Читать книгу "Жемчужина прощения"

– Ой, ну давайте не будем! – надула губы молодая колдунья. – Просто не хотелось по ушам получать лишний раз.

Вероятно, она говорила что-то еще, но Ганна, приблизив к шару руку, уже слышала хуже – или теряла интерес к происходящему в залитом белым светом зале. В момент соприкосновения с ворсинками шара те вытянулись, и пальцы погрузились в теплое нечто. Казалось, кто-то ласково держит ее за руку, но в глазах начало темнеть. Перед ее взором прямо поверх стола с сидящими за ним женщинами словно побежала полупрозрачная старинная кинолента, почти черно-белая. Но не потому, что в ней не было цвета. Просто осень в русской северной глубинке не изобилует красками.

Женщина, еще не старая и крепкая, однако высохшая и обзаведшаяся глубокими морщинами постоянной усталости, навалилась на потемневшую ручку ворота колодца. Та, издав пронзительный скрип, поддалась, и ведро с плеском пошло вверх.

«Давай помогу».

Возникший перед ней мужчина то ли слегка напугал, то ли насторожил ее.

«Сама могу. Не привыкать», – отозвалась Ганна.

Без сомнений, это была она. Та самая шинкарка и колдунья, благодаря которой и завертелось все происходящее. Не сказать, что они были похожи. Лицо колдуньи казалось скорее необычным, чем привлекательным: небольшие глаза, будто все время смотрящие с хитрым прищуром, побелевшие и довольно узкие губы. Длинные светлые волосы были убраны под платок с потрепанными кистями на концах. Завязанный не на подбородке, а на «хвосте», он требовался не столько ради тепла, сколько для того, чтобы густые, непослушные пряди не мешали работе.

Из-за холодного вечернего воздуха изо рта обоих вылетали облачка пара.

«Я помню тебя», – женщина шмыгнула носом и продолжила поднимать ведро из колодца. «Сапоги новехонькие. Аж блестят. Редко такие встретишь. Ты уже подходил ко мне вчера. Сапоги блестят, а пьешь скромно», – ухмыльнулась она и дернула к себе показавшееся под воротом ведро. Волна прыгнула через край и через секунду с шумом ударилась внизу о поверхность воды.

«Поэтому и блестят, что пью скромно», – усмехнулся незнакомец.

Девушка всмотрелась. В целом обычный мужик. Усатый. Одет неброско. Ворот черного, прилично заношенного пальто поднят, спасает от ветра. Но внимание захватывали глаза – большие, светло-голубые, какие-то невероятно ясные и грустные. Даже усмешка не изменила сквозившую в них философскую тоску. Веера глубоких морщин только усиливали это пронзительное впечатление.

«Я помню эти глаза! – промелькнуло в голове у Ганны. – Я видела их в пространстве мертвых! Этот мужчина пытался что-то мне сказать в том немом секторе».

«Чего надо? – между тем довольно грубо спросила бабка Ганна. – Ты же не в клиенты пришел ко мне проситься. Посильнее меня будешь».

«Может, и буду. Но помощь именно твоя нужна».

«Не хочу никому помогать. Плохо это у меня выходит. Ежели хорошо б выходило, не осталась бы вдовой».

«Да-а, много ошибок ты уже наделала…» – вздохнул незнакомец и все же отобрал у колдуньи ведро, чтобы донести его к дому.

Дорога была грязная, и они шли друг за другом по самому краю, где примятая пожелтевшая трава не давала увязнуть в слякоти.

«Не тебе меня судить!» – проворчала женщина. Лицо ее посерело от того, что гость сунул пальцы в незаживающую рану.

«Не мне. Да я и не сужу. Мне же самому неспроста помощь нужна, а я тебе скажу, как родовую петлю разорвать, которая на детках повисла».

«Ишь ты… Какому дьяволу за такую услугу надо душу продать? Даже интересно. А мне показалось, что ты светленький. Разве светленькие в таком дерьме копаются?»

«На то они и светленькие…» – спокойно ответил мужчина, не поворачиваясь.

С минуту они шли молча.

«Ну рассказывай давай. Рассказ не договор же…»

«Племянница моя будущее видит. Это не нити следствий. Другое. Дар у нее. Так вот: видела она, как два десятка древних родов погибают в огне. Обрываются. И темных, и светлых. Потому что когда-то в каждом из них кто-то создал петлю. Где-то осознанно, где-то нет.»

«И кто же такой добрый о таком предупреждает? – хмыкнула Ганна. – Господь Бог?»

«Может, и Бог. Но разрешение на возможность что-то исправить, сама понимаешь, еще получить нужно. И если племяннице моей это показано было, значит, мы получили. И еще несколько колдовских родов, которые, несмотря на петлю, жить иначе пытаются…»

– Что это за петля? – наконец не выдержала девушка и попыталась повернуться к сидящей рядом Варваре Ивановне, уверенная, что та наверняка смотрит это видение тоже.

– Какая петля? – спросила колдунья, и двое на проселочной дороге замерли, будто кто-то поставил на паузу это мрачноватое неторопливое кино.

Сидевшая в «чистой комнате» Ганна обнаружила перед собой тетрадный листок и шариковую ручку с чуть погрызенным колпачком.

– Вот такая, – отозвалась она и нарисовала висельную петлю, смотрящую вверх и чуть наклоненную вправо. Результат не очень удовлетворил девушку, ибо чернила были синими, а петля в ее восприятии – угольно-черной и с хитрым узлом, который, согласно непонятно откуда взявшемуся знанию, невозможно было развязать. Повинуясь желанию Ганны, петля на листе начала темнеть и подниматься в воздух.

– Договора с расплатой жизнями будущих поколений, – произнесла Варвара Ивановна, всматриваясь в висящий над столом темный силуэт. – Это петля твоей двоюродной бабки? – уточнила она. – Или спасителя этого?

– У обоих такая есть, – пожала плечами девушка.

– Раздели их на две и загляни в каждую.

Еще не спросив, как это сделать, Ганна заметила, что парящий образ слегка расслаивается, и если немного его развернуть, то, очевидно, петель будет две. И сама эта мысль заставила угольно-черную веревку изменить свое положение в пространстве. Девушка, не вынимая руку из движущегося желтого шара, немного наклонилась вперед и заглянула в неровную, чуть сдавленную снизу округлость перевернутой петли, уже точно зная, что там поджидает ее собственная история.

Внутри, словно в животе матери, плавал полупрозрачный эмбрион, и Ганна готова была поспорить, что это девочка. Очертания петли вдруг начали чуть меняться, вытягиваясь и превращаясь в родовые пути, которые малышка не смогла бы преодолеть. Точнее, смогла бы, но тогда обязана была бы расплатиться по счетам колдуньи-шинкарки, сейчас неподвижно замершей посреди, возможно, уже не существующей деревни.

– Лучше не смотри, – прошептала Катерина.

– Потому что ты уже посмотрела, что там? За что именно должны были расплачиваться детки в роду? – взвыла Ганна, захлебываясь накатывающим на нее чувством несправедливости.

– Нет. Но какое это имеет значение, если ты уже знаешь, что она свою ошибку осознала и исправила!

– Осознала ли? И она ли исправила? Или сестра за нее всю жизнь рука об руку со смертью прожила? Ничего не подозревая!

– Ты этого не узнаешь… – вступилась Варвара Ивановна, и голос ее был строг. – Катерина эту часть открыла. Лариса, взломщица, как минимум пару раз могла там побывать и историю исправить на нужный Арсению лад. Насколько я понимаю, она тебя против бабки уже разок настраивала, так, чтобы тебе вместо того, чтобы исполнить свое предназначение, развернуться в противоположную сторону захотелось. Верно?

– Тогда какой смысл вообще это кино досматривать? – процедила сквозь зубы девушка. Головой она понимала, что колдунья права, но сердце парадоксально требовало испить эту горькую чашу до дна. Будто можно что-то изменить, заглянув в глаза виновным.

– Всю информацию о том, что в бусах и как это добыть, вряд ли меняли, потому что иначе Арсений сам не сможет получить их содержимое.

– Ладно… – нехотя согласилась Ганна. – А у этого что в петле стоит смотреть?

– Я тебе и так скажу. Уже посмотрела, – отозвалась Катерина. – Какой-то его прадед по договору сжег последнее дитя в роду в амбаре. Не в своем роду, в чужом. Прошенец его разменял на какие-то свои желания. Много у него детей было, думал, одним больше, одним меньше, тем более этот хворенький был. А колдун этот знал, что все остальные погибнут. Никого не останется, кроме этого. И смолчал. Род прерывать – это большое преступление. Мертвые могут справедливости просить. И они попросили, теперь его род тоже может прерваться.

– В том самом огне?

– Вероятно… – вздохнула молодая колдунья. – Смотри дальше, думаю, это не все, что нам требуется узнать.

Стоило вниманию девушки вернуться в осеннюю промозглую деревню, как двое колдунов, идущих от колодца к дому, снова ожили.

«А я тут при чем? Или хочешь сказать, что у меня тоже шанс появился?» – женщина махнула рукой, указывая на добротную деревянную хату с большим двором.

«Возможно, – отозвался ее спутник. – Как бы то ни было, мы увидели именно тебя как человека, способного помочь. Хоть и искали долго».

«И чем же я смогу помочь?»

«Помнишь, в детстве тебе в лесу бабка бусины воды на траве показывала поутру? – Мужчина с красивыми глубокими глазами остановился, поставил ведро на лавку и повернулся к идущей за ним женщине. – Как она приподнимала травинку, капли сливались одна с другой, и самая последняя, уже достаточно большая, падала вниз, питая землю?»

Лицо шинкарки застыло в изумлении, и доля трогательного волнения отразилась в ее острых чертах. Рука Ганны поднялась и сделала пару раз такой жест, будто пытается что-то нащупать. Наконец, встретив потемневшие бревна сруба, пальцы задержались за него. Колдунья села на лавку рядом с ведром. Казалось, она вспоминает этот момент. Такой далекий…

«Я будто помнила его и не помнила одновременно. Словно если бы ты не сказал – не вспомнила бы».

«Это не просто слова, теперь понимаешь? Она в тебе невероятный клад спрятала, который до нужной поры скрывался. А сейчас пришло время эти знания получить».

«Капельки как жемчужины. В каждой жизнь… – будто погружаясь все глубже в воспоминания, бормотала та. – Многое дарит жизнь… И прощение порой дарит жизнь… Когда петля на шее, только прощение и дарит жизнь… Но редко кто прощает своих врагов, это так сложно…»

Колдун молча ждал, и те, что наблюдали за ними, тоже. Они понимали, что сейчас та самая Ганна, создавшая янтарные бусы, извлекает из памяти когда-то оставленный там инструмент. Редкий и важный настолько, что смело может зваться уникальным. Ее глаза блуждали, не фокусируясь. Белесые губы что-то шептали. Иногда ветер доносил куски ее фраз. Теперь, раскрыв свое нечаянное наследство, шинкарка обрела возможность создавать бусины из человеческого прощения. Причем в тех редких и сложных случаях, когда жертва прощает своего убийцу.

Наконец бабка Ганны подняла на колдуна все еще ошарашенное лицо.

«И что мне теперь с этим делать?»

«Думаю, не зря ты с мертвецами в своей жизни общалась чуть ли не больше, чем с живыми. Скольким десяткам ты упокоиться помогла? Вот и продолжай. Только заключай договора с ними, пусть убийц своих прощают».

«Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Много ты знаешь тех, кто убийц прощает?»

«Ты и сама убийца, Ганна. И все же если на Страшном Суде тебя спросят, почему ты так поступила, тебе будет что сказать. У большинства есть причины. Со стороны, может, и нелепые, недостаточные, но вполне человеческие. И возможно, жертва способна их понять. Вот если бы старший сын твой узнал, что ты расплатилась им за жизнь младшего, потому что тому и так предстояло недолго землю топтать, фактически долгую и мучительную смерть на быструю поменяла, простил бы он тебя? Может быть, и простил бы. А ты бы его легкую душу дальше проводила, за купол. Так и собирай по капле. Пока не накопится достаточно большая жемчужина, чтобы потушить огонь, в котором восемнадцать древних родов сгорят».

«Ну допустим, я смогу, получу такие прощения. Почему я должна на ваши петли их потратить, а не на свою?»

«Знаешь, говорят, чем ад и рай различаются? В аду полно еды, а люди страдают от голода, потому что у ложек слишком длинные ручки. Не могут сами себе в рот положить. В раю то же самое, только люди кормят друг друга. От того и счастливы. Подумай хорошо. Инструмент этот тебе открылся, только когда я пришел. А почему? Потому что не он твой шанс все изменить. Плюнув на страдания других и продолжая жить по принципу „каждый сам за себя“, ты ничего не изменишь. И шанс свой упустишь. Вместо этого ты можешь помочь другим, а другие помогут тебе. Собери для нас силу прощения, а мы колдушек в твоем роду придержим, чтобы не рождались, пока петля над ними висит. А как снимем петлю, так и родится твоя наследница. А если ты все еще боишься, что мы тебя обманем, так пусть наследница и получит жемчужину. Получит и закончит тобою начатое».

«А где гарантия, что она это сделает? Как она вообще об этом узнает? Задачка-то трудная и долгая, не знаю, доживу ли я до ее окончания».

«Может, и не доживешь, – пожал плечами незнакомец. – Но много способов есть наследство оставить. Могу поделиться, если сама не умеешь. Бесплатно, – он усмехнулся. – А за то, что девочка ваша не обманет, я спокоен. Потому что чем больше ты начнешь за других хлопотать от сердца, тем более сердобольные девочки будут в ваш род тянуться».

«А у меня самой разве будут дети еще?» – вдруг спросила Ганна.

Мужчина с явным сожалением помотал головой.

Колдунья вздохнула.

«Ксении, значит, за мной придется это наследство тянуть».

«Ну а кому? Жаль, у нее способностей нет, вот уж кому бусины с прощением было бы катать в самый раз…»

Голоса этих двоих, ведущих беседу у крыльца деревенского дома, вдруг стали затихать, а их образы – постепенно меркнуть. И вдруг эта почти черно-белая картинка ожила, наливаясь движением и цветом, как будто неумелый монтажер склеил на скорую руку куски из разных фильмов.

«Рада видеть тебя живым, Леонид», – произнесла Ганна, откидывая светлую прядь с лица.

На этот раз вокруг нее все цвело и двигалось. Лето шумело листвой, звучало голосами птиц, танцевало травами и снующими вокруг насекомыми. Двоюродная бабушка выглядела зрелой, полной жизни женщиной, будто время от прошлой истории двинулось не вперед, а назад. Но только для нее, ибо стоящего рядом старичка оно не пощадило. Мужчина, приходивший к колдунье тогда, успел высохнуть и сгорбиться. Глаза, так запомнившиеся девушке, уже не казались столь выразительными и хранили еще больше тоски. На войне ли, или при других обстоятельствах, он лишился ноги, но почему-то это не так кололо сердце, как углубившийся отпечаток страданий на лице.

«Я здесь не случайно. Я видел твою сестру. Она все еще носит сделанные нами бусы на шее, и их силу сложно не заметить».

«Можешь считать, что я вошла во вкус, светлый», – ухмыльнулась Ганна.

И девушка поняла, что ее двоюродная бабка давно по ту сторону жизни и ее молодость, как и благоуханный лес за спиной, скорее иллюзия, созданная для встречи с кем-то. Может быть, с Леонидом, а может, со следующей жертвой, которой предстояло простить своего палача.

По увиденному вдруг прошла рябь, будто пленка, на которую записывалось кино, оказалась слегка испорчена. Звук немного «провалился», но все еще можно было разобрать ответ.

«Сложно сказать, кто из нас теперь светлый, – усмехнулся старичок. – Наследница уже родилась, Ксения больна, не пора ли ей получить положенное?»

«Чего ты мелешь, старый, она ж девочка совсем. Для того, чтобы жемчужину достать, силу открыть надо. Если родители дочку в дурдом не упекут, дров она точно наломать успеет, пока научится желания свои в узде держать!»

«Она могла быть уже гораздо старше. Твое желание было детоубийц вперед пропустить, чтобы грехи их искупить. А время бежит стремительно. Палач уже выбран судьбой, события начали складываться, чтобы привести всех нужных людей в ту самую точку».

«Если вы знаете палача, неужели сложно остановить его?» – возмутилась собеседница.

«Будет новый. Поторопись, Ганна, иначе нам придется тебя против воли за последний барьер отправить».

«Не посмеете!» – взвилась женщина в видении, и, казалось, по зеленому лесу пронесся холодный и неприятный поток ветра, словно на небо набежала серая туча.

«Выбора не будет. Твоей работой очень сильные темные интересуются. Им, как ты понимаешь, на наши рода плевать с высокой колокольни, они только о своих делах и душах пекутся. А грехов у них много. Им жемчужина очень кстати придется. Не хочешь же ты, чтобы они на твою семью и девочку облаву устроили?»

Колдунья сжала зубы.

«Хорошо, я позабочусь о том, чтобы Ксения оставила бусы моей наследнице. И о том, чтобы ни одна вошь до жемчужины не смогла добраться раньше моей девочки».

Сердце девушки екнуло, и по спине пробежали ледяные мурашки от глубокого чувства любви, которое читалось в голосе этой, по сути, незнакомой женщины, и не к кому-то, а к ней, маленькой Ганне. Причем суть бабушкиной любви заключалась не в нежности или заботе, которые обычно ассоциируются с этим понятием, а в защите. То была мощнейшая стена между ней и любым, кто посмеет замыслить недоброе. Огненный тайфун, готовый вырваться навстречу дерзнувшему. Никогда девушка не испытывала ничего подобного ни со стороны родителей, ни со стороны ухаживающих за ней мужчин, хотя в подлинности их чувств никогда не сомневалась. Разве что от Максима, когда тот испытывал ярость не за себя, а за нее. И за Катерину.

«Что-то долго его нет…» – пронеслось у нее в голове тревожным ветерком.

– Не отвлекайся, – тут же раздался голос Варвары Ивановны. – Катя посмотрит, чего он там копается.

Ганна перевела внимание и поняла, что колдунья уже сидит на месте своей дочери, напротив, и держит в руках окрашенную нить так же, как держала та. Но удивление девушки вызвала совсем не их мгновенная смена, а то, что удалось пройти уже треть отмеченного светлым лаком коридора.

– Но как? Я даже не заметила, как вошла туда! – невольно воскликнула она.

– Там был обходной путь, который ты преодолела по сердечному резонансу. Не только ловушки прячут. Ты отреагировала естественным образом на то, что речь шла о тебе, и это было ключом. Хорошая работа. Мало кто бы смог найти эту лазейку, а воспользоваться ею – тем более.

– Надо вернуться? Досмотреть? – как будто нехотя переспросила Ганна. Ее терзали вопросы, но она будто чувствовала, что там, в оставленной для нее вводной, ответов на них все равно не будет.

– Не успокоишься ведь, пока не узнаешь. Спрашивай, – раздраженно отозвалась Варвара Ивановна. – Там и правда уже нечего досматривать.

– Что значит «пропустить вперед детоубийц»? – и, кажется, в момент задавания вопроса ответ пришел ей в голову сам собой.

И все же сидевшая напротив колдунья пояснила:

– Когда твоя бабушка в абортарии работала, сестра ее встречала деток, чьи жизни были прерваны. Шинкарке приходилось разбираться, почему матери так поступали со своими малышами, и часто истории этих женщин были столь же печальны, как и их решения. И тем не менее они оставались детоубийцами, а значит, получали по роду петлю, в которую обязан будет попасть один из новорожденных. А такая петля – это не только грустно и жестоко, это еще и круговая порука. Потому что убийца и жертва в одном роду. Получается, что отбывающий наказание создает условие для нового убийства и нового наказания…

У девушки от ужаса даже дыхание перехватило.

– …Так вот, двоюродная бабка твоя три такие петли разорвала благодаря твоей матери. Поскольку она знала, что ребенок не родится не по вине роженицы, а колдуны рождения наследника не допустят, она позволяла усопшим пройти вперед тебя. Отбыть наказание за себя самих – прийти на свет, но не родиться. С одной стороны, благородно, с другой – весьма паскудно, ибо мать твоя разрешение на это не давала. Как бы то ни было, в этом и была причина, почему сначала родить не могла.

Рассказанное тяжелым осадком оседало на сердце девушки. Мучительным, потому что спорным. Казалось, она уже вся вымазалась в липкой грязи этих неоднозначных историй и насильственных манипуляций. Ей хотелось пройтись струей чистой воды по своей памяти, по сердцу. Да только тут она уже ничего не изменит.

– Двигаемся дальше? – спросила Варвара Ивановна, на удивление деликатно выждав паузу.

Девушка вздохнула и кивнула.

* * *

Катерина, возникшая во дворе перед домом, обнаружила Максима с палкой в руках. Конец палки был обмотан старыми тряпками. Парень обмакивал ее в воду, в которой развел черную тушь, и целеустремленно рисовал какие-то знаки, только частично понятные колдунье. Вместе с чернотой в снег впитывалась серьезная доля боевого арсенала Варвары Ивановны.

– Прикольная поделка. Это что? – настороженно спросила Катерина.

– Големы, – бросил тот из-за плеча.

– Все плохо, да? – с явным волнением спросила она, озираясь.

Впрочем, ответа не требовалось. К собранным по Сиянию жу́чкам не присоединился никто. А с отправленными к станции собирать подмогу связь была грубо прервана.

– Перебил их уже, что ли?

– Хуже, – процедил сквозь зубы Максим. – Перехватил. И теперь все это многообразие ползет сюда по наши души. В увеличенном составе, конечно.

– Матвей с такой оравой не справится, – констатировала молодая колдунья.

– Вспоминай, что ты видела? Кто за нами гнался? Нужно же что-то еще придумать!

– Горинов выпустим, – предложила девушка. – У меня редкая зверюга, специально искали, чтобы, если что, могла так за себя постоять, что мало не покажется.

– Я в тебе и не сомневался, – усмехнулся, пусть и безрадостно, парень. – Но боюсь, что их слишком много. Просто кучей навалятся.

– Может, «отражений» Матвею наставить? Чтобы они не сразу поняли, на кого бросаться. Сам же отец сюда не придет. А тварям его что настоящая жучка, что хорошее отражение.

– Дело говоришь, – согласился колдун и шагнул в центр нарисованного на снегу орнамента из кругов, треугольников и размашистых символов.

Первым признаком появления големов почему-то был неприятный запах: резкий и душный, будто жгли жуткую химию. Катерина, к своему счастью, его не чувствовала, но видела, как скривилось лицо Максима и тот поспешно натянул шарф по самые глаза. Черные на белом, символы начали расплываться, словно что-то продолжало поить их краской из-под земли. Снег пропитывался от краев фигуры к центру, и когда белый островок в середине почти исчез в темной грязной массе, парень отпрыгнул в сторону.

– Тебе заняться нечем? – недовольно бросил Максим колдунье, с интересом наблюдающей за его действиями.

Та, фыркнув, растаяла и возникла опять, уже чуть в стороне, где начала создавать с Матвея «отражение» – энергетический образ-близнец, обладающий теми же свойствами, но не имеющий собственного сознания, действующий скорее по некой заложенной программе. Правда, когда первый голем начал вытягиваться из земли, колдунья снова невольно повернулась.

Тварь не только воняла так, что запах добивал аж до комнаты, где лежало тело колдуньи, но и издавала подобие скрипа, от которого морщились даже собранные Максимом по Сиянию жу́чки. Обычные люди голос големов слышали иначе: кто-то принимал его за вой собак, кто-то за работу бензопилы – смотря кого что пугает или раздражает. Впрочем, и видок у этих созданий был под стать запашку. Как будто провезли огромным куском смолы по окрестностям, и на темную вязкую субстанцию налипло все, что попалось на пути. Сейчас из первого, возвышающегося метра на полтора над крышей голема торчали доски, поленья и кустарники, обрывки ржавой рабицы, еще какой-то хлам, а то, что можно было считать головой, гордо венчалось велосипедным рулем и парой ЛЭП-изоляторов. Впрочем, пока это была лишь проекция будущей зверюги.

– Красавец! – крикнула Катерина, заканчивая с первым «отражением». – Воплощать будешь?

– Пока нет, – ответил парень, вставая в центр следующего рисунка. – Думаю, что большинство тварей будут нематериальны. Но если ошибаюсь – придется разобрать ваш сарай.

– Мне, как ты понимаешь, он до лампочки. Разбирай на здоровье.

Сейчас суть голема составляла материя сугубо энергетическая. Предметы, из которых сформировался образ, выбирались существом скорее ассоциативно и из того, что оно видело вокруг. Но его мощь и размеры ограничивались тем, сколько энергии вложил в его оживление колдун. Однако в предстоящей битве голем будет не просто рвать таких же, как и он, чисто энергетических тварей, но и прилеплять к себе их куски. Тогда каждый удар принуждал его расти и наливаться силой. Кроме того, чудовище могло стать вполне живым и осязаемым. Повинуясь колдуну, плоть земли делалась вязкой и липкой настолько, что могла удерживать предметы, которыми голем молотил или закидывал своего противника. А все, что отвалилось от прежнего владельца, он втягивал в себя.

Страшно даже представить, насколько чудовищным оказалось бы зрелище, устрой кто-нибудь бойню с участием големов на городских улицах. Поэтому по давнему соглашению между колдунами авторов подобных шоу автоматически приговаривали к исчезновению с лица земли. Но сейчас Максим был вполне готов к тому, чтобы воплотить тварь. Ведь если господин Адамади пришлет сюда материальных жучек, то выбор будет простой. Между смертью и смертью с нанесением максимальных потерь противнику он выбирал второе. Даже если всей местной алкашне до конца дней будут сниться кошмары.

Между тем давно перевалило за полночь. Тело ломило. Ноги онемели от холода. Но больше всего Максима волновала Ганна. Как она с таким малым опытом еще не слетела с катушек на подобной глубине? Поле бус ощущалось на расстоянии, и чувствовалось, что ее работа еще не закончена. Но если он пойдет туда, беспокойства только прибавится. К тому же общая безопасность сейчас была в их с Катериной руках. Особенно подливало масла в огонь то, как легко Арсений Адамади смел его со своей дороги в прошлый раз. Поэтому колдун лишь тихо вздохнул и продолжил трудиться над следующим големом.

Катерина успела закончить с двумя отражениями и занималась третьим, но вдруг буквально подскочила и в следующий миг оказалась около Максима.

– Первая преграда – все! Они близко! – взволнованно протараторила она.

– Можешь понять, сколько их, много?

– Достаточно. Да он их и не жалеет. Не тратит время, чтобы с ловушками разбираться. Просто скармливает пару жучек, пока остальные проходят.

– Тогда, похоже, много, – согласился колдун. – Может, проверишь, как там дела, а я их встречу?

– Еще чего! – уперла руки в бока Катерина. – Во-первых, Ганна сразу вылетит наружу, если ей сказать, что тут сейчас будет бойня и ты один остался. А во-вторых, галчонок, как бы мы с тобой ни вздорили, я тебя так быстро на тот свет провожать не собираюсь.

И колдунья снова переместилась – прижалась к его груди и уткнулась лицом в шею. Максим обнял ее в ответ, и они с полминуты просто стояли, молча, прижавшись друг к другу. Девушка не создавала лишних дополнений к своему образу: она не пахла, ее волосы не трепал ветер. Катерина просто хотела чувствовать объятья, и в этом читалась очевидная обреченность. Парень коснулся губами ее виска, в действительности желая сейчас пойти в темную комнату, где та лежала, и поцеловать колдунью в неподвижные, но все же живые губы.

– Я знаю, что ты задумала. Плевать на нити следствий, которые ты видела! Все можно изменить! Твоя мать полжизни этим занималась. Поняла? – Он отстранился и заглянул Катерине в лицо. – Если выберемся, то повеселимся втроем как надо. Как ты хотела! Похоже, Ганна не будет против. Обещаю! Слышишь?

Он взял ее за плечи и легко встряхнул. Колдунья попыталась натянуть поверх грустного лица привычное хамовато-циничное выражение.

– Ну что за милая потаскушка ты, светленький! Одно удовольствие иметь с тобой дело! – фыркнула она, хотя искреннего веселья не чувствовалось. – Давай выведем одного из големов за коридор. Может, даже двух. Жалко Матвея, – Катерина высвободилась и показала на тварь, недобро глядящую на построенных из всякого хлама существ. – Он много лет уже нам служит. Мы его опойными и помойными жу́чками кормим. Считай, санитар леса, – теперь девушка усмехнулась по-настоящему, и это почему-то придало Максиму некоторое воодушевление.

Им пришлось на время разорвать окружающие дом «коридоры». Одного голема поставили у канавы с хламом, которую когда-то отгораживал от дороги давно полегший забор. Второго разместили между установленной Катериной поглощающей чертой и доступным Матвею пространством рядом с одним из его фальшивых близнецов. В том месте из-под снега торчали остатки давно сгоревшей бани. Если чудовищ придется воплощать, то понадобится материал, и чем крепче, тем лучше.

Третий голем предполагался как запасной и должен был ожидать непрошеных гостей внутри огороженного периметра. Но закончить его Максим не успел.

Первые жу́чки появились на ведущей к дому дороге сразу кучей. Их конечности, по крайней мере то, что позволяло тварям перемещаться, утопали в снегу. Это означало, что большинство из них хотя бы частично воплощены. Вероятно, поэтому арсеньевская армия добиралась сюда так долго. Максим поспешно вошел вниманием в голема и активировал ту его часть, которая до этого не позволяла чудовищу начать затягивать в свою форму содержимое. Казалось, что внутри него сработал магнит, только вместо металлических предметов с места срывалось все подряд, более-менее подходящее под размер и форму нематериального образа существа. Земля под его ногами взрывалась, разбрасывая грязный снег, и забиралась по телу вверх, перемешиваясь с какими-то палками, консервными банками и осколками стекла. Фонарный столб с треском покосился, и несколько огромных гвоздей выстрелили из него, застряв в стремительно набирающей объем спине подобно шипам. Голем чуть наклонился плечом вперед, будто хотел опереться на прогнившую конструкцию, а та потянулась навстречу, позволяя бетонной подпорке стать его рукой.

Максим не дал существу воплотиться полностью, оставил вторую лапу и морду лишь энергетическими образами. И не пожалел.

Когда, скрежеща рвущимися проводами и оставляя Сияние полностью без света, голем встретил ползущую нечисть, жу́чки оказались частично неуязвимы для физических ударов. Колдун не только видел такое впервые, он даже не предполагал, что это возможно. Каждая тварь имела по две пиявки, одна из которых контролировала материализованную составляющую, а другая энергетическую. Когда голем наносил удар по воплощенной части, тварь разлеталась надвое, и вторая часть, словно приходя в бешенство, жадно бросалась на призрачный аспект их защитника. То же самое происходило с теми, которые ринулись на построенный Катериной барьер. Сгорала в нем только неосязаемая половина, материальная же продвигалась дальше. Да, очевидно слабея при этом, но все же гораздо легче, чем они ожидали. Ладно еще, между коридорами их встречал второй голем. В отличие от первого, он рос явно быстрее, чем терял куски только что обретенного тела.

Катерина, почти потерявшая плотность, чтобы не тратить силы на удержание образа, но оставаться видимой для компаньона, выставила руки вперед и с резким выдохом крикнула. Дорога, по которой ползли жу́чки, дрогнула, словно вода, в которую бросили массивный камень. Спотыкаясь, полуматериализованные существа начали падать и рассыпаться. Такого фокуса Максим не ожидал. Стало ясно, что под снегом прятались символы, разбирающие заклинания, по которым к жу́чкам крепились пиявки. Твари, оставшиеся без своих командиров, в ужасе кидались в стороны, подальше от места битвы.