Текст книги "Повелитель майя"

Глава 3

Следующие несколько недель Гонсало очень часто разговаривал во второй половине дня с халач-виником, аль-хольпопом и накомом о тактике ведения боевых действий и об оборонительных сооружениях. Они собирались вчетвером в зале халач-виника и сидели там на тканых циновках перед большими изображениями на стенах. Начан-Каан пришел к выводу, что возведение частокола вдоль восточной части города, дало такой хороший результат, что строить его вдоль остальной части периметра нет необходимости. Более того, уже поступали жалобы от горожан: им было слишком тяжело таскать грузы не напрямую, а через калитки. Да и угроза с юга была уже ликвидирована. Поэтому после долгого обсуждения совет решил демонтировать несколько довольно длинных участков частокола, оставив при этом отверстия в земле и сложив колья неподалеку от них. Сторожевые башни остались стоять, и на них сделали крыши из тростника, чтобы воины-наблюдатели могли и дальше держать в поле зрения бóльшую часть побережья.

Иногда во время обсуждений в доме халач-виника собравшимся прислуживала Иш-Цациль. Она больше не вела себя так смело, как на празднике, но, оказываясь лицом к лицу с Гонсало позади остальных, время от времени поглядывала на него. Он, конечно, замечал это, но обычно не решался встретиться с ней взглядом в присутствии халач-виника и прочей знати.

Испанец подружился с Ах-Канулем. Этот туземец был чуть моложе Гонсало. Военной карьере этого одаренного человека в какой-то степени мешало то, что телосложение у него было слишком уж худощавым; к тому же он слегка шепелявил, пытаясь – хоть и без особого успеха – компенсировать это тем, что, разговаривая, широко раскрывал рот и энергично двигал губами. Как бы там ни было, Гонсало быстро осознал, что Ах-Кануль – очень умный и порядочный человек. В свое время он удачно женился, и у него уже было два крепеньких сына. Будучи не самым уважаемым представителем знати, Ах-Кануль не гнушался дружбой с чужаком-испанцем.

Однажды вечером они шли вдвоем через площадь, глядя на то, как последние лучи солнца отражаются от золотистых камней. Гонсало признался приятелю в своем новом увлечении.

– Ну, Гонсало, в Четумале у тебя нет официального титула, но ты живешь и трудишься как один из военачальников, и это нельзя недооценивать, – сказал Ах-Кануль, сделав выразительный жест. – Если хочешь, я могу поговорить с Иш-Кахум-Куклу – она, как тебе известно, тут главная сваха. К данному вопросу следует подойти с определенной деликатностью.

Гонсало остановился и посмотрел на длинный каменный дом, в котором жил халач-виник с семьей.

– Но разве я не могу… поговорить с этой женщиной, чтобы узнать ее получше? В присутствии других людей, конечно.

– О-о, нет, это невозможно, особенно если учесть, кто она. Но и в любом другом случае этого никогда бы не произошло. Такие вопросы всегда решают близкие родственники. – Ах-Кануль улыбнулся и указал в сторону собственного дома. – Например, мой брак был весьма желанным и для моих родственников, и для родственников моей жены, однако переговоры все равно велись довольно долгое время. В первый вечер мы с моим отцом пришли в дом Иш-Нахан, и все, что мы там сделали – это взяли подарок и поговорили об урожае кукурузы. В следующий раз сваха расхваливала мои способности охотника и воина, а родственники моей будущей жены описывали ее умения по части приготовления пищи и ткачества – и должен тебе сказать, изрядно приврали. – Туземец захихикал, и Гонсало улыбнулся в ответ. – В конце концов начались переговоры и были согласованы условия прислуживания.

– Какого еще прислуживания?

– После свадьбы жених обязательно должен переехать в дом к тестю или же в какое-нибудь строение возле дома, чтобы прислуживать тестю определенный, заранее согласованный период времени. Обычно это несколько лет.

– В Испании женщина должна принести приданое своему мужу – деньги или имущество.

Ах-Кануль покачал головой.

– У бородатых людей какие-то странные обычаи… но я бы сказал, что они не так уж плохи. – Он улыбнулся и легонько похлопал собеседника по плечу. – Так что, поговорить со свахой? Поскольку у тебя здесь нет родственников, я не вижу причин, почему это не могу сделать я.

– Я… Я не знаю.

– Насколько я понимаю, вряд ли найдется кто-то еще, кто тебя заинтересует, – сказал Ах-Кануль, опуская голову и поднимая брови. – И ты уже давным-давно достиг возраста, когда можно жениться.

– Но было бы неправильно вызвать неудовольствие у халач-виника. Не подумает ли он, что я слишком много о себе возомнил? – спросил Гонсало. – У меня ведь сейчас дела идут хорошо. И я хочу максимально этим воспользоваться.

– Ты очень хорошо ему услужил, и мне кажется, что он тобой доволен, – ответил Ах-Кануль, складывая руки на груди и кривя губы в усмешке. – Кроме того, Иш-Цациль уже приближается к критическому возрасту. Отец наверняка хочет выдать ее за кого-нибудь. И момент для тебя сейчас очень даже подходящий – после того, как ты добился успеха благодаря своим оборонительным сооружениям. Я не думаю, что ты перейдешь границы дозволенного. Иш-Цациль не единственная дочь халач-виника, а всего лишь младшая. И, кстати сказать, единственная, кто еще не вступил в брак. Остальные были выданы замуж уже давно – в основном с учетом политических интересов, – и все живут вне пределов Четумаля. Но халач-виник привязан к Иш-Цациль, а потому был бы рад, если бы она осталась здесь, в городе.

– Может, и так.

– Если ты упустишь момент, наком может сделать предложение Иш-Цациль, пока ты споришь с самим собой.

– Я знаю, – сказал Гонсало, а затем признался в еще одной причине своего беспокойства: – А вдруг мы с Иш-Цациль не уживемся?

Ах-Кануль кивнул:

– Ну да, это может быть проблемой. Обычно развестись с женой нетрудно. Ты просто возвращаешь ее родственникам – вот и все. Но поскольку Иш-Цациль – дочь халач-виника…

– Ну ладно, хватит об этом, – вдруг сказал Гонсало. – Я хочу ее заполучить, и мне кажется, что я ей нравлюсь. Поговори со свахой – не как об официальном предложении, просто упомяни об этом.

– Хорошо, – кивнул Ах-Кануль. – Это очень даже неплохой способ решить вопрос. Посмотрим, в какую сторону ветер погонит дым.

* * *

Три дня спустя Ах-Кануль пришел в дом Гонсало. В это время Иш-Ченад готовила ужин. Поскольку день был очень жарким, она развела костер не перед хижиной, а позади нее. Оба друга стали обходить дом сбоку, глядя на извилистую тропу, пролегавшую мимо хижины поменьше вниз по склону и исчезавшую за поворотом.

– Знаешь, а сваху эта идея совсем не удивила. Она полагает, что, наверное, сможет все устроить, но хочет поначалу заняться этим сама, чтобы не поставить в неловкое положение ни одну из сторон…

На лице Гонсало появилось выражение облегчения.

– Но тебе, конечно же, придется немало ей заплатить, – продолжал Ах-Кануль. – К счастью, Начан-Каан, похоже, платит тебе очень даже неплохо, и к тому же предоставил тебе вот это, – добавил Ах-Кануль, указывая на хижину.

– Да, а еще я разжился нефритом, когда мы снимали ценности с трупов после битвы.

– Прекрасно. Он тебе понадобится. – Ах-Кануль покачал головой с нарочито громким вздохом. – Тут все немного странно, потому что ты и так уже находишься в услужении у халач-виника, понимаешь? Трудно понять, что ты должен ему предложить и что еще может понадобиться ему от тебя. Это будет для свахи очень нелегким вопросом.

– Ну что ж, давай попытаемся как-то провернуть это дело. Я никогда не сдерживаюсь, если у меня появляется возможность перейти в лобовую атаку.

Они засмеялись и вошли в дом, чтобы поужинать.

Днем позже сваха сообщила, что взять ситуацию под контроль ей не удалось, но и категорического отказа она не получила. Женщина изложила идею сватовства очень деликатно (и с немалой долей страха и настороженности). С ней обошлись вежливо, но торговаться было, по сути дела, не о чем, поскольку, как справедливо указал Ах-Кануль, Гонсало и так уже находился в услужении у Начан-Каана. Поэтому правитель сделал необычное предложение: он сказал, чтобы Гонсало пришел к нему без посредника и обсудил этот вопрос непосредственно с ним. Возможно, Начан-Каан предложил это потому, что хотел избавить своего военачальника от бесчестья, которое ожидало бы его, если бы официальное предложение о браке было отвергнуто. Какими бы соображениями ни руководствовался Начан-Каан, в этот вечер он назначил Гонсало встречу.

Подходя к дому халач-виника, испанец очень сильно волновался. После времени, проведенного в рабстве, ему то и дело приходилось подавлять в себе страх (зачастую необоснованный): он боялся совершить какую-нибудь ошибку и в результате потерять завоеванный социальный статус, вновь оказавшись презираемым рабом. Чтобы успокоиться, он попытался сосредоточить внимание на том, что разговор с глазу на глаз с отцом Иш-Цациль дает ему определенные преимущества. Можно будет пойти на попятную, если выяснится, что Начан-Каан воспринял намерение жениться на его дочери как оскорбление, однако если халач-виник проявит благосклонность, тогда вполне можно добиться своего.

Гонсало встретил у входа в дом сам халач-виник. Общаясь с ним, испанец не заметил ни формализма, ни напускного равнодушия, о которых предупреждал его Ах-Кануль и которые вроде бы были неотъемлемой частью любых подобных переговоров. Ситуация в данном случае была совсем иной.

– Я рад, что ты пришел со мной повидаться, – сказал Начан-Каан. – Но что касается твоего намерения…

Он замолчал. Гонсало не знал, что сказать в ответ, а потому ждал, пока его собеседник не произнесет что-нибудь еще.

– По многим причинам я думаю, что ты прибыл сюда, чтобы служить мне, как верный сын, – продолжил Начан-Каан. – Ты не утаивал своих знаний, и мы весьма преуспели в борьбе с нашими врагами. – Он посмотрел на испанца пристальным, но благожелательным взглядом. – Мы друг другу доверяем, ведь правда?

– Да, мой господин.

Начан-Каан улыбнулся и, потянувшись вперед, налил еще какао в уже наполовину опустевшую чашу Гонсало.

– Иш-Цациль – самое ценное мое сокровище. Моя первая дочь была еще красивее, а вторая… – он запнулся, подыскивая подходящее слово, – …податливее. А вот у Иш-Цациль – сердце оленя. Иногда… – Он посмотрел Гонсало прямо в глаза, и испанец, хоть и сильно нервничал, выдержал его взгляд. – …Иногда мне кажется, что она мне не только дочь, но и сын… Хоть она и довольно женственная – как ты, несомненно, заметил. – Они оба невольно улыбнулись. – Кроме того, если бы этот брак был заключен, тебя нужно было бы принять сюда, в мой дом.

Гонсало открыл было рот, чтобы что-то сказать, но правитель остановил его жестом.

– Мои семейные идолы стали бы твоими идолами, мои предки стали бы твоими богами. Как ты воспринял бы это в глубине своего сердца?

– Я счел бы это честью для себя.

Правитель улыбнулся:

– Но находясь здесь, в Четумале, ты, конечно же, скучаешь по своему дому и близким?

– Иногда скучаю, мой господин. Но теперь мой дом здесь. – Гонсало услышал в своем голосе уверенность в том, что сейчас сказал, и с надеждой подумал, что халач-виник тоже это заметил. – Я познакомился с вашими обычаями. Я знаю их не все и продолжаю изучать, но уже воспринимаю как свои собственные.

– А-а, ну да, – сказал правитель, глядя на татуировку на руке испанца, на его кожу, сильно загоревшую под тропическим солнцем, и на волосы, заплетенные в косички. – Но, Гонсало, ты не видишь в своих снах четырех Бакабов, которые держат небо. Ты не любишь поле и не обращаешься к нему как к живому существу. Да и лес для тебя всего лишь деревья, а не друг или то, чего нужно бояться. Ты не майя.

Испанец заговорил тихим, но уверенным голосом:

– Я живу, как майя. Я сражался и участвовал в жертвоприношениях, как майя. Будущее, которое простирается передо мной, – это будущее майя.

– И оно простирается перед тобой здесь, в Сийанкаане?

– Да. Чем дольше я тут нахожусь, тем больше в этом убеждаюсь. Это место будет моим домом до самой смерти.

– Ты очень умен для своего возраста. Мне необходимо поразмыслить над всем этим и поговорить с дочерью.

* * *

Через неделю гонец позвал Гонсало в длинное здание, находившееся напротив дома халач-виника, с другой стороны площади. Испанец еще никогда не бывал в резиденции жрецов, да и общался раньше только с теми из них, кто занимал в иерархии самую нижнюю ступень – а именно, с ах-меном, обучавшим молодых воинов в Шаманканне. Теперь же Гонсало предстояло оказаться лицом к лицу с предсказателем.

Испанец инстинктивно побаивался жрецов – не только потому, что они устраивали жертвоприношения, но и потому, что эти люди, похоже, обладали просто огромным влиянием на майя, в том числе и на правителя, который регулярно общался с глазу на глаз с главными жрецами. Верховный жрец был особенно таинственной фигурой. Он ходил исключительно в длинных хлопковых одеяниях и показывался на людях лишь во время торжественных мероприятий и жертвоприношений. Еще во время занятий в длинном доме испанец узнал, что верховный жрец не только давал советы халач-винику, но и обучал других жрецов, которые были математиками, астрономами и хранителями информации о религиозных ритуалах майя. Только они умели читать книги предсказаний.

Жрец, с которым предстояло встретиться Гонсало, был предсказателем самогó верховного жреца. В населенном пункте поменьше – таком, как Шаманканн, – он был бы одновременно и верховным жрецом. Это ему надлежало определять благоприятные даты для свадеб, предсказывать судьбу новорожденного и выбирать дни, в которые детям нужно давать имена. Знания жрецов о небесном своде и движении планет были необычайно обширными; они составили очень точный календарь. Отслеживая изменения на небесном своде, жрецы выяснили, что изменения эти оказывают существенное влияние на повседневную жизнь, что судьба каждого мужчины и каждой женщины зависит от их личных звезд и что жизнь того или иного человека может улучшиться или значительно ухудшиться в результате выбора того или иного дня для проведения важных событий.

Помещение, в которое Гонсало зашел для того, чтобы встретиться с предсказателем, представляло собой нечто вроде прихожей. Оно было небольшим, и его напоминавшие арку стены почти сходились друг с другом у потолка – как в главном зале дома халач-виника, однако помещение это было поменьше, и в нем не было мебели, если не считать нескольких каменных скамеек. Оно было освещено факелами и двумя маленькими горелками. В воздухе чувствовался едкий запах сжигаемого копала, а каменные стены казались красноватыми от света, исходившего от пляшущего пламени в очаге.

В помещение зашел предсказатель. Его длинные седые волосы свисали на плечи, а на голову была надета огромная деревянная маска в виде разинутой пасти аллигатора с крыльями из перьев и свернувшейся кольцами змеей у основания. В нос и уши предсказателя были вставлены куски нефрита, а лицо было покрыто множеством татуировок. Однако краской его лицо выкрашено не было. Говорил предсказатель с легким шипением, которое – как быстро заметил Гонсало – объяснялось тем, что кончик его языка был разрезан на две части почти на целый дюйм.

– Я послал за тобой, чтобы ты помог мне в расчетах, необходимых для твоей свадьбы, – сказал предсказатель. Его манера говорить была горделивой и деловитой. – Сколько времени ты уже находишься в нашей стране?

– Около трех лет.

– Около? Значит, ты не знаешь точно?

– Нет, – сказал Гонсало, удивившись тому, что это так сильно беспокоит жреца. – Я не отслеживал время.

– Это очень плохо. Если бы ты знал, как долго ты здесь находишься – то есть сколько дней, – это помогло бы нам определить, сколько дней по нашему календарю прошло с того дня, в который ты родился.

– Ну, я думаю, что смогу это подсчитать, – сказал Гонсало с виноватым видом.

– Ты должен быть точным.

– Это вполне возможно. Мы выплыли из Дарьена в 1511 году, как раз перед Великим постом, и в первое местное поселение – Шоктум – прибыли в Пепельную среду. Я помню, как Эронимо читал в тот вечер свой молитвенник…

– Продолжай, – коротко сказал жрец.

– Это было как раз в начале вашего сухого сезона. Мы пробыли в том селении пять дней. Затем перебрались в Шаманканн.

– Ты уверен? – спросил жрец.

Гонсало кивнул.

– Тогда скажи мне, как долго ты находился в Шаманканне до дня пиршеств или другого события, дату которого мы знаем?

Немного подумав, Гонсало ответил:

– Праздник пчеловодов проходил… через девять… нет, через десять дней после нашего прибытия. Я помню, что помогал таскать хворост для костра, на котором должны были свершить жертвоприношение Хобнилю. Через два дня после этого Алонсо умер… сгорел.

Гонсало поймал себя на мысли о том, что уже несколько месяцев не вспоминал об Алонсо и о своем рабстве. Размышляя, он уставился в дальний угол, однако его тут же вывел из задумчивости голос жреца:

– Ты в этом уверен?

– Да. Но, предсказатель, зачем тебе все это нужно?

– Нам, конечно же, известен день, когда родилась Иш-Цациль. Мы должны выяснить, в какой день родился ты, и заглянуть в свой календарь. Каждый день и каждый год имеет особое значение, – сказал жрец, в мечущемся пламени факелов наклоняясь вперед, к Гонсало. – Все знаки должны быть верными. Этот брак важен не только для тебя, но и для всего Четумаля. Необходимо всегда быть точным. Ошибка может иметь катастрофические последствия. – Выражение глаз жреца стало зловещим. – Мы все можем пострадать, но прежде всего ты и Иш-Цациль.

Предсказатель сделал какие-то расчеты на листе шершавой бумаги и показал их Гонсало.

– Здесь написано, сколько дней ты уже находишься в нашей стране. Ты можешь это прочесть?

– Да.

– А сколько тебе было лет, когда ты сюда прибыл? – спросил предсказатель.

– Ну, по нашему календарю мне было…

– Мне неинтересен ваш календарь. Ты можешь использовать его для того, чтобы сосчитать дни… сосчитать, сколько раз всходило солнце с тех пор, как ты родился?

– Да.

– Тогда сделай это и добавь полученное вот к этой цифре. Напиши общую цифру, а я сделаю остальное.

Гонсало присел на одну из каменных скамеек и начал считать. Триста шестьдесят пять дней в году плюс еще один день в каждый четвертый год… Это было точно так же, как в светском календаре майя, кроме одного этого дня…[6]6
  Авторская неточность: Гонсало пользуется григорианским календарем, принятым в 1582 г., в то время как действие происходит в первой половине XVI в. (Примеч. ред.)


[Закрыть] Однако он имел значение. Гонсало сложил дни. Это было довольно просто. Ему пришла в голову мысль умышленно изменить результат на день или два: тогда он, в случае чего, сможет заявить, что ошибся, и представить жрецам другой результат своих расчетов. Однако в конце концов испанец написал цифру, которая получилась у него на самом деле.

Он знал, что единицу майя обозначают точкой, а пятерку – черточкой, и что символы приобретают особое значение в зависимости от того, каким образом они написаны друг над другом снизу вверх. Поэтому, желая передать цифру 9822, он написал:

один «восемь тысяч»

четыре «четыреста»

одиннадцать «двадцать»

два

Предсказатель внимательно изучил эти записи, удивленно поднял брови и, бросив взгляд куда-то в сторону, вновь посмотрел на лист бумаги.

– Очень хорошо, – сказал он со слегка снисходительным видом. – Ты уверен?

– Да, предсказатель.

– Ну, тогда посмотрим, что тут к чему.

* * *

Жрецы назначили свадьбу на 7 ахау 3 кан, то есть на седьмой день месяца аху по священному двухсотшестидесятидневному календарю цолькин. Этот день соответствовал третьему дню месяца кан по светскому трехсотшестидесятипятидневному календарю. До свадьбы оставалось лишь три недели. Жрецы больше недели изучали дни рождения будущих жениха и невесты, прежде чем принять решение. Никакого серьезного конфликта между датами они не обнаружили. По словам Ах-Кануля, жрецы выбрали «консервативный» день, когда доминировали боги дождя и кукурузы. Друг Гонсало предполагал, что они рассматривали и тот день, в котором доминировал Эк-Чуах, поскольку Гонсало проявил себя на войне как лидер и поскольку торговля и какао были очень важны для города, но жрецы, наверное, подумали, что это слишком уж рискованно. Назначенный ими день был более гармоничным. Он обещал процветание и плодовитость.

– С плодовитостью в семье Каан все в порядке, – сказал Ах-Кануль с дружеской улыбкой. – Думаю, что по площади скоро будут бегать туда-сюда чудесные бородатые малыши.

Они сидели возле хижины Гонсало, куря свернутые в трубочки листья табака. Уже наступил вечер. Испанцу вспомнилась жизнь в длинном доме, и ему стало интересно, что же сейчас делают его обитатели. Услышав реплику Ах-Кануля, он поднял взгляд. Жена Ах-Кануля уже родила ему троих детей, из которых умер только один.

– Дети – самый трудный аспект семейной жизни, – сказал Гонсало. – Но, по крайней мере, возиться с шалопаями надлежит не мужчинам, а женщинам.

Ах-Кануль засмеялся.

– Да, этим занимаются даже женщины из семьи правителя, пусть и не без помощниц. И если все отпрыски окажутся с таким же нравом, как у Иш-Цациль, у нее будет много хлопот.

– Знаешь, я видел ее вчера на рынке – впервые с того дня, как поговорил с ее отцом. Она не подняла на меня взгляд. Такого раньше не было. Иш-Цациль даже виду не подала, что меня заметила.

– Ну, может быть, она как невеста стала слегка стыдливой. Этому никогда не поздно случиться. Я уверен, что ей это идет.

– Ты полагаешь, что она слишком надменная и…

– Нет-нет, – перебил испанца его друг. – Я уже говорил тебе, что я высокого мнения об Иш-Цациль. Она всего лишь… немного своенравная.

Гонсало посмотрел на облачко дыма, поднимавшееся над деревьями за внутренним двориком.

– Мне это в ней нравится. Большинство женщин здесь ведут себя так же, как испанки. Их очень оберегают – так, разумеется, и должно быть. А еще они такие скромные… Им это к лицу, но, с другой стороны, мне известно, каково это – быть вынужденным вести себя робко, всегда смотреть вниз… – Испанец замолчал, а затем повернулся к своему другу. – В Шаманканне я был рабом. – Отвернувшись, он долго смотрел на лес, а затем вновь взглянул на Ах-Кануля. – Ты знал об этом, да? Ты знал, что сначала я был там рабом?

– Я об этом слышал.

– Но я уже не раб… потому что кое на что способен и потому что не хотел быть рабом.

– Никто не подвергает сомнению твое мужество, Гонсало, и твое право на то, что боги дают тебе сейчас. Я надеюсь, что богиня Иш-Чель благосклонно отнесется к твоему браку.

Благодарно кивнув, Гонсало подумал о том, что вообще-то ему в последнее время действительно везло, и спросил себя, будет ли 3 кан еще одним днем, когда боги даруют ему удачу (если хоть кто-то из них проявляет к нему интерес). Однако не стоило ломать голову над этими вопросами в такой приятный вечер.

* * *

Эронимо поднял взгляд от блюд, которые расставлял вождю на завтрак. Жена никогда не беспокоила Ах-Мая, когда тот молился семейным идолам, да и вообще редко входила в помещение, где он ел в одиночестве и решал хозяйственные вопросы. Однако в это утро она туда зашла.

– Ах-Балам ранен. Пойдем скорее.

По пути в комнату, где лежал их сын, она рассказала мужу все, что ей было известно. Ах-Набут рано утром – по его словам, еще до рассвета – отправился охотиться на оленей. Он удивился, когда заметил, что недалеко от селения в кустах что-то шевелится. Обычно Ах-Набут уходил в поисках добычи гораздо дальше. Однако то, что он принял за большую удачу, оказалось ужасной ошибкой. Его стрела попала в сына вождя.

Ах-мен, используя свои навыки, пытался спасти лежавшего без сознания Ах-Балама, но Ах-Май сразу же увидел, что такую рану исцелить не удастся. Он уставился на своего единственного сына.

– Какие ужасные проступки я совершил? – в отчаянии пробормотал вождь. – Чем не угодил богам? За что они меня так наказывают?

Затем – уже громче и спокойнее – он сказал своей жене:

– Мы сейчас уйдем. Нашему сыну необходимо исповедаться.

Иш-Сумин молча плакала.

– Четыре дня назад мне приснился сон о боли, а вчера я разбила красную чашку, которая очень-очень нравилась Ах-Баламу. Я знала, знала, но делала вид, что не знаю…

Эронимо стал ждать вместе с Ах-Маем. Выйдя из комнаты Ах-Балама, ах-мен отвел вождя в сторону, и они некоторое время о чем-то разговаривали приглушенными взволнованными голосами. Поглядывая на лицо вождя, испанец увидел, что сначала на нем появилось недоверие, затем – гнев. А еще Эронимо услышал имя, которое, в общем-то, ожидал услышать. Когда жрец ушел, священник проследовал за побледневшим вождем в его личные покои, но не стал ничего говорить, а просто остановился в ожидании. Ах-Май начал есть свой уже остывший завтрак.

– Твой бог, Эронимо… он наказывает за проступки – или, как ты их называешь, грехи? Он наказывает за них болезнью и смертью?

– В этой жизни – лишь иногда, – тихо сказал Эронимо. – А вот в следующей – непременно, если грешник не раскается.

– Раскается?

– Ну, то есть искренне пожалеет о том, что сделал. И попросит у Бога прощения.

Вождь сухо засмеялся – так, словно слова Эронимо были шуткой.

– Значит, ваш бог очень слабый. Ты можешь совершить проступок, сказать, что сожалеешь об этом, затем снова совершить проступок и опять сказать, что сожалеешь – и так далее.

– В какой-то степени, я думаю, так и есть, но…

Эронимо запнулся, неожиданно увидев слезы в глазах вождя, посмотревшего на него, своего раба.

– А наши боги, видишь ли… боюсь, они более щепетильны. Ах-Балам, мой наследник, пренебрег нашими обычаями и правилами поведения, установленными богами. Он вызвал у них неудовольствие, и теперь они забирают его у меня.

– А может, все совсем не так, – осмелился сказать Эронимо.

Вождь покачал головой.

– Нет, все именно так. Наверняка так. – Голос вождя стал гневным. – Но я позабочусь о том, чтобы она тоже была наказана. Она лишилась целомудрия…

– А может, тебе лучше положиться на то, что ее накажут боги? – спросил Эронимо.

– Ты подвергаешь мое решение сомнению? Подвергаешь сомнению слова человека, который является судьей для всех жителей этого селения? Ты осмеливаешься порицать наши обычаи?

Эронимо опустил голову и попятился прочь из комнаты. А Ах-Май продолжал:

– Вообще-то мне в данном случае ничего и не нужно делать. Этим займутся женщины.

* * *

Ночью Ах-Балам умер. Иш-Халеб-Чинаб услышала причитания, доносившиеся из дома вождя, услышала отчаянные вопли матери и сестер Ах-Балама и, лежа в постели, стала молча молиться богам за него и за себя. Она знала, что теперь должно произойти, и не предпринимала никаких попыток этого избежать. На следующее утро ее родители не сказали ни слова, когда она принялась за обычную работу по хозяйству. И когда Иш-Халеб-Чинаб, неся воду от цонота, заметила группу женщин, направляющуюся к ней, она остановилась и стала ждать.

Эронимо видел, как собираются замужние женщины селения. Он догадался о том, куда они направляются, и пошел следом за ними. Когда священник увидел, что они окружили девушку, он торопливо помолился, прося Господа о помощи, а затем подошел к женщинам и заговорил с ними так громко, как еще ни с кем здесь не говорил:

– Что вы делаете? Оставьте ее в покое. Разве никто из вас никогда не совершал ошибок?

Большинство жительниц селения повернулись к нему, и Эронимо с удивлением понял, что их лица не выражают почти никаких эмоций. Ему подумалось, что вообще-то в их глазах должно было бы быть сострадание – особенно в глазах матери Иш-Халеб. А еще он не увидел в их взглядах даже тени сомнения.

– Позвольте мне наконец-то кое-что вам продемонстрировать. Я говорю об умении прощать, – произнес Эронимо. – Разрешите этой девушке сказать, как она сожалеет о том, что произошло. Отправьте ее домой, к родителям…

Из-за спины священника раздался спокойный и твердый голос вождя:

– Эронимо, не вмешивайся в то, чего ты не понимаешь. Нам необходимо поступить так, как нужно для всего селения.

Испанец молча стоял и смотрел на то, как женщины селения снова окружили Иш-Халеб. Они сорвали с нее одежду и натерли все ее тело жгучим перцем. Затем отрезали девушке волосы и пронесли ее на руках по площади и по всему селению, все время пронзительно крича на нее. Иш-Халеб не пыталась сопротивляться, не кричала и не плакала – даже тогда, когда жуткая церемония закончилась и женщины поставили ее на ноги перед маленькой хижиной отца, чтобы тот провозгласил, что выгоняет ее из дому. Эронимо, шедший за этой процессией до самого конца, вдруг почувствовал, как по его лицу потекли горячие слезы. Но он даже не попытался их вытереть. Когда женщины ушли, а Иш-Халеб убежала в лес – прочь от своего позора, – испанец торопливо пошел вслед за ней и, найдя ее, накинул на нее хлопковое одеяло. Затем он обнял ее, и девушка наконец разрыдалась.