаррам разрешили остаться. Надо было гнать их поганой метлой.
Я театрально закатил глаза, как умеют лишь подростки. Шэрон Фарр прославилась своей историей с испанским студентом. В летние каникулы городские улицы были забиты крикливыми стаями смуглых красавцев, которые тараторили на родном наречии, хотя прибыли изучать английский язык. Программу обучения организовала церковь, и потому многие семьи взяли студентов на постой; мне ужасно хотелось завести собственного испанского любимца, но мама отказала, единственный, наверное, раз воспротивившись воле священника.
– Тогда дом уже не будет моим, – сказала она. – И потом, кто знает, какие у них привычки.
А вот Фарры взяли на постой брата и сестру, и чуть позже среди школьников пронесся слух, обраставший новыми живописными подробностями: у Шэрон Фарр безумный роман с постояльцем, рослым красавцем, который на год ее моложе, их уже видели на берегу реки, где они изображали бутерброд. Шэрон Фарр – оторва, говорили мы. Всегда готова. Даст все, что попросишь, и даже больше.
А затем пополз слух, что Шэрон Фарр беременна.
Если б в шестичасовых новостях передали, что Ханна отправилась в Феникс-парк и совершила покушение на президента Хиллери, мама ужаснулась бы меньше.
– Эта девица всегда была несносной, – повторяла она. – Вечно хороводилась с парнями. Я сразу сказала, что затея с испанскими студентами добром не кончится. Ведь говорила я?
Драма набрала обороты после того, как Шэрон Фарр, у которой уже обрисовался живот, сбежала в Испанию, – никто не знал, с парнем или без него, но все решили, что с ним, – и с той поры о ней не было ни слуху ни духу. Миссис Фарр стала персоной нон грата и, отправляясь в местный супермаркет «Бешено низкие цены», не отрывала глаз от земли. Отец Хотон, удостоверившись, что несчастные родители пришли на службу, говорил о Шэрон Фарр в своей проповеди; я помню неистовую злобность его речи, поданной с темпераментом персонажа шекспировской пьесы. Я представил, как дома пастырь репетировал монолог перед своей экономкой, а та режиссировала. Скверная, в общем, история. Вспоминая те времена, я понимаю, что сострадание было чуждо людским душам, особенно когда дело касалось жизни и устремлений женщины. В этом отношении, да и в других тоже, за сорок лет в Ирландии мало что изменилось.
– Отец Хотон знает, что творится в восьмом доме? – спросила мама.
Миссис Рэтли покачала головой:
– Я этак ненароком ему сказала, когда после воскресной заутрени прибирала в ризнице. (Она была из тех, кто хлопочет за церковными кулисами и считает день удачным, если удалось поболтать со священником.) Он ответил, что в курсе дела и доложил архиепископу Райану, но изменить ничего нельзя.
– А если обратиться в полицию?
– Это не такое преступление, чтоб его признали в суде. А жаль.
– А наши дети? – вскинулась мама. – Какой пример у них перед глазами? Я должна думать о Ханне и Одране.
– Отче сказал, что не станет ее причащать, если она заявится на службу.
– А его, этого мистера Гроува?
– Его причастит. Потому как женщина эта воспользовалась горем несчастного вдовца.
– А что она вообще такое? – спросила мама.
– Наверное, мы обе прекрасно знаем, что она такое, миссис Йейтс. Есть одно словцо, не правда ли?
– Да уж, миссис Рэтли.
– И нам оно очень хорошо известно, верно?
– Верно, миссис Рэтли. Отче еще что-нибудь сказал?
– Он шибко расстроен всем этим. Говорит, женщины обращаются в хищниц, когда на что-нибудь нацелятся.
– Или на кого-нибудь, – добавила мама. – Бедный отец Хотон. Наверное, он потрясен всей этой историей.
– О да. Только, боюсь, бесполезно отказывать в причастии. Они так и так не собираются ходить на службы. Они же оба протестанты. Так что им ни жарко ни холодно.
– О времена! – Мама воздела руки к небесам, словно эта новость ее добила окончательно. – В Париже мы живем, что ли? Или в Нью-Йорке?
Они меня достали. Я встал и вышел из комнаты.
Кэтрин Саммерс с ее леденцами, кедами и короткими (в любую погоду) юбками сразу же меня привлекла, но мы с ней и двух слов не сказали до того дня, когда на велике я катил домой и увидел, как она выходит из кинотеатра «Классика» на Гарольдс-Кросс. День стоял теплый, и Кэтрин была так одета, что на нее вылупился бы и слепой. Я глянул на афишу – чего она смотрела-то? На всех сеансах шел «Крестный отец». Этой картины я не видел, но много чего о ней слышал; там что-то про мафию, а еще, говорили в школе, в середине фильма есть одна сицилийская сцена, которую нужно видеть своими глазами, иначе не поверишь, что она есть, но тогда подобные фильмы мне, конечно, смотреть не разрешали. Я притормозил и поехал следом за Кэтрин, разглядывая ее ноги, а когда понял, что больше замедляться нельзя, а то грохнусь, рванул вперед, удовлетворенный отпечатавшимся в памяти кадром, который позже проявлю и хорошенько рассмотрю.
– Одран Йейтс, ты, что ли? – окликнули меня, и от неожиданности я чуть не угодил под машину.
– Я самый. – Я подъехал к тротуару, притворившись, что лишь сейчас заметил соседку, хоть от смущения лицо мое горело. Я отер лоб – дескать, нынче жарко, вот и взопрел. – Как оно ничего?
– Лучше некуда. – Кэтрин улыбнулась и заученным жестом откинула волосы с лица. Потом из сумки достала свое неизменное лакомство и протянула мне, точно дрессированной собачке, заслужившей награду: – Хочешь леденец?
Я замешкался, покусывая губу. Легкая соблазнительная улыбка Кэтрин, ее чуть высунутый дразнящий язычок напомнили о Еве, в Эдемском саду угостившей Адама яблоком, но вопрос «брать или не брать» не стоял. Желудок мой скукожился, словно я летел с «американских горок», а шевеление в штанах грозило выставить меня на посмешище. Я взял леденец и сунул его в рот, как лейтенант Коджак[17]17
Герой американского телесериала «Коджак» (1972–1978) – жесткий и принципиальный лейтенант полиции, в роли которого снялся Телли Салавас.
[Закрыть].
– Ходила в кино? – спросил я. Мы шли по улице, левой рукой я катил велосипед. Я где-то вычитал, что женщина должна идти дальше от дороги: если вдруг какая-нибудь машина вылетит на тротуар, ценой своей жизни кавалер спасет даму от гибели.
– Ага, – сказала Кэтрин. – Жалко, здесь только один зал. В Лондоне во многих кинотеатрах не меньше трех залов.
– Значит, ты из Лондона приехала?
– Да. Бывал там?
– Я нигде не бывал. Один раз поехал на Северный берег и вляпался в неприятность.
– На Северный берег? – Кэтрин сморщила носик, а выговор ее напомнил мне Антею Редферн из телевизионного шоу «Игра поколений». – В смысле, на ту сторону Лиффи?
– Точно, – кивнул я.
– Ну и как там?
– Особой разницы нет, – сказал я. – Только там бедные, а здесь богатые. Ту т автобусы с четными номерами, там – с нечетными.
– Здесь богатые? – удивилась Кэтрин. – То есть ты богатый?
– По сравнению с теми, да.
– А чем занимается твой отец?
– Ничем. Он умер. Утонул на пляже Карраклоу, когда мне было девять.
– Где это?
– В Уэксфорде.
Кэтрин замолчала, и мне очень понравилось, что она не стала выражать соболезнование. Она ведь не знала моего отца; она и меня толком не знала.
– Он оставил тебе состояние? – спросила Кэтрин.
– Нет, но он был застрахован. Мама работает в магазине.
– В каком?
– Клери на О’Коннел-стрит.
– О, я была там, – сказала Кэтрин. – Чудесные шляпы. Только дорогие. А что она делает?
– Не знаю, как-то не спрашивал. До замужества работала в «Аэр Лингус», но после папиной смерти ей сказали, что она слишком старая для стюардессы.
Мы шли молча, и я пытался придумать, что бы такое сказать. Кроме Ханны, у меня не было знакомых девчонок, и я понятия не имел, о чем с ними говорить. В моей школе Святого де ла Салля девочки не учились. Кэтрин, похоже, молчание не тяготило, она что-то мурлыкала себе под нос, а вот мне было неловко.
– Фильм-то хороший? – наконец спросил я.
– Какой фильм?
– «Крестный отец».
– Да, ужасно хороший, – закивала Кэтрин. – Правда, страшно жестокий. Про итало-американскую семью гангстеров, которые воюют с другими гангстерами, там беспрестанно стреляют, но все мужики жуткие красавцы.
– Вон как? Ну не знаю. – Почему-то мне хотелось выглядеть скептичным.
– Там играет Джеймс Каан. Знаешь его?
– Нет, – признался я.
– Ой, он просто классный. Такой, короче, неотразимый негодяй. А его младшего брата я бы так и съела. Не помню, как его зовут. Кстати, парням тоже есть на кого посмотреть. Например, Дайан Китон. Знаешь ее?
– Ни с кем из кинозвезд я не знаком, поскольку вращаюсь в иных кругах, – улыбнулся я, пытаясь сострить. Кэтрин задумалась, а потом рассмеялась, запрокинув голову.
– Я поняла, – сказала она, и на секунду показалось, что я разговариваю с принцессой Анной. – Ужасно смешно. А ты забавный.
Я нахмурился, еще не зная, как отнестись к такой характеристике.
– Там есть сицилийская сцена? – спросил я.
– Есть. А почему ты спросил?
– Что-то я про нее слышал.
– Наверное, это эпизод, когда Майкл женится на смазливой сицилийской дурехе и та прям перед камерой раздевается. Обнажает грудь, – серьезным тоном сказала Кэтрин и расхохоталась. – Удивительно, как здешняя цензура это пропустила. Мужики в зале вопили и улюлюкали, грязные скоты. Можно подумать, никогда сисек не видели.
– Понятно. – Я прятал глаза, жалея, что затеял этот разговор.
– А ты какой последний фильм смотрел? – Кэтрин ткнула меня пальцем в бок, и я аж подпрыгнул. Даже не вспомнить, когда последний раз был в кино.
– «101 далматинец», – сказал я. – Перед Рождеством мама водила нас с сестрой в «Адельфи».
Кэтрин опять рассмеялась (похоже, она была смешлива) и шлепнула меня по руке:
– Я серьезно!
– Что – серьезно?
– Какой последний фильм ты смотрел?
– Я же только что сказал.
«Может, она еще и глуховата?» – подумал я, но Кэтрин перестала улыбаться и, внимательно посмотрев на меня, вынула леденец изо рта; серебристая нитка слюны, протянувшаяся от ее нижней губы к вишневому овалу, приковала мой взгляд.
– Извини, я думала, ты шутишь, – сказала Кэтрин. – Значит, «101 далматинец». Ну и как тебе картина?
– Здоровская. Там, понимаешь, куча собак, и одна злая старуха задумала их похитить…
– Да, я знаю сюжет, – перебила Кэтрин. – Как-нибудь сходим в кино вместе. Надо расширять твои горизонты, Одран. Как думаешь, в Дублине покажут «Последнее танго в Париже»? Говорят, здесь его запретили. В Вест-Энде «Танго» идет во всех кинотеатрах. Можем сесть на паром и устроить вылазку.
Казалось, сейчас голова моя лопнет. Я слышал о «Последнем танго в Париже», о нем слышали все. В школе не было парня, который не мечтал бы его посмотреть. Стоило помянуть сперму, как весь класс заходился в истерике.
– Ты покраснел, Одран? – лукаво спросила Кэтрин.
– Вовсе нет, – возразил я. – Просто жарко.
– Верно, по жарище не хочется топать пешком, – согласилась она. – Может, подвезешь?
– Как это? – Я обомлел от ужаса и желания.
– Ну как-как – я пристроюсь сзади и ухвачусь за тебя, чтоб не свалиться. Давай, а то пешком далеко, а денег на автобус нет.
– Ладно. – Я понял, что деваться некуда. Кэтрин Саммерс попросила ее подвезти, и мне оставалось лишь согласиться.
Вдвоем на велике от Гарольдс-Кросс до Чёрчтауна – это что-то, скажу я вам. Я налегал на педали, и майка моя насквозь пропиталась потом. Я боялся представить, каково это моей пассажирке, но она, похоже, не брезговала. Всю дорогу Кэтрин крепко держала меня за пояс, на ухабах вцепляясь еще крепче; когда с холма мы ринулись на Ратфарнем-роуд и я бросил педали, раскинув ноги, точно крылья, она восторженно взвизгнула, а потом уткнулась мне в плечо и засмеялась в самое ухо. Один раз ее сплетенные пальцы коснулись моего голого живота, и я чуть не врезался в дом. Потом мы свернули на Брэмор-роуд и я заметил своего однокашника Стивена Данна, у которого, когда он увидел нас, буквально отвисла челюсть.
– Как дела, Стивен? – не удержавшись, завопил я, и Кэтрин повторила мой выкрик, неумело подражая ирландскому выговору. Стивен, не сводивший глаз с нашего тандема, налетел на фонарный столб и шлепнулся наземь, точно Чарли Чаплин в своих фильмах, и мы с Кэтрин зашлись смехом. Уже возле дома Саммерсов я увидел миссис Рэтли, катившую продуктовую сумку на колесиках. Соседка вперилась в нас, но я отвернулся. Ей-то какое дело? Пускай смотрит сколько влезет.
– Здорово! – Кэтрин соскочила с велосипеда и откинула волосы. – Еще покатаешь?
– Да. Если захочешь.
Она помолчала, беззастенчиво оглядывая меня с головы до ног. Я устыдился своих ребячьих шортов и майки с Дональдом Даком. Выгляжу как сосунок. Но, видно, моя непритязательность чем-то ее привлекла.
– Конечно, захочу, Одран, – улыбаясь, кивнула Кэтрин. – А что такого?
Через день-другой я подметил, что мама меня сторонится. Видимо, миссис Рэтли напела ей о нас с Кэтрин, вот она и расстроилась. Я знал, что новые соседи ей не по нраву. Она не любила тех, кто живет в грехе. Ей не нравились девушки с леденцами во рту, разгуливающие в коротких юбках и кедах. И она не питала любви к англичанам, которые, по ее словам, отвернулись от папы, позволив старому жирному королю жениться на уличной девке[18]18
Формальным разрывом английского короля Генриха VIII с Римско-католической церковью стало требование признать его развод с Екатериной Арагонской, чтобы он мог жениться на Анне Болейн, в чем папа Климент VII ему отказал.
[Закрыть]. В моем случае мама не могла прямо спросить о Кэтрин Саммерс – этим она признала бы, что ей известно о нашем знакомстве. Она предпочла сформулировать вопрос иначе:
– У тебя все в порядке, Одран?
Я кивнул: спасибо, все прекрасно.
– Как учеба?
– Хорошо.
– Тебя что-нибудь беспокоит?
– Мировая нищета. Голодающие страны. Атомные бомбы.
Мама нахмурилась и покачала головой:
– Не пытайся острить, Одран. Чрезвычайно гадкая черта.
Мне это было безразлично, поскольку вовсе не ей я хотел понравиться.
Совсем не безразлично мне стало в четверг через две недели, когда мама работала во вторую смену, длившуюся с полудня до девяти вечера. В нашем саду Кэтрин раскинулась в шезлонге: голые ноги с ярко-красными ногтями, запрокинутое лицо, молившее солнце о капельке загара, неизменный леденец во рту. Я был одет впечатляюще: джинсы из универмага на Талбот-стрит, унесшие почти все содержимое копилки, и футболка с «битлами», поскольку Кэтрин уже поведала, что в двадцать один год выйдет за Джорджа Харрисона – «самого красивого мужчину на свете, да еще тонкой души человека, хотя при такой-то внешности это совсем не важно».
– Тебе никогда не хотелось жить в теплом климате? – спросила она. – Я думала, в Лондоне паршиво, но здесь еще хуже. Хорошо бы жить в Испании.
– Ты осторожнее с этими испанцами, – предостерег я. – Шэрон Фарр – наглядный пример.
– Кто это?
Я поведал ей всю историю, не краснея и не пугаясь дерзких слов. Две последние недели я очень старался выглядеть старше, чем себя ощущал.
– Вот шалава, – выслушав меня, сказала Кэтрин. – Наверняка мужик был роскошный. Они все такие.
– Кто?
– Испанцы. Мигели, Хуаны и прочие. – Кэтрин помолчала и добавила, медленно перекатывая слоги: – Иг-на-сио.
– Меня это не колышет. – Я вновь решительно подчеркнул свою гетеросексуальность. То же самое я сказал о Джордже Харрисоне, хотя даже я, абсолютно равнодушный к мужской красоте, был вынужден признать, что в лице его есть нечто, свидетельствующее о благосклонности Творца.
– Нет, ты и вправду забавный, Одран, – покачала головой Кэтрин. – Ну, чем займемся? Так и будем весь день сидеть или чего-нибудь учудим?
– А чего тебе хочется? – спросил я. – Можно включить телик, только смотреть особо нечего. Кажется, сейчас идут «Салливаны»[19]19
«Салливаны» – австралийский драматический сериал об обычной семье из Мельбурна в послевоенные годы; был очень популярен в Великобритании. В данном случае автор не точен, поскольку «Салливаны» вышли на экраны только в 1976 году.
[Закрыть] – такая нудятина, хоть вешайся. Или могу соорудить сэндвич с джемом.
– Сэндвич с джемом? – Кэтрин потянулась, сняла ненужные солнечные очки и закинула руки за голову. – Да уж, Одран Йейтс, ты знаешь путь к девичьему сердцу. Сэндвич с джемом! Мать-то ведает о твоих грязных помыслах?
Не сдержавшись, я рассмеялся:
– Ну не знаю, что еще тебе предложить. – Я был так наивен, что и на самом деле не знал.
– А я тебе подскажу. – Кэтрин смотрела мне в глаза.
– Давай.
– Покажи мне свою комнату. Я еще не видела.
Я нервно сглотнул, припоминая, в каком виде моя спальня. Носки на полу. Трусы. Плавки, повешенные сушиться. На них буква «К» – что-то вроде дизайнерской метки, но все ребята говорили, это означает «коротыш». Давно хотел их выкинуть.
– Вообще-то у меня там беспорядок… – сказал я.
– Так давай превратим его в кавардак. – Кэтрин встала, прошла в кухню и оглянулась. – Ты идешь или мне одной осматривать твою комнату? Страшно подумать, что я могу там найти.
Я кинулся следом, сердце мое так бухало, что, казалось, вот-вот выскочит наружу, а Кэтрин об него споткнется и растянется на полу. Я нагнал ее уже наверху – она без труда отыскала нужную дверь, где под обрамленной картинкой из комиксов была табличка «Комната Одрана», и вошла внутрь.
– Так. – Кэтрин неспешно огляделась. – Вот, значит, твое лежбище, где… – она перешла на шепот, – все… и… происходит.
– Ага. – Я подхватил шмотки, валявшиеся на полу, столе и кровати, и запихнул их в шкаф.
– У тебя много книг.
– Я люблю читать.
– Гляди-ка, скрипка. Ты не говорил. Почему?
– Мама считает, мое исполнение напоминает вопли кошек, которых топят.
– Сыграешь для меня?
– Нет.
– Ладно, никто не заставляет. А это что?
На стене висел плакат с изображением огромного оранжевого пса, вывесившего непомерно длинный красный язык.
– Плуто.
– Ну да, так я и думала. Похоже, ты загадочная личность, Одран. – Кэтрин подошла ко мне вплотную, но я не отступил.
– Правда?
– Ты когда-нибудь целовался с девушкой?
Я помотал головой.
– А хочешь?
Я кивнул.
– Ну так давай.
Я и дал.
– Ты не умеешь целоваться, – сказала Кэтрин.
– Неужели.
– Попробуй вот так.
Я попробовал.
– Уже лучше. Может, приляжем?
Она улеглась на мою односпальную кровать, я пристроился рядом; вопреки вздымавшемуся возбуждению я нервничал и трусил, не вполне понимая, что от меня требуется.
– Чего тебя заклинило на Уолте Диснее? – между поцелуями спросила Кэтрин.
– А тебя чего заклинило на похабных фильмах? – парировал я. Она рассмеялась и притянула меня к себе.
Не знаю, сколько мы так лежали, наверное, не очень долго, но я вроде как начал постигать всю поцелуйную мороку, и Кэтрин это, похоже, нравилось, чего не скажешь про меня, поскольку я ужасно боялся что-нибудь не так сделать. Одна моя рука забралась к ней под майку, и ей позволили провести небольшое исследование, в то время как рука Кэтрин скользнула вниз и приступила к собственному небольшому исследованию. Все это приятно и сильно будоражило, но я пребывал в смятении и больше всего хотел, чтобы гостья моя ушла, хотя, конечно, не посмел бы облечь это в слова. Я не желал всего этого, я был к нему еще не готов, хотя не счесть ночей, когда я лежал в этой самой постели и грезил о том, что сейчас происходило. Ну да, я был чист и жил в чистые времена. Вырос в чистом доме. Я был почти влюблен в Кэтрин Саммерс, но что-то во мне желало, чтобы она перестала меня целовать и трогать изящными длинными пальцами, а встала бы и сказала: «Что ж, все было очень мило, но теперь можно обеспокоить тебя сэндвичем с джемом?» – и мы бы сошли вниз и сели играть в «Монополию». Кэтрин закрыла глаза, издала тихий утробный стон и перекатилась на спину, явно намекая, что я должен лечь сверху, и я, совершенно ошеломленный тем, что творилось у меня между ног, последовал ее указанию и почти обрадовался – почти, но не вполне, – когда без уведомления распахнулась дверь и на пороге возникла мама, из-за очередной мигрени отпросившаяся с работы.
Секунд на двадцать все замерли, потом Кэтрин спорхнула с кровати, оправила юбку, майку и полезла в карман за угощением.
– Здравствуйте, миссис Йейтс, – вежливо сказала она. – Хотите леденец?
Если память не изменяет, все это случилось в четверг, но отец Хотон, как ни странно, появился у нас только в следующий вторник. Мама со мной почти не разговаривала, чему я был очень рад, поскольку вовсе не хотел говорить о том, что она видела. Я пребывал в растерянности и отнюдь не чувствовал себя молодцом, который вволю целовался с девушкой, лапал ее за грудь и позволил ей трогать себя там, куда раньше никто не добирался, а потом взгромоздился на нее и достиг такой твердости, что если бы только ему расстегнули ремень, мигом случилась бы катастрофа.
Напротив, я был в смятении, но не из-за стыда, а оттого, что физическая близость, о которой я мучительно грезил наяву, оказалась не для меня. Я-то думал, что вожделею любую женщину, но вот выпал шанс, и все во мне воспротивилось. И дело не в том, что я желал другую девушку или вообще парня, ничего подобного. Просто я хотел, чтобы меня оставили в покое. Не мешали думать. Читать. Задаваться вопросами о себе, чего никогда не делали мои родные и друзья. Я даже прикидывал, не утопиться ли мне, но это, конечно, был перебор, крайность, в какую всегда бросает растерянного юнца.
Отец Хотон пришел во вторник ближе к вечеру, и я подумал, что уже второй раз за неделю сопровождаю чужого человека в свою комнату. Когда в прихожей раздался его голос, я понял, что он явился по мою душу, но не почувствовал ни злости, ни обиды. Если честно, я ждал его визита и этим отличался от сверстников, которые предпочли бы провалиться сквозь землю. Но я безоговорочно верил этому человеку и надеялся на его помощь.
Да, я ему верил.
– Куда можно сесть, Одран? – спросил он, оглядывая комнату. – Давай я сяду вот на этот стул, а ты на кровать, хорошо?
Я кивнул. Отец Хотон сел к столу, за которым обычно я делал уроки, и в окно посмотрел на идеально ухоженный сад миссис Рэтли. Потом с улыбкой взглянул на меня, и я сел напротив него, стыдливо уставившись в пол.
Сколько же ему было лет? Тогда мне казалось, лет шестьдесят пять, но сейчас я думаю, что не больше сорока. Он был болезненно худ, ты сразу отмечал его выпиравшие скулы и глубоко запавшие глаза.
– Как поживаешь, Одран? – спросил он.
– Хорошо, отче.
– С учебой порядок?
– Да, отче.
– Молодец. Какие у тебя любимые предметы?
– Наверное, английский, – подумав, ответил я. – Чтение и все такое.
– Ну да, чтение. А в чем хромаешь?
– В географии. И в ирландском.
– Трудный язык.
– Он никогда мне не давался, отче.
– Я тоже не блистал по этому предмету. Ну и что? Вот как-то обхожусь. А ты не думал на лето съездить в ирландскую глубинку, чтоб подучить язык?
– Нет. Мама говорит, там всякая шваль собирается.
– Что правда, то правда. Со всей страны съезжаются парни. И девицы. Непутевые. Это негоже, верно?
– Да, отче.
Пастор вздохнул и снова огляделся; взгляд его задержался на отцовой фотографии на прикроватной тумбочке: рекламный снимок из «Плуга и звезд», отец в роли юного Кови. Мама хотела ее убрать, но я взбунтовался – первый раз в жизни настоял на своем и победил. И это была единственная вещь в комнате, к которой мама не прикасалась во время уборки, раз в неделю я сам стирал с рамки пыль.
– Наверное, скучаешь по нему, Одран? – Отец Хотон показал на фото. – Как-никак мужчина в доме. Отец. Наверняка скучаешь.
Я кивнул.
– А я вот никогда не видел своего отца. Ты знал об этом?
– Нет, отче.
– Ну вот, теперь знаешь. Он умер за месяц до моего рождения. Сердечный приступ, прямо на главпочтамте, в очереди за маркой.
– Сочувствую, отче.
– Ну да, ну да. – Пастор вздохнул и отвернулся, задумавшись о своем. Потом снова взглянул на меня и вроде как улыбнулся: – Ты знаешь, зачем я пришел, Одран?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?