Читать книгу "Брачный вопрос ребром"

– Стоп машина! Полный назад! – в подходящих морских терминах рявкнул мне в душу здравый смысл.

– Ледяной горою айсберг! Из тумана выплывает! – художественно вывел мой природный авантюризм.

Под аккомпанемент его пения я отпрянула, задним ходом сдала на межэтажную площадку и втиснулась в ее дальний угол, прикидывая, не уступить ли приближающемуся шкафу весь фарватер.

Не хотелось испортить антикварную мебель несуразной аппликацией моего раздавленного тельца.

Шкаф был красивый – темный, лаковый, резной, весь в затейливых деревянных финтифлюшках. На повороте он тускло блеснул стеклом и бронзой, после чего волшебство закончилось, развеянное матерным заклинанием:

– Твою-мою, куда прешь, дура баба! – грянул голос свыше.

К счастью, я не сразу поняла, что дура баба – это я. Меня отвлек таинственный скрип, с которым из недр благородного шкафа медленно и величаво, но с явным намерением пошло грохнуться на ступеньки, выехал длинный ящичек. Я вовремя подскочила, подхватила ящичек уже на лету и была вознаграждена за это повышением оценки:

– Молодца девка! – одобрительно провозгласил голос свыше.

После чего отнюдь не комплиментами был щедро одарен какой-то Васька, у которого вовсе нет мозгов, а руки растут из того самого места, где у меня, например, прячется шило.

Развернутыми пассажами в строгий укор безмозглому Ваське были поставлены медлительность, невнимательность, несоблюдение техники безопасности и неумение правильно использовать липкую ленту. Я с интересом прослушала этот гневный монолог, почерпнув из него сведения, которые мне обязательно пригодятся, если я надумаю писать статью о тонкостях непростого ремесла мебельного грузчика.

Потом предположительно Васька, невидимый за громоздким шкафом, сделал пару смелых рацпредложений по нетипичному использованию ранее упомянутой липкой ленты, настойчиво порекомендовав предыдущему оратору намотать ее себе на и засунуть ее себе же в.

После этого мы с моей совестью решили, что наша Люся еще недостаточно взрослая для таких эротических откровений, и с ящиком в обнимку я ретировалась во двор, ловко перепрыгнув через невозмутимую ковровидную кошку, относительно которой у меня возникло мимолетное подозрение – а не дохлая ли она?

Полминуты спустя это подозрение бесследно исчезло – вместе со стаей голубей, которые умчались ввысь с первыми звуками дикого кошачьего вопля, и самой кошкой. Она вылетела со двора с гневным мявом, который я трактовала как непереводимый кошачий фольклор.

Потом во двор, качаясь, выплыл шкаф, влекомый двумя злыми потными мужиками.

– А ну, вертай ящик взад! – грубо рявкнул мне один из них.

– В чей? – ехидно спросила я, и над моей головой колокольчиком зазвенел заливистый смех.

Я подняла голову и под красным баннером с сообщением о продаже увидела сияющую детскую мордаху в обрамлении шевелюры цвета медной обмотки аккумулятора.

Я вспомнила, что такой же яркий колер имели кудри Ираиды Агафоновны, и проницательно спросила:

– Эй, ребенок, ты, случайно, не из восьмой квартиры?

– А зачем вам восьмая квартира? – вмиг перестав смеяться, с подозрением спросил ребенок.

По одной голове в буйных рыжих кудрях я никак не могла определить его пол.

– Вообще-то мне не квартира нужна, а ее хозяйка, – объяснила я. – Ираида Агафоновна Фунтикова. Я к ней пришла.

– Ма-а-а! – продолжая глазеть на меня, воззвал совершенно точно не ко мне чей-то рыжий ребенок.

– Ну, что еще?! – донесся из глубины квартиры крайне взвинченный женский голос.

Судя по тону, его обладательница выдержала уже с полдюжины раундов передачи «Что? Где? Когда?», в одиночку расщелкав мешок заковыристых вопросов.

Рыжая детская голова исчезла, словно ее выдернули из окна, как морковку с грядки, и через несколько минут возникла снова уже в женском варианте.

– Бабушка Рая умерла, – уведомила меня сердитая родительница рыжего чада. – А вы чего хотели-то? Если она у вас деньги занимала, то не повезло вам, мы за ее долги не отвечаем. Мало ли каких дел полоумная старуха натворить могла, мы абсолютно не в курсе и совершенно ни при чем.

– Нет, совсем наоборот! – Я моментально определилась с тактикой. – Это я у Ираиды Агафоновны как-то деньги занимала, вот, хотела отдать, но раз уже некому…

– Ну как же – некому, а семья? Я вот ее внучка родная, например, Таня меня зовут, – женщина сменила тон и взбила рыжие локоны, как будто это должно было усилить фамильное сходство. – Да вы не стойте там, поднимайтесь в квартиру!

– Да тут же люди работают, неловко мешать, – замялась я, покосившись на грузчиков.

Те курили, стоя под сенью шкафа с таким недобрым видом, словно окурки предполагалось не затоптать, а прицельно метнуть в предмет мебели, полив их сверху бензинчиком. На лицах курильщиков большими удобочитаемыми буквами, легко складывающимися в короткие емкие слова, читалось все, что они думают о крупногабаритном антиквариате.

– Ничего, люди пока передохнут, им еще пианино выносить, – отнюдь не подбодрила удрученных перспективами грузчиков рыжеволосая хозяйка.

Я пожала плечами и вошла в подъезд. На полпути к восьмой квартире сообразила, что так и иду, баюкая на локте, как младенца, самоотделившийся от шкафа выдвижной ящичек, и аккуратно прислонила его к стене в углу лестничной площадки.

Ящик встал на временный прикол с нетипичным шорохом.

Я заглянула за него и увидела прилипшую к дну снаружи макулатурину. Потянула, дернула – и стала обладательницей помятой половинки школьной тетрадки. Когда-то ее разрезали поперек и использовали для записей, разобрать которые в полумраке не представлялось возможным.

– Видимо, тетрадка лежала в этом ящичке, а потом как-то из него вывалилась, – предположил мой здравый смысл.

– И прилипла. – Осторожно ковырнув и подозрительно понюхав окаменевшую темную массу на обложке, я поняла, что смычку ящика и тетрадки обеспечила конфета-ириска.

Тут руки мои снова проявили своеволие и зачем-то затолкали тетрадку в сумку. Я не стала выяснять – зачем, потому что сверху меня уже своеобразно аукало дитя:

– Эй, тетенька, которая пришла к мертвой бабушке, ты там еще живая?

Подавив порыв перекреститься, я ускорилась и поднялась в квартиру усопшей подруги моей покойной бабули.

Ираидина внучка ждала меня в дверях. Я сразу же протянула ей пару купюр:

– Вот, извиняюсь, что не успела…

– Лучше поздно, чем никогда. – Женщина проворно спрятала деньги в карман фартука.

– Я Люся, моя прабабушка Зинаида Евграфовна дружила с вашей бабушкой…

– А, помню, высокомерная такая старуха. – Таня демонстративно задрала нос, явно изображая мою Ба Зину. – Жива еще?

– Нет, увы, еще в прошлом году умерла.

– А наша только на прошлой неделе, вот, разгребаем завалы в ее норе.

– Она болела, наверное? – предположила я. – Чувствовала, что уходит, дела в порядок приводила?

– Да как бы не так! С чего вы взяли? Просто уснула и не проснулась, даже завещание оставить не позаботилась!

– Дело в том, что я от нее вчера письмо получила, – объяснила я. – Странное такое письмо…

– Письмо? – Рыжая нашла взглядом свое дитя и нахмурилась. – Женька! Тебе куда было велено бумажки нести? Я же сказала – все в мусорку!

– Мам, ну как – все в мусорку?! – всплеснуло лапками дитя с неясным в смысле половой принадлежности именем Женька. – Там же и письма были! Самые настоящие старинные письма, бумажные, в конвертах, с марками!

– Какая прелесть, – умиленно пробормотал мой здравый смысл. – Поколение, выросшее в интернете, очаровывается бумажными письмами!

– Я с тобой потом поговорю, – пообещала детенышу мать и снова повернулась ко мне. – А вам скажу: не знаю я, что там за письма! Бабуля у нас была странноватая, под конец совсем с головой не дружила, так что мы из ее бумажных развалов только документы выбрали, а все остальное выкинули без разбора.

– Понятно. – Я уяснила, что пора откланиваться. – Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей бабушки и извините за беспокойство. Всего вам доброго!

– И вам того же, – Таня выглянула из двери, провожая меня взглядом.

Крикнула вслед:

– Вы заходите, если вдруг что!

– Если вдруг вспомните, что еще нам деньжат задолжали, – цинично хмыкнул мой здравый смысл.

А я ничего не сказала. Спустилась во двор, обнаружила, что единственный выход из него в данный момент перегорожен шкафом, вполне успешно сопротивляющимся попыткам увлечь его прочь с исторической родины, и присела на лавочку в ожидании завершения погрузочных работ.

Передо мной была символическая клумба с цветущими одуванчиками и прошлогодним сухостоем, в зарослях которого деловито шуршала давешняя кошка. За моей спиной сплошной стеной тянулись сараюшки, в советское время по умолчанию прилагавшиеся к квартирам в таких домах, как этот – некогда явно элитный. На облезлых дощатых дверях краснели крупно, в экспрессивном стиле, начертанные номера. Восьмая дверь была открыта, и за ней частично просматривалось помещение, заставленное и заваленное разнообразным барахлом. Очевидно, не все имущество покойной Ираиды Агафоновны отправилось на вывоз и на помойку, часть условного добра переместилась в сарайчик. Хотя, если судить по тому, в какие неопрятные кучи свалены вещи, они тут просто дожидаются приезда мусорной машины. Устроить такой некрасивый хламовник во дворе не позволил бы ни один дворник.

– Это еще что такое? Препятствуем работе полиции? – донеслось до меня с улицы произнесенное с ленивой укоризной.

Я привстала на лавочке и разглядела за забором патрульный автомобиль характерной раскраски – судя по урчанию мотора, он только что подъехал.

– Да мы ж это… Мать-перемать… Такой-сякой шкаф, чтоб его так и разэтак! – нестройно ответили на претензию грузчики.

– Пошевеливаемся, не загораживаем, освобождаем проход! – Мотор замолчал, решительно хлопнула автомобильная дверца.

– Что?! Полиция?! Почему, зачем, за кем? За Люсей?! – в один момент степным пожаром заполыхала моя паника.

Здравый смысл ни слова сказать не успел, ноги сами унесли меня в открытый сарайчик – прятаться.

– Дверь закрой! – взвизгнула паника.

Я попыталась это сделать, но не смогла. Рассохшаяся дверь не вписывалась в косяк, упорно распахиваясь настежь, а никакого засова изнутри на ней не было, что и неудивительно: кому это нужно – уединяться в кладовке?

– Я знаю, что делать! – радостно выскочил вперед мой врожденный авантюризм, самовольно принимая на себя управление руками, которые тут же вытащили из сумки пакет с конфетами.

Надо признать, это оказалось неплохим инженерным решением. Полдюжины свежих ирисок, пунктирно прилепленных к косяку по вертикали, надежно зафиксировали норовистую дверь.

– Я живу с идиотами, – страдальчески пробормотал мой здравый смысл, но был всеми нами проигнорирован.

Паника моя в этот момент сосредоточенно сопела, самоусмиряясь дыхательными упражнениями, а мы с авантюризмом рассматривали окошко в задней стене каморки, прикидывая, пролезут ли в него мои верхние девяносто шесть. За нижние девяносто мы не волновались, они из каких угодно передряг выбирались без существенных повреждений, им в окошко просквозить – пустяковое дело.

– Таня, я дома! – крикнул меж тем во дворе напугавший меня полицейский. – Грей борщ!

– Ну? Понятно? Человек просто приехал домой пообедать, – устало молвил мой здравый смысл. – А вы сразу: ой, караул, бежать-спасаться! Нет, Люся, от собственной дурости не убежишь…

– Это точно, – согласилась я, ничуть не обидевшись.

Мне, наоборот, даже весело стало.

– Теперь сиди тут, пока полицейский и грузчики не уедут, чтобы вопросов не возникло, зачем ты влезла в чужой сарай, – разумно рассудил здравый смысл. – Суду не понравится, что ты делаешь своей привычкой незаконное проникновение на чужую территорию.

– А давайте пока тут осмотримся, – предложил нимало не сконфуженный авантюризм. – Гляньте, сколько вокруг всего такого интересного!

– Как тут осматриваться, темно же, – проворчала я.

А руки уже вытащили из кармана мобильник и включили его как фонарик.

Я присела на корточки перед неаккуратным курганом самых разных вещей.

В основании корявой пирамиды угадывалось сломанное кресло, накрытое гобеленовой скатертью с бомбошками, как тело павшего героя – знаменем Родины. Скатерть была завалена расслоившимися фанерками и разноцветными томами в потрепанных переплетах, а из щелей между книгами торчали ребра щербатых тарелок. Еще там было какое-то тряпье, помятый абажур настольной лампы, деревянные ложки в тусклой росписи, треснувшая стеклянная ваза, подвески от люстры, вязальные спицы, клубки пряжи, фигурные бутылки, прозрачная пластиковая коробка с впечатляющей коллекцией пуговиц и фотоальбом.

Он венчал всю конструкцию. Но не так венчал, как вишенка на торте, а так, как веник, прихлопнувший мышь. В том, как небрежно его бросили на кучу хлама – развернутым, так что страницы загнулись и смялись, – никакого почтения не чувствовалось.

Я осторожно, чтобы не потревожить и не обрушить себе на ноги всю кучу, перевернула и подняла фотоальбом.

Это был старый альбом, каких сейчас уже не делают и не покупают. У него был кожаный переплет с тиснением и плотные страницы из картона с прорубленными в нем дырочками-скобками для карточек. Листы с закрепленными на них фотографиями разделяла папиросная бумага, теперь сохранившаяся лишь кое-где, да и то преимущественно обрывками.

Фотографии в альбоме, насколько я могла видеть в полумраке при свете мобильника, были такими же старыми и ветхими, как он сам, и я подумала, что на этих страницах вполне может найтись снимок-другой моей Ба Зины. А мне бы очень хотелось увидеть фотографии бабули в молодости или хотя бы в ранне-бальзаковском возрасте: в именьице таких снимков не было, Ба Зина почему-то не любила фотографироваться и на стену, которую сама же насмешливо называла иконостасом, крепила только портреты младших родственников.

Короче говоря, я стащила этот фотоальбом, презрев добросовестно упомянутые здравым смыслом заветы Уголовного кодекса.

В любом случае кража из кладовки старого фотоальбома бесследно терялась на фоне других преступлений, приписываемых нынче мне.

Я уже собралась покинуть кладовку, даже руку протянула, чтобы толкнуть дверь, когда услышала голоса под дверью.

– Почему здесь полиция? Что происходит? – нервно спросила женщина.

Я посмотрела в щелочку рассохшегося дверного полотна, но увидела только украшенный скромным бантиком тыл белой полотняной панамы. Панама нервно вертелась – ее владелица крутила головой.

– Расслабься, у внучки муж патрульный, это его служебная машина, – ответил женщине мужчина.

Его я вовсе не видела. Мало, мало щелей образовалось на дощатой двери!

– Слишком хорошо работали плотники прошлого, – досадливо пробормотал мой природный авантюризм. – Может, попробуешь расковырять щелку гвоздиком? Там, на полу, был такой, подходящий…

– Не стоит, – оборвал его здравый смысл.

– Не стоило нам сюда приходить, – в унисон сказала женщина за дверью. – Это была плохая идея.

– Если бы твой идиот сделал все по уму, мы бы сейчас не цеплялись за плохие идеи! – ответил мужчина.

– Ну уж нет, в квартиру полицейского мы не полезем! – решительно объявила женщина. – Полицейский – это не журналисточка, нам это с рук не сойдет.

– Я передумал, делай глазок! – мой здравый смысл переменил решение прежде, чем до меня дошел смысл услышанного. – Только потихоньку, не долби, как дятел, а просто попытайся раздвинуть доски.

Я без споров и уточнений метнулась в глубь сарая, подобрала с пола большой ржавый гвоздь фасона «Мечта корабела», вернулась с ним к двери и присмотрелась к ней, прикидывая, где лучше сделать глазок.

И в этот момент потревоженная куча хлама за моей спиной перешла из состояния относительной упорядоченности в состояние первобытного хаоса, шумно, с многоступенчатым грохотом и звоном, обрушившись на пол. Там, внутри кучи, еще, оказывается, то ли гитара была, то ли арфа, так вот она исполнила целую скорбную песню в два куплета.

В общем, когда в сараюшке наконец воцарилась тишина, совершенствовать дверь, делая в ней глазок, уже не имело смысла. Те двое, что переговаривались за порогом, испарились.

– Пожалуй, не стоит тебе выходить через дверь, – сказал мой здравый смысл. – Говоришь, ты пролезешь в окошко?

Вместо ответа я молча подтащила к упомянутому отверстию колченогое кресло, на его ручки положила фанерную дверцу и с этого ненадежного постамента ушла в окошко. Удачно свалилась в упругий самшитовый куст, при ближайшем рассмотрении оказавшийся частью зеленой изгороди, отделяющей двор дома номер тридцать от соседнего, и проломилась на сопредельную территорию, напугав женщину, караулящую резвящегося на детской площадке ребенка.

Я не придумала, как объяснить мой эффектный выход из кустов, поэтому просто сказала:

– Пардон, мадам! – и через двор удалилась на улицу.

Надеясь, что те двое, чей разговор я подслушала, сидя в сарайчике, еще не ушли далеко, я снова направилась к тридцатому номеру, но по пути встретила только мебельный фургон. Он удалялся от дома рыжей Тани, веско погромыхивая содержимым кузова. Боюсь, что шкаф в борьбе за свободу и независимость потерял свою целостность…

– А теперь давай где-нибудь присядем и переварим полученную информацию, – потребовал здравый смысл.

Я присела за столик первого попавшегося уличного кафе и для лучшего переваривания взяла к информации кофе.

Итак, что я узнала?

Оказывается, бабулина лучшая подруга почти год хранила у себя письмо, написанное Ба Зиной и предназначавшееся мне. Судя по тексту этого письма, оно должно было попасть ко мне в случае, если я не выполню какие-то наказы бабули. Она отвела на их исполнение определенное время и установила контрольный срок, который, возможно, еще не истек, потому что письмо отправила не Ираида, а ее потомок Женька, спасибо этому доброму мальчику или доброй девочке.

– Хотя Ираида могла просто забыть это сделать вовремя, ведь ее внучка сказала, что бабка была не в себе, – напомнил здравый смысл. – И вообще ты не о том сейчас думаешь. Давай-ка об этой паре под дверью!

– Пара под дверью – женщина и мужчина, – я послушно сменила тему. – Судя по голосам – люди немолодые, судя по тексту – незаконопослушные. Есть предположение, что они имели намерение проникнуть в квартиру Ираиды…

– И что они уже проникали в твою квартиру! – перебил меня внутренний голос. – Ведь ты же поняла, я надеюсь, о какой журналисточке они говорили?

– Поняла. – Я кивнула, как будто разговаривала с реальным собеседником. – А ты понял, что это означает?

– Они что-то ищут, – уверенно ответил здравый смысл. – Что-то такое, что ты могла спрятать не только в вашем с Петриком жилище, но и в каком-то другом надежном месте.

– А какие надежные места могут быть у девушки, живущей на съемной квартире? – подхватила я. – Только квартиры родственников, друзей и друзей родственников! Родни у меня, считай, нет, с двоюродным дедом Павлом и его потомками я не контактирую. Друзей тоже нет, одни коллеги по работе и так себе приятели. А вот Ираида Агафоновна вполне попадала под определение «друзья родных»!

– Значит, можно предположить, что эти двое – загадочные мужчина и женщина – охотятся за скифским золотом, которое ты якобы украла, – продолжил здравый смысл.

– Трое! – поправила я. – Упоминался ведь еще некий «твой идиот» – вероятно, муж или сын женщины в панаме. Он что-то сделал не так, и это все осложнило.

– Из того, что было сделано «не так», первым в голову приходит неудача покушавшегося на тебя в пещере, – подсказал здравый смысл. – И это укрепляет предположение, что покушавшимся на тебя был один из мужчин, участвовавших в пресс-туре, ведь про женщину было бы сказано «твоя идиотка», а не «твой идиот».

– Логично, но ничего нам не дает, – вздохнула я.

К мужикам, участвовавшим в пресс-туре, я в Молдове особо не приглядывалась, а теперь и не могла приглядеться, потому что была далеко и даже контактами их не располагала. В непосредственном доступе у меня был только Караваев, а мне почему-то очень не хотелось думать, что неизвестная подозрительная женщина имеет на него какое-то право собственности.

Не потому, что Караваев ведет себя по-рыцарски и не бросает на произвол судьбы девушку, оказавшуюся в трудной жизненной ситуации. Просто не может ведь мужчина с таким хорошим вкусом (любящий правильный кофе, носящий идеальные рубашки и симпатизирующий Люсе) приходиться кем-то близким противной тетке в старомодной панаме!

– Железный аргумент, Петрик с ним точно согласился бы, – хмыкнул здравый смысл.

– Ой, Петрик же!

Я вспомнила, что к приезду моего друга наша квартира должна сиять чистотой, и тут же позвонила обещавшему это организовать Караваеву.

Благо ночью он собственноручно вбил в допотопный мобильник Ба Зины свой телефонный номер.

– «Буревестник» слушает, – ответил мне незнакомый девичий голос.

Это меня почему-то мгновенно взбесило.

– А почему не реет? – спросила я злобно.

– Как? – не поняла дева.

– Гордо! – ответила я. – А если вы спросите «Где?», то между тучами и морем, над седой равниной моря. А вот какого – не знаю, это уже на ваше усмотрение.

– А, вы хотите к морю! Так у нас есть отличные предложения и по пляжному отдыху, и по круизам! – обрадовалась дева.

Я молча оборвала звонок. Очевидно, Караваев дал мне свой рабочий номер, вот идиот!

– Чей-то идиот, – с намеком шепнул здравый смысл.

И я решила, что напрасно доверилась этому коварному типу.

Определенно, к Караваеву надо присмотреться с усиленным подозрением.

Сделав себе соответствующую зарубку на память, я достала из сумки половинку тетрадки из шкафа Ираиды и рассмотрела данный манускрипт, оказавшийся адресной книжкой. На страничке с буквой «С» я даже увидела кое-что знакомое – адрес Ба Зины и мой собственный. Причем сначала под именем «Суворова Люся» был записан адрес той квартиры, в которой я жила с Вадиком, а позже – той, в которой я живу с Петриком. На ту же букву была еще какая-то Суворова Вероника, но я ею не заинтересовалась, зная, что родственниц с таким именем у меня нет.

Потом я допила свой кофе, поставила чашку на стол и развернулась на стуле, чтобы вытянуть из-за спины сумку.

Я не растяпа какая-нибудь. Однажды в Риме воришка на мотороллере сдернул планшетку с моего плеча, с тех пор я ношу сумку на ремне через грудь, а сняв ее за столом (сумку, а не грудь – грудь у меня своя, не съемная), пристраиваю поклажу на стул таким образом, чтобы защищать ее и спиной, и той же грудью.

Увы, на сей раз меня это не спасло!

Я даже понять не успела, что происходит, как вместе со стулом упала на бок, больно ударившись головой о камень террасы. Не отключилась, но потратила бездну времени на то, чтобы распутать ножки – свои и стула, на четвереньках выбраться из-под стола и распрямить заклинившую спину.

Подоспевшая официантка помогла мне отряхнуться и в лучших традициях голливудского кинематографа улыбчиво спросила:

– Вы в порядке?

– Посмотрите на меня, – нелюбезно предложила я, сдув с лица прядь, скособочившуюся а-ля челка Гитлера. – По-вашему, похоже, что я в порядке?

– Э-э-э… А вы заметили, что он у вас сумку украл?

– Что? Кто?! Как – украл?! – Я взвилась, как индийская кобра, но было слишком поздно – похитителя уже и след простыл. – Так. Вы его видели? Опишите, словесный портрет понадобится полиции.

– Ну-у-у… Это был мужчина, – неуверенно начала официантка. – Довольно высокий, худощавый, в джинсах и серой куртке или кофте. Лица его я не разглядела.

– Значит, об особых приметах говорить не приходится, – огорчилась я.

– Если только за особую примету не сойдет панама, – добавила девушка. – Ведь белая панама в это время года, согласитесь, довольно редкий головной убор.

– Не самый редкий, одну такую я уже сегодня видела, правда, на женщине…

Я осеклась.

– Так-так-так! – зачастил мой здравый смысл. – Панама! Точно! Эти двое следили за тобой!

– Зачем?

– Я тоже не понимаю, зачем носить такое уродство, – согласилась официантка.

– Чтобы спрятать лицо, – объяснила я ей. – Панама – она ведь как ведро, закрывает всю голову!

– Похоже, негодяи решили проверить, не носишь ли ты скифское золото при себе, – объяснил очевидное мой здравый смысл. – Приятно, что они будут разочарованы.

– Вам чем-нибудь помочь? – спросила любезная официантка.

Она ничуть не волновалась: я оплатила свой кофе, когда делала заказ.

– Нет, спасибо, – я покачала головой, краем глаза зацепив бабулин мобильник, после неудачного звонка Караваеву оставшийся лежать на столе в компании бабулиного же кошелька и фотоальбома, который я несла в руках, потому что он не прошел в ручную кладь по габаритам. А вот тетрадку Ираиды я успела положить в сумку.

– Что ж, не так все плохо: телефон и деньги при тебе, пропала только чужая сумка и разные мелочи в ней, – подбодрил меня здравый смысл.

Провожаемая сочувственным взглядом официантки, я спустилась с террасы на улицу и побрела туда, не знаю куда.

Направление оказалось правильным: через пару минут мне на глаза попалась клумба, украшенная редкими цветочками и кучкой хорошо знакомого мне барахлишка. Грабитель явно не проявил похвального терпения, поспешил открыть украденную сумку за первым же углом и произвел скоростной осмотр содержимого, бесцеремонно вытряхнув его на газон.

– О, помадка! Расчесочка, ключики, платочек – все, нажитое непосильным трудом! – обрадовался мой внутренний голос. – Ираидиной тетрадки только нет, но она и не нужна тебе.

Я молча распихала свои вещички по карманам, соображая, что скажу Караваеву.

По всему выходило, что грабили меня, а утрату понес он, ведь компьютерная сумка, которую унес грабитель, была мне лишь одолжена на время.

– Ты погоди сочувствовать этому подозрительному типу, – предостерег меня здравый смысл. – Мы ведь еще не знаем, не входит ли и сам Караваев в преступную шайку!

Ох. Я совсем запуталась!

В именьице громыхала музыка – Алла Борисовна пела про миллион алых роз. Поскольку розы еще не расцвели, а на поклонников Примадонны российской эстрады оставшиеся на хозяйстве Караваев, Эмма и Брэд Питт походили мало, я удивленно приподняла брови и приблизилась к пролому в штакетнике на цыпочках. Хотя за мощным голосом Пугачевой никто не услышал бы не только моих шагов, но и топота мамонта, например.

Не знаю, почему я подумала о мамонте.

– Потому что чувствуешь себя вымирающей? – участливо предположил здравый смысл.

У меня действительно раскалывалась голова. Не в прямом смысле – такого серьезного ущерба ей удар о каменный пол не нанес, но шишка на лбу образовалась внушительная.

Дыры в заборе, успевшей зарекомендовать себя удобнейшим из имеющихся у нас входом-выходом, уже не было. На ее месте относительно стройным рядом высились круглые длинные палки. Присмотревшись, я опознала две тяпки, грабли и лопату. Установленные железом вверх, инструменты были обращены рабочими частями наружу, что смотрелось одновременно живописно, зловеще и в древнерусских традициях.

Для полноты картины не хватало Бабы-Яги с помелом.

Мое воображение дернулось было изобразить в этой роли меня, но я дала ему пинка, чтобы знало свое место и не обижало хозяйку.

Взяли, понимаешь, моду – обижать нашу Люсю почем зря!

Вызывающе скрипнув калиткой, я вошла во двор и оглядела открывшуюся мне идиллическую картину.

В импровизированном гамаке из домотканой ковровой дорожки в просвете между яблоней и вишней уютно загнулся кренделем Караваев. Похоже, он сладко спал, не обращая внимания на рвущиеся из ноутбука рулады Примадонны. А чуть поодаль Эмма в нелепом самодельном фартуке из клеенки, которая еще вчера была отличной скатертью, энергично возил кистью по двери уличного сортира.

Кистей у него было несколько – по одной на каждую банку, а банок в общей сложности три – с красной, желтой и синей краской. Вдохновенно сочетая их, Эмма на практике постигал основы цветообразования и уже нарисовал красивую радугу.

– Петрику понравится! – сказала я громко.

И вот удивительно: пугачевский голос Караваеву спать не мешал, а мой разбудил не хуже, чем полковая труба!

– Что?! Петрик?! Где?! – Он забился рыбкой и вывалился из гамака.

– Давно к моим ногам никто так не бросался, – с удовольствием отметила я.

– Люся! Ты привела сюда Петрика?! – спрошено это было таким тоном, каким Цезарь, я думаю, произнес свое знаменитое «И ты, Брут?».

Караваев сел, при этом наверняка случайно оказавшись в укрытии под столом, и уже оттуда огляделся, нервно моргая.

– Пока нет, но ему точно понравится наш сортир, раскрашенный в цветах флага секс-меньшинств, – ответила я.

– Секс-кого?!

Караваев проворно выбрался из-под стола, оценил творчество Эммы и завопил:

– Эммануил, ты что творишь?! А ну, замазал это безобразие, живо!

– Если я все размажу, получится бурый, – резонно заметил начинающий художник.

– Отличный цвет для сортира, – одобрила я и обернулась к главному затейнику. – Что вообще тут у вас происходит?

– Проверяем парнишку на принадлежность к представителям творческих профессий, – ответил Караваев.

– К живописцам и вокалистам одновременно?

– Нет, только к живописцам. Музыка – это ему для вдохновения. Я специально составил плей-лист из популярных песен о художниках, – похвастался Караваев.

В этот момент Пугачеву на воображаемой сцене сменил Леонтьев, агрессивно завопивший: «Я рисую, я тебя рисую, я тебя рисую, сидя у окна!» – и Эмма приветливо покричал мне:

– Люся, хочешь, я тебя нарисую?

– Бурым цветом на двери сортира? – испугалась я. – Спасибо, не надо!

– Может, зря ты отказываешься, – сказал Караваев. – Парнишка не лишен таланта.

И мы оба засмотрелись на Эмму, размашисто, в необыкновенно экспрессивном стиле возюкающего красным по всему остальному. В итоге действительно получался бурый, но не однотонно бурый, а пятнистый, как наредкость неряшливая корова. Такая, знаете, вся в кляксах от травы и отходов собственной жизнедеятельности.

– Киса, я давно хотел вас спросить как художник – художника: вы рисовать умеете? – пробормотала я.

Караваев хихикнул – узнал цитату – и одобрительно посмотрел на меня, после чего смешинки в его глазах превратились в маленькие вопросительные знаки:

– Люся, что опять с тобой случилось?

– Это так заметно?

– Конечно! С этой новой шишкой на лбу ты похожа на бодливую корову, лишившуюся одного рога!

Я ассоциативно покосилась на высокохудожественную дверь сортира. Если снять ее с петель и вставить в раму, можно выдать за авангардистское полотно «Бодливая корова». Надо Маню-гримершу спросить, кто у нас в городе покупает произведения современного искусства…

– Я спрашиваю, откуда шишка на лбу?

– Караваев, у меня для тебя плохая новость, – вздохнула я. – Сегодня на меня напал грабитель, и я лишилась твоей сумки. Прости. Когда я разбогатею, обязательно куплю тебе новую.