Читать книгу "Брачный вопрос ребром"

– Целая эпопея! – фыркнул мой здравый смысл.

Я засопела. Рука в перчатке, браслетах и напульсниках с трудом пролезла в банку и там благополучно застряла.

– Вот так в Африке местные жители ловят обезьян, – невозмутимо просветил меня здравый смысл. – Закапывают в землю кувшин с узким горлом, а в кувшин кладут орех. Обезьянка сует лапку в кувшин, хватает добычу и не может вытащить наружу кулачок, а бросить орех ей жадность не позволяет.

Я поморщилась. С моими нынешними габаритами и мастью я походила не на обезьянку, а на разжиревшего орангутанга. А кому понравится быть толстым жадным орангутангом?

Я поставила банку на лавочку, зажала ее между коленками и кое-как высвободила руку из стеклянной западни, заодно оставив внутри банки перчатку и браслеты. Осторожно, чтобы не размазать в стиле французских импрессионистов театральный грим на лице, промокнула пот на лице и шее, сунула уже несвежий платочек в карман, зачем-то огляделась и, зацепив взглядом свое отражение в недалекой зеркальной витрине, вновь ощутила легкое головокружение от успехов дружественной гримерши. Была я такая вся стройная симпатичная Люся, а стала рыжая волосатая гора – помесь Маши и Медведя!

– Сядь на пенек, съешь пирожок! – в тему посоветовал здравый смысл, сердобольно намекнув, что причина моего головокружения – не отвращение к своей новой внешности, а обычный голод.

– И то дело, – согласилась я, опускаясь на лавочку.

Пицца в коробке уже остыла, но при этом не превратилась в подобие резиновой подошвы.

Хорошая все-таки продукция у «Горпиццы», не зря ее хвалят!

К слову, едала я хваленую пиццу в Риме, так там тесто то-о-оненькое, козий сыр кусочками с игральный кубик нарублен и тончайшие пластинки ветчинки общим весом пятьдесят граммов живописно распределены на трех квадратных метрах лепешки. Может, на Итальянщине так и надо, а у нас в отечестве хорошая пицца – это такая, кусок которой нужно держать двумя руками. Он тяжелый, и начинка, если бортики кусочка лодочкой не загнуть, падает на пол, образуя на нем изрядную горку.

Я с аппетитом умяла три куска вкусного псевдоитальянского пирога, в процессе измазала руки и лицо, снова воспользовалась бабулиным платочком, повеселела и обозрела окрестности в заметно улучшившемся настроении. Ну и что, что я сейчас толстая, как копна, зато похудею в один момент, как не мечтают даже авторы модных диет!

Тут я, кстати, оглядела популярную прессу, выставку которой являла собой витрина киоска Роспечати неподалеку, и ощутила желание приобрести экземпляр журнала со своей новой статьей.

Ларек, сплошь увешанный периодикой, походил на кукольный домик, построенный для ребенка любящим папой – владельцем пункта сбора вторсырья из подручной макулатуры.

Встав с лавочки, я подошла к киоску, заглянула в удивительно маленькое окошко и спросила удивительно большую (почти как я нынче) тетеньку внутри:

– Свежий номер «Горящих туров» есть? – Рвавшееся с языка «Кто, кто в теремочке живет?» я удержала.

– Завтра будут «Горящие туры», – ответила прячущаяся в теремочке дюжая тетя. – Возьмите пока «Курортный Олимп».

– Лучше пирожок возьмите, – посоветовала бабуля, притулившаяся с корзинкой в тени за углом ларька.

Ее отношение к прессе выдавали и слово, и дело: бабуля заворачивала свою продукцию в обрывки нашей рекламной газеты.

– А с чем пирожки?

– С мясом.

– А с каким мясом?

Бабуля посмотрела на меня с укором:

– Со свежим.

– А кем оно было при жизни?

– Не хочешь пирожка, так и скажи, зачем бедную бабушку обижаешь?

Мне стало совестно. Стою тут такая, объем талии – как у неохватного африканского баобаба, и издеваюсь над щупленькой пенсионеркой! Нет чтобы молча поддержать рублем бизнес, малый ростом и оборотами, но отнюдь не годами!

– Минуточку, – сказала я бабушке и вновь продемонстрировала отработанный аттракцион – гвоздь сегодняшней программы: «Орангутанг Люся добывает орех из кувшина».

То есть вынула из авоськи банку, сняла с нее крышку, извлекла из сосуда кошелек и достала из него деньги:

– Дайте два!

– Вот, сразу видно понимающего человека! – засуетилась обрадованная старушка. – И хамбургеры ей не нужны, и карточкой расплатиться не просит! Ест домашние пироги…

– Хранит деньги в банке! – с той же одобрительной интонацией закончил другой голос.

Я обернулась, увидела рядом Караваева, взирающего на меня с доброй отеческой улыбкой, и ляпнула первое, что в голову пришло:

– За мной не занимать!

– Ты что? Сама все возьмешь?! – восхитилась бабка. – У меня еще три штуки осталось, бери, бери, ты ж моя хорошая!

Бабуся на редкость сноровисто смотала вместительный фунтик, побросала в него свои пироги, вынула из моих похолодевших пальцев банкноты, всучила мне взамен газетный куль, вытерла ладошки о юбку и с легким ехидством объявила Караваеву:

– А тебе, мил-человек, чего надобно? Али ты проверка какая? Так нет ничего у бабушки, гуляет бабушка, дышит свежим воздухом!

Подхватив с земли опустевшую корзинку, она фланирующим шагом двинулась по аллее прочь от скульптурной группы «Приставала в Идеальной Рубашке и офигевшая Люся с пирожками».

И пока Караваев, приподняв брови, с веселым удивлением созерцал бабкино дефиле в условный закат, я отмерла, быстро утрамбовала куль с пирогами в коробку с остатками пиццы и с ускорением двинулась в противоположном направлении.

Ярослав Писарчук, наследник и ревнитель традиций пицца-империи, убежденно кивнул своим мыслям.

Точно! Рыжая толстуха под видом продукции «Горпиццы» распространяет какие-то гнусные пироги, произведенные непонятно кем, неизвестно где и неведомо из чего!

– Надо взять ее с поличным, – решительно пробормотал Славик, зорко примечая на маршруте преступной толстухи кусты и деревья, позволяющие скрытно двигаться параллельным курсом.

С поддержкой малого бизнеса я погорячилась. После незапланированной оптовой закупки бабушкиных пирогов у меня не осталось денег на трамвай!

– О-о-о, пешим ходом с узелком на палочке по святым местам скитаться будем? – мигом оценил перспективу мой здравый смысл.

Великанские кеды оттягивали ноги чугунными ядрами, чужие волосы липли к потным щекам и лезли в глаза, банка в авоське делала «тук-тук-тук» по бедру в педантичной манере отвратительно назойливого почтальона Печкина. Понимая, что на долгий поход меня не хватит, я максимально сократила дальнейшую программу, решив шагать прямиком в места моей временной дислокации – в именьице.

Пешим ходом путь был неблизкий, а в апреле темнеет рано. Солнце уже значительно скатилось по наклонной и больно било мне в глаза, когда я наконец подошла к своей калитке. Устало выдохнув, я неловко, левой рукой – на ней сохранилась перчатка – нащупала в колючих зеленях засов, отодвинула его и вошла во двор.

За забором лежала полоса густой тени от домика. Попав в нее с залитой предзакатным солнцем улицы, я наполовину ослепла, но, к счастью, не оглохла. Шорох буйной растительности, потревоженной кем-то крупным, прекрасно расслышала!

– Питт?

Брехливый пес не отозвался, что было для него совершенно нехарактерно, и мой здравый смысл не задержался с выводом:

– Это не Питт!

– А кто? – вякнула паника.

– Потом разберемся! – крикнул природный авантюризм. – А ну-ка, расступитесь!

Он вырвался на передовую, и за случившееся далее я, честное слово, не в ответе.

Наверное, не надо было поутру практиковать китайские боевые искусства с ручной кладью…

Рука сама осуществила широкий замах.

Авоська с банкой взлетела по дуге, обрушилась на жасминовый куст, с треском ломая хрупкие веточки нежной зелени, и настигла цель в среднем ярусе растительности.

Цель мучительно выдохнула:

– Х-хы-ы-ы… – и пала плашмя.

Я подтянула к себе боевую авоську, оглядела ее со смесью страха и изумления (надо же, банка не разбилась!), отбросила в сторону (надо же, опять не разбилась!), осторожно подобралась к пораженной цели и с высоты своего роста на цыпочках опасливо взглянула на нее.

– Ой, а кто это? – с детским интересом вопросил мой природный авантюризм.

– Мама! – пискнула паника.

– Нет, ну точно не мама! Может, олень? Они очень вкусные жареными, – высказался обычно гораздо более здравый смысл.

Ножкой с вытянутым носком я осторожно потрогала коричневую замшевую спину.

– Нет, не олень, я вижу швы на замше, – с неприкрытым сожалением заметил здравый смысл. – Люся, не хочется тебя огорчать, но ты зашибла человеческую особь.

Я присела, подрагивающими руками разгребла подорожник и лютики: да, особь. Да, человеческая. Две ноги, две руки, одна разбитая голова…

– Да ладно, уж прям разбитая! Так, слегка коцнутая! – попытался успокоить меня здравый смысл. – Ну, кровит немного, но дырки же нет, мозги наружу не лезут!

– Гау! Гау-гау-гау!

Из-под забора, оглашая место трагедии диссонирующим ситуации мажорным лаем, вынырнул рыжий пес.

С откровенным удовольствием поправ лапами поверженную особь, он дал понять, что не заткнется, пока не получит награду за верную службу. А какая же она, спрашивается, верная, если на территории посторонний обнаружился?!

– Спасибо, что хотя бы не воешь над ним, – угрюмо молвила я, доставая бабулькин кулек с пирогами. – Все, тихо, цыц! Не привлекай к нам внимание мировой общественности.

Честно скажу, я растерялась, не понимая, что делать.

Звонить в полицию с сообщением, что в мое домовладение проник неизвестный? А вдруг это как раз местный участковый в штатском? Пришел познакомиться, узнать, как тут моя жизнь, и чуть со своей не расстался.

Перевернуть жертву боевой авоськи я не решилась, а по одному густо заштрихованному травой профилю опознать вторженца не смогла.

– Надо бы оказать пострадавшему, кем бы он ни был, первую помощь, – рассудил здравый смысл. – Я бы посоветовал вызвать «Скорую», но пока она сюда приедет, пациент скончается от старости. Вроде у бабули были где-то йод и зеленка?

Я согласилась, что накапать на мозги потерпевшему зеленкой – мысль неплохая. Вреда от этого не будет, пользы для его здоровья, вероятно, тоже, зато обширное цветное пятно на голове раненого зримо продемонстрирует суду и следствию, что я в меру скромных сил и скудного ума пыталась о нем позаботиться. Можно надеяться, что это смягчит мою вину.

Заботливо прикрыв голову потерпевшего свежим лопушком, я заторопилась в дом искать зеленку и по пути подобрала в траве победоносную авоську.

Зря.

В сказках, помнится, были сапоги-скороходы и скатерть-самобранка, а у меня оказалась авоська-самоубиванка.

Когда через забор во двор именьица кулем перевалилась еще какая-то человеческая особь, авоська народной войны не сплоховала, сама оперативно взметнулась и метко опустилась на макушку второго незваного гостя!

Поскольку после неумелого штурма забора он приземлился на четвереньки, окончательно пасть мордой лица в траву ему оказалось незатруднительно. Бряк – и расползлись ручки-ножки!

– Гау? – в образовавшуюся паузу почтительно и опасливо вопросил мой приемный пес Питт, сев на попу и вздернув уши.

Мол, а не сдурела ли ты, добрая женщина?

– Ну, ты, мать, даешь! – восхитился мой здравый смысл. – Прям амазонка садово-огородного товарищества! Афина-воительница! Взмахом царственного авосечного пурпура легко повергла к своим ногам и первого встречного, и второго тоже!

Тут мне очень захотелось взвыть, как кровный родич Питта, но я удержалась. Потом повою, на тюремных нарах. Там у меня будет мно-о-ого времени на раскаяние и рефлексию, пожалуй, несколько лет мне дадут. За двойное-то убийство!

– Какое убийство, они оба живы! Беги за зеленкой, зарабатывай себе уменьшение срока! – не дал мне раскиснуть здравый смысл.

Зеленку я нашла в буфете. Пузырь темно-коричневого стекла содержал, наверное, целый стакан раствора бриллиантовой зелени обыкновенной.

– Отлично, тут на десятерых раненых хватит! – обрадовался здравый смысл.

Пришлось поплевать через левое плечо, чтобы не накликал.

Я нашла карандаш, намотала на него клок ваты, соорудив слегка уменьшенную копию орудийного шомпола образца Отечественной войны 1812 года, загодя выдернула из бутылочки тугую пробку и мелкими шагами, чтобы не расплескать раствор бриллиантовой зелени необыкновенный, поспешила к месту упокоения… Ой, оговорилась! К месту залегания раненых.

Я как раз мимо калитки семенила, когда над ней внезапно возникла голова, из уст которой совершенно неожиданно для меня прозвучало радостное:

– Ага! Вот ты и попалась!

Определенно, мне что-то надо делать с руками. Они такие непослушные! И прям криминальные какие-то, как будто вообще не мои. Как будто это руки мафии, пересаженные мне черными трансплантологами!

Легкий взмах левой руки отправил фонтанчик ядреной зеленки на встречу с розовой (до того) физиономией нового персонажа. Следом стрелой суперметкого Вильгельма Теля полетел карандаш с ватным набалдашником. Угодил точно в глаз!

– Ой! Ай! Твою мать, Люся!

Услышав свое имя, я опустила полы длинной майки, уже подобранные для спасительного бега с препятствиями.

Обернулась.

Присмотрелась к перекошенной одноглазой зеленой харе над забором.

На первый взгляд это был легендарный полководец Кутузов в роли Шрэка. Или наоборот.

На второй я уловила сходство с…

Потом одноглазый Шрэк с ревом проломил собой древний штакетник, и я уверенно опознала Идеальную Мужскую Рубашку.

Как же все-таки замечательно, что густая назаборная зелень защитила ее непорочную белизну от зеленки! Морду она, правда, не защитила, но эту морду мне и не жалко было ничуть.

– Караваев! – завопила я, найдя наконец отдушину. – Ты-то что здесь делаешь?!

– Это ты что здесь делаешь, Суворова?! – ответно завопил чей-то там (точно не мой) Идеальный Мужчина. – На дворе трава, на траве тела – ты от разбоя на большой дороге к массовым убийствам перешла, ненормальная женщина?!

– Да они живые!

– А по виду и не скажешь!

– А не надо судить по виду! Кхгм, – я откашлялась и понизила голос до нормы. – Вообще судить не надо. Хотелось бы как-то решить все в досудебном порядке…

– Так, дай-ка я сам восстановлю картину событий. – Караваев встал так, чтобы видеть оба тела в зеленях.

Услышав из уст дилетанта слово «картина», мое воображение презрительно хмыкнуло.

– Вы втроем пришли грабить хату, но не поделили добычу? – выдал версию Караваев.

Я хмыкнула под суфлера, в роли которого выступило воображение.

– Эти двое напали на тебя, но не поделили добычу?

– Что-то заклинило тебя на добыче. Сам-то зачем явился? – я перешла в наступление.

– Да за тобой же!

– В смысле?

– Шел я за тобой! Интересно мне было, почему у тебя вместо официального пресс-тура секретный марш-бросок в камуфляже!

– И?

– И мне по-прежнему это интересно!

Караваев наконец проморгался и уставился на меня честными-пречестными лазоревыми глазками.

Я нервно хихикнула.

Голубенькие глазки весьма занятно сочетались с зеленой кожей.

– Люся, как и зачем ты докатилась до жизни такой? – прочувствованно вопросил Михаил Андреевич Караваев-Шрэк.

– Так. Мне надо подумать! – Я схватилась за голову. Пальцы запутались в искусственных волосяных спиральках, я сдернула парик и отшвырнула на траву. – И переодеться!

– О! Явление Люси народу! – обрадовался Караваев.

Я хмуро посмотрела на него (тоже мне, люсепоклонник!), строго велела:

– Стой тут, с этого места ни шагу! – и пошла в домик.

– А что? Ты заминировала грядки? – заволновался Караваев.

– Р-р-р! – бессильно прорычала я.

– Р-р-р-гау! – развил подсказку рыжий пес Питт.

– Правильно, – одобрила я. – Смотри за ним!

Сбросив на пороге тяжелые длинномерные кеды, от которых у меня уже болели голени, я пробежала в спальный закуток и торопливо избавилась от карнавальных тряпок и убедительного сходства с резиновым человеком – символом компании «Мишлен». Стащив с себя надувные камеры, я запулила их в угол и сладострастно потянулась перед зеркалом, отразившим нормальную Люсю.

Боже, как здорово быть стройной и красивой!

Что особенно приятно, в чемодане, собранном еще для Молдовы, не закончились чистые вещи, так что я проворно переоделась в джинсики и легкий свитерок.

Снова полюбовалась в зеркале нормальной собой.

Вот оно, счастье!

Омраченное только двумя полутрупами и одним свидетелем…

– Да какой он свидетель, что он там видел? – ворохнулся мой здравый смысл.

– О, что я вижу! – донеслось из основной комнаты.

Ба Зина ее с претензией именовала гостиной. Предполагалось, что гости туда приходят званые.

Я выступила из своего закутка, загодя скрестив руки на груди. Сердито посмотрела на незваных гостей – Караваева и Питта. Второй, как я и велела, неотрывно смотрел на первого, но при этом что-то дожевывал и верноподданнически махал хвостом. Предатель! Я ли не кормила тебя пирожками с котятками!

– Что вы тут делаете?

– Любуемся. – Караваев подвинулся, открывая мне вид на стену, увешанную фотографиями в рамочках.

В центре композиции красовался любительский фотопортрет малолетней Люси. Загорелое, чумазое, со сбитыми коленками существо непонятного пола, одетое в застиранные до полной невнятности ситцевые трусы, горделиво восседало на допотопном мопеде.

– Мопед не мой, – зачем-то сказала я.

– Я уже понял, ты не дружишь с техникой, – кивнул Караваев. – Все по старинке, все вручную… Кстати, что ты планируешь сделать с телами? Закопаем их в огороде?

Мне понравилось, что он сказал не «закопаешь», а «закопаем», ясно дав понять, что тоже возьмется за лопату, но мне не понравилось слово «тела». Поэтому я возмутилась:

– Они же еще живые!

– Уверена?

Караваев сделал озабоченное лицо и вышел во двор, пес ускакал за ним.

Я снова напряглась, ожидая результатов инспекции.

– Гав-гав!

– Остался только один! – бодро покричали мне со двора.

В голосе Караваева никакой скорби не чувствовалось, наоборот, мне показалось, он доволен. Наверное, соскучился по землеройным работам, лопату не держал в руках со времен детсадовской песочницы, рад возможности прокачать навыки.

А у меня чуть сердце не остановилось.

Один зашибленный умер! У меня на руках труп! Я убийца! Накрылась моя молодая жизнь медным тазом!

– Иди сюда, надо разобраться со вторым! – позвал меня похвально неунывающий Караваев.

Я аж подпрыгнула, стартуя во двор. Как он собирается разбираться со вторым? Хочет и его упокоить?!

На подрагивающих ногах я выступила из домика, у порога машинально обувшись в достославные резиновые сапоги.

Чай, на мокрое дело иду, надо подобающе экипироваться.

Караваев и Питт, оба на четвереньках, внимательно изучали распростертое тело – то, второе.

Первого не было видно.

– Ну, закопать его с такой скоростью не смог бы и бульдозер, – рассудил мой здравый смысл.

Я искательно огляделась, отметила, что прореха в заборе расширилась, а обломанные штакетины торчат уже не внутрь, а наружу, и искренне обрадовалась. Значит, первое тело покинуло нас по наилучшему из возможных сценариев! Само воздвиглось и тихо, без прощания, обид и претензий, ушло не на тот свет, а просто со двора.

– Надеюсь, у тебя еще осталась зеленка? – обернувшись на легкий шум, производимый радостно приплясывающей мною, спросил Караваев.

– Для тебя или для него? – пошутила повеселевшая я.

– Мне, спасибо, уже достаточно, – едко молвил Караваев. – А вот товарищу надо ссадину обработать, а потом мы его перевернем фасадом вверх и рассмотрим.

– Тыл ты уже хорошо рассмотрел? – снова пошутила веселая я и подмигнула задорно.

– Вот не надо опять этих гнусных намеков! – обиделся Караваев. – У меня совершенно нормальная ориентация!

– Эх, молодо-зелено! – хохотнула я.

– Не так уж я молод.

– Зато уж как зелен! – Я не выдержала и заржала.

– Люся, тебе тоже надо к доктору, у тебя нервы ни к черту!

– Что правда, то правда.

Я прекратила нервный ржач, нашла в траве пузырь с остатками зеленки и сотворила новый мини-шомпол из обломанной веточки и клока ваты. Караваев вытянул из кармана бактерицидный пластырь.

– Что? – спросил он, встретив мой удивленный взгляд. – Я туфли купил неудачно, они мне пятки натирают.

– Такой большой мальчик – и сам покупаешь себе туфли? Жениться не пробовал? – спросила я, склоняясь над павшим.

Зеленка из бутылька не вся ушла на караваевскую морду, на дне осталось достаточно, чтобы закрасить ссадину на голове незнакомца.

– Пробовал, – ответил мне Караваев, красиво, крест-накрест, залепляя позеленевший фрагмент чужого скальпа своим пластырем. – Даже дважды, но без толку.

– Надо было волосы вокруг раны выбрить, – с опозданием спохватилась я. – Снимая пластырь, пациент немного полысеет.

– Будет жив – волосы отрастут, а не будет жив – кто там увидит его лысину в позиции «лежа в гробу», – своеобразно проявил оптимизм Караваев. – Так, ты придерживай голову и подложи под нее что-нибудь, а я его переверну.

Я живенько соорудила импровизированную подушечку из лопушков. Дюжий Караваев без видимых усилий перевернул пациента, и мы с интересом уставились на полностью открывшуюся нам физиономию.

– В первый раз его вижу, – вдоволь насмотревшись, заявила я.

– Я тоже.

– Конечно, он же не к тебе во двор залез! Ясно, что это мог быть только мой знакомый, никак не твой! – рассудила я. – Но он незнакомый… Давай карманы обшарим, может, там документы есть?

– Ага, верительные грамоты в ассортименте! – съязвил Караваев.

Разумеется, никаких документов в карманах стукнутого незнакомца мы не нашли. Там были только деньги без бумажника – несколько смятых купюр – и складной нож швейцарской фирмы.

– Отличная вещица, – так и сяк повертев добычу, заметил Караваев. – Многофункциональная!

– Конфискуем на время. – Я забрала у него нож и сунула в свой карман. – Не стоит вооружать непонятно кого. Неизвестно еще, что он хотел тут делать со своим ножом.

– Морковки накопать? – предположил Караваев. – Кстати, раз уж зарывать на грядках никого не надо, давай решим, что будем делать дальше? Выбросим этого мутного типа прочь со двора, пребывание на котором ему никто не санкционировал?

– Тебе тоже, – напомнила я и задумалась.

Никакого доверия к Караваеву я не испытывала, по молдавскому делу с попыткой моего убийства он у меня вообще главным подозреваемым проходит…

– Гони его в шею! – задергалась моя паранойя. – Где наша банка? Выбей вражину со двора!

– Ни в коем случае! – возразил мой здравый смысл. – Он может побежать в полицию, которая и без того уже ищет Люсю Суворову в связи с пропажей скифского золота, и нажаловаться, что ты тут массово наносишь людям телесные повреждения банкой…

– Так что, выносим тело? – перебил мои размышления Караваев.

Я посмотрела на поверженного типа.

А тип уже не выглядел жмуриком. Он ровно дышал и даже порозовел.

– Не исключено, что он снова побледнеет и перестанет дышать, если останется без всякого медицинского наблюдения, так что не советую выбрасывать бессознательного пациента на дорогу, суду это не понравится, – сообщил свое авторитетное мнение мой здравый смысл.

Я вздохнула.

– В сарайчике есть раскладушка, – с этими словами я проследовала к упомянутому строению.

Караваев, конечно же, увязался следом.

– В сарайчике много чего есть! – уважительно присвистнул он, заглянув в бабулино хранилище чего-только-можно через мое плечо.

– Кроме свободного места, где можно было бы поставить раскладушку, – уныло согласилась я.

Укладывать подозрительного типа в домике мне не улыбалось, но не во дворе же ему ночевать?

– Не беспокойся, я буду за ним присматривать всю ночь до самого утра, – великодушно пообещал Караваев.

– То есть? У нас в домике будут ночевать сразу ДВА подозрительных типа? – живо смекнул, к чему дело идет, мой здравый смысл.

– Ну, нет! – возроптала я. – Караваев, кто-кто, а ты точно не бездомный, так что иди восвояси!

– Какие у меня могут быть свояси с таким лицом? Болотные кущи? Ты только посмотри на меня, Люся!

Я посмотрела и не удержалась – хихикнула.

– У меня морда зеленая, как у жабы! – с несколько избыточным, по-моему, надрывом озвучил очевидное Караваев. – Как я такой по городу пойду?

– Ну, полведра тонального крема…

– Не вариант!

– Хиджаб?

– Никогда! Я уже говорил про нормальную ориентацию!

– Одноразовая медицинская маска и глубоко надвинутый капюшон? Я тебе чистую наволочку дам, из нее получится чудесный головной убор…

– Дай тогда мне уже сразу и косу на плечо для полноты пугающего образа! Нет, Люся, с такой мордой я на люди не выйду, даже не надейся. Пока зеленка не смоется – я весь твой!

– А ночью?

– Ночью тем более твой!

Я рассердилась:

– Я говорю, а если ночью пойти? Кто твою морду в темноте разглядит?

– Кто разглядит – тому каюк, – вздохнул Караваев, изобразив смертельный взмах воображаемой косой. – Только представь: ночь, тишина, из темноты к тебе выходит крупный такой зеленый человечек… У него, может, самые добрые намерения, а у тебя однозначно инфаркт. Нет, Люся, мы не будем рисковать здоровьем и жизнью посторонних людей, на твоей совести уже есть один незнакомец, балансирующий на грани жизни и смерти, не отягощай свою карму еще больше!

– У меня тоже есть аргумент за то, чтобы оставить Караваева в именьице, – неожиданно высказался мой здравый смысл. – Есть такая мудрость: держи друзей близко, а врагов еще ближе. С учетом того, что статус Караваева в данном случае крайне смутен и непонятен, имеет смысл сковаться с ним одной цепью.

– Убедил, – вздохнула я.

Просто устала спорить.

Вообще ужасно устала!

– Раскладушку в гостиную. Пациента на раскладушку. Ты спишь на кушетке рядом с ним. И чтоб я никого из вас ночью не слышала! Всем все ясно? – Я обвела грозным взором присутствующих.

– Так точно! – щелкнул каблуками Караваев.

– Гау, – сказал Питт.

Пациент отмолчался.

Я повернулась и пошла в дом, мечтая рухнуть в кроватку и забыться сном, хотя бы чуть менее кошмарным, чем текущая действительность.

С треском задернув занавесочку, символически отделяющую спальный закуток от комнаты-гостиной, ныне пониженной в статусе до ночлежки, я бухнулась на кровать и закрыла глаза.

– Спи, моя радость, усни! – заботливо напел мой здравый смысл. – В доме погасли огни! Тело тихонько лежит! Мишка за телом следит!

– Спать! – сказала я, требуя прекратить концерт.

Внутренний голос просьбу понял и заткнулся.

Зато возник внешний голос.

– А белье? – громким шепотом спросил он.

– Предпочитаю спать голой, – пробормотала я уже в полусне.

– Всецело одобряю, – внешний голос стал громче, потому что его источник приблизился. – Могу помочь раздеться.

– Караваев! – Я со стоном разлучила голову и подушку. – Чего тебе нужно?

– Во-первых, постельное белье…

– В комоде под образами.

– Во-вторых, мне нужен ужин.

– Хорошо рифмуешь, – машинально похвалила я. – Где-то во дворе лежит коробка, а в ней половина пиццы, найди ее…

– Поздно, пиццу уже нашел твой пес.

– Тогда сделай себе омлет и чай. Яичный порошок, сухое молоко и чайная заварка в банках на столе у плиты, вода в колонке во дворе, удобства, кстати, там же…

– Спартанка ты, Люся! – Занавеска прошуршала, оповещая меня об уходе Караваева.

– Амазонка, – поправила я и тут же уснула.

Разбудил меня волшебный запах кофе.

– Зая, мне капучинку! – попросила я, спросонья вообразив, будто лежу в своей постельке, а Петрик колдует на кухне у кофемашины.

– Держи, – с моей протянутой рукой состыковался картонный стакан.

Я машинально взяла его, автоматически отхлебнула, оценила безупречный вкус заказанного напитка, открыла глаза и одобрительно посмотрела на украшающий стакан знакомый логотип кофейни.

Через секунду до меня дошло:

– Караваев! Откуда кофе?!

– Я позвонил водителю, он привез, – донеслось из гостиной. – Есть еще свежие круассаны и большой сэндвич с салями, могу им с тобой поделиться…

– Поделись со мной лучше информацией! – Я встала с постели и свободной от стакана с кофе рукой отдернула занавеску так решительно, что оборвала пару колец. – Расскажи, почему ты не уехал со своим водителем, а продолжаешь сидеть тут, у меня? Доставка на личном транспорте решила бы вопрос с зеленой мордой!

– Ни в коем разе! Я не смог бы пройти к себе в квартиру мимо дежурной консьержки, это чувствительная пожилая женщина со слабым сердцем! – Караваев решительно помотал головой, и с его мокрых волос во все стороны полетели сверкающие капельки воды.

Похоже, Мишаня принял водные процедуры у колонки во дворе. Интенсивность цвета зеленой морды это, впрочим, ничуть не уменьшило.

– К тому же я тоже хочу знать, кто этот подозрительный товарищ и что ему нужно было в твоем огороде. – Караваев ловко перевел стрелки на ушибленного типа.

– Как он?

Я подошла поближе к раскладушке пациента-арестанта.

– Спал как убитый, но еще живой, – неизящно, но лаконично выразился добровольный надсмотрщик. – По-моему, даже очнулся, но притворяется бессознательным. Видишь, ресницы дрожат.

– Эй, там, на раскладушке! – позвала я недобрым пиратским голосом. – Тебе не уйти от ответа, так что прими свою суровую судьбу достойно, а не ерзая, как червяк!

– Люся, по-моему, он хочет пи-пи, – подсказал мне Караваев.

– Пи-пинка хорошего? – предположила я и несильно пнула раскладушку.

Ой, как взвился с нее пациент! Как совсем здоровенький!

Вскочил и заплясал в классической позе футбольного защитника.

– Во двор и налево, там увидишь! – поймав его искательный взгляд, сочувственно сказал Караваев.

Больной, который уже явно здоровый, признательно кивнул и вымелся из домика.

– То есть пыток не будет, – понял мой здравый смысл.

– Хоть проследи, чтобы он не утек, – вздохнула я.

– Весь не утечет! – Караваев подхватил с пола незабвенную алую авоську-самоубиванку и, покачивая ею с прозрачным намеком, тоже вышел.

Я цапнула со стола круассан и встала в дверном проеме, держа в поле зрения весь двор.

Мишаня из деликатности занял позицию не под самой дверью уборной, а в паре метров от нее, но так, чтобы перекрыть пациенту-арестанту стратегическую тропинку к пролому в заборе.

Я тоже бдила, не собираясь расставаться с незваным гостем раньше, чем он отрекомендуется и объяснится.

Гость же, закончив свои дела в домике неизвестного архитектора, выступил из него со светлой улыбкой и вежливыми словами:

– Доброе утро! Подскажите, а где это я?

Мы с Караваевым переглянулись.

– Начнем сначала, – качнув авоськой, предложил Мишаня как более терпеливый. – Ты кто такой?

– Я… Эм-м-м…

– Эммануил? – подсказала я, хотя на Эммануила товарищ был не похож.

– Правильный Эммануил должен идти по жизни в лаковых туфлях и смокинге, – охотно согласился со мной здравый смысл. – А на этом шмотье с китайского вещевого рынка.

– Я не знаю, – неправильный Эммануил развел руками. – Не помню!

– Не помнишь, кто ты? – прищурился Караваев. – То есть спрашивать, откуда ты и зачем, тем более бесполезно?

– А вы меня не знаете? – с надеждой спросил этот, который… Ладно, пусть пока будет Эммануил. – Раз я тут, у вас, значит, родственник или хотя бы знакомый…

– Парень, посмотри на меня. По-твоему, мы с тобой похожи? – фыркнул Караваев.