Читать книгу "Брачный вопрос ребром"

– Не знаю. У вас лицо зеленое. У меня тоже? – Эммануил пощупал свою физиономию.

Я вспомнила, что он не вымыл руки после уборной, и скомандовала:

– Миша, полей ему, пусть руки помоет, нам тут только кишечных инфекций не хватало вдобавок к амнезии!

Караваев послушно покачал рычаг колонки.

Эммануил освежился.

Оба уставились на меня, явно ожидая дальнейших распоряжений.

– Что? – Я сама не придумала, о чем бы распорядиться. – Эммануил, иди в дом, на гвоздике за дверью висит полотенце. Миша, на минутку…

Я придержала Караваева во дворе, чтобы разделить с ним ответственность:

– Я говорила, надо было выбросить его еще вчера! А теперь что с ним делать?

– Я могу вызвать водителя и отправить парня в больницу, но там непременно поинтересуются, как он получил свою травму. Тебе оно надо?

– Ну… – Я почесала в затылке и вспомнила, что еще не причесывалась и даже не умывалась. – А он же не помнит, как получил свою травму, значит, не скажет, что это я его треснула?

– Памяти свойственно возвращаться, – пожал плечами Караваев.

– Тогда надо еще подержать его тут, может, память не задержится с возвращением, и я получу ответы на свои вопросы, – решила я.

– Свежо предание! – фыркнул мой здравый смысл.

– Вот, кстати! Надо бы и мне освежиться! – Я предпочла подумать о простом и понятном. – Караваев! С тебя ведро воды! Накачай, занеси в дом и оставь в моей спальной нише.

– Барыня мыться изволят, – с укором молвила моя совесть, оценив типичные интонации помещицы-крепостницы.

– Пожалуйста! – громко добавила я.

– Эммануил! Бери ведро, качай воду! – Помещик Караваев тоже быстро нашел себе крепостного.

Я дождалась, пока водица для моего омовения будет доставлена в спаленку, и удалилась туда же со словами:

– А вы сидите тут и не подглядывайте!

– Да зачем нам?! – искренне возмутился Караваев.

– Да, за чем нам там подглядывать? – обидно высказался из-за его плеча осмелевший Эммануил.

– То есть ты хочешь сказать, что наша Люся не в твоем вкусе? – обернувшись, тут же уточнил у него Караваев.

Я невольно отметила очередную удачную рифму.

– То есть можно надеяться, что ты влез к ней во двор не для того, чтобы под покровом ночи в садово-огородном уединении бессовестно посягнуть на девичью честь? – максимально развернул свой вопрос Мишаня. – Люся, ты слышишь? Похоже, парень не насильник!

– Уже хорошо, – пробормотала я, яростно полощась в тазике.

Использованную воду я вынесла и широким жестом выплеснула на грядки, после чего с грохотом водрузила ведро на деревянные козлы, просторную поверхность которых Ба Зина использовала для сушки слив и абрикосов, а на ведро поставила таз.

В целом конструкция напоминала тупую башку в каске.

Я не сдержалась и бухнула по ней кулаком.

Над именьицем поплыл медный звон.

– Умеешь ты, Люся, дать по кумполу! – восхитился Караваев.

– Это да, – с готовностью согласился с ним Эммануил, осторожно потрогав свою голову.

Я нахмурилась.

– Ваша почта, мадам! – Караваев сменил тон и подал мне два изрядно помятых и испачканных конверта.

Я с недоумением посмотрела на надорванный край, явно хранящий отпечатки чьих-то зубов.

– Это не я, это собака, – поспешил откреститься от невысказанного обвинения Караваев. – Она вчера нашла твою суму бродячей нищенки и проявила деятельный интерес к ее содержимому. Пиццу съела, конверты немножко пожевала.

– Это не она.

– А кто?! – Караваев огляделся.

– И не я! – поторопился заявить Эммануил.

– Собака не она, а он, – объяснила я. – В смысле, он – пес. Зовут Брэд Питт.

– И откликается? – заинтересовался Караваев.

– Нет, – вздохнула я. – Никогда!

– Да уж, звала ты Брэда Питта в свои девичьи сны, звала, а он хоть раз пожаловал бы! – вздохнул мой здравый смысл.

Я нахмурилась, заподозрив, что надо мной коллективно издеваются, и с тоской протянула:

– Злые вы, уйду я от вас…

И ушла в домик. Там заварила себе чаю в любимой с детства кружке с Чебурашкой, просторные уши которого в тылу сосуда смыкались, не оставляя на рисунке просвета, и принялась за просмотр корреспонденции.

В большом конверте обнаружились закрывающие документы по коммерческой публикации, сделанной мной еще в прошлом месяце. Я отложила пластиковый файлик со скучными бумагами, чтобы с наступлением лучших времен – таких, когда я смогу не таясь посещать родной офис, – передать его в бухгалтерию.

Зато в маленьком конверте обнаружилось нечто совершенно неожиданное и интересное.

Развернув письмо, я сразу же узнала знакомый почерк: нет сомнений, строки этого послания начертала рука Ба Зины! Только у нее я видела такое своеобразное написание твердого знака, которое навевало мысли о старославянском алфавите.

Каллиграфическим почерком бабули на тетрадном листочке в линию было начертано: «Дорогая моя Люля!»

Люлей меня называла одна лишь Ба Зина. Для остального человечества я в разные времена была Люськой, Люсенькой, Люсей, Людмилой, Холерой, Заразой и Язвой…

Я промокнула мгновенно вскипевшую слезу, потерла глаза, наводя резкость, и стала читать дальше.

«Вижу, ты по-прежнему не следуешь моим добрым советам и мудрым наставлениям».

– Как это она видит? – недоверчиво напрягся мой здравый смысл.

Я оглядела комнату, втайне ожидая, что из какого-нибудь угла выплывет, грозя мне полупрозрачным пальчиком, бабулин призрак.

Воображение тут же отпихнуло растерявшийся здравый смысл, протолкалось в первый ряд и художественно изобразило Призрак Бабы Зины – в элегантном платье в пол, в средневековом головном уборе в виде фунтика со свисающей с его острого конца вуалькой и с лоснящимся улыбчивым черепом в руке. Я расценила это как халтуру и плагиат: череп совершенно точно был свистнут у Шекспира.

Воображение обиделось на критику и кануло во глубину души.

– Как она это видит – непонятно, но сие святая правда: бабулиным наказам ты по-прежнему не следуешь, – сказал свое веское слово мой здравый смысл.

Я кивнула: все верно. Наиболее запомнившимися мне постулатами Ба Зины были категорические требования носить панамку летом и рейтузы с начесом зимой, а также запреты на растопыривание локтей за столом, громкий хохот повсюду, кроме цирка с клоунами, публичное употребление спиртных напитков, количеством и крепостью превышающих один бокал шампанского, и встречи тет-а-тет с кавалерами, не предъявившими заранее верительные грамоты непосредственно Ба Зине. Признаюсь, успешно отчитаться перед строгой бабушкой я могла бы разве что по пункту про локти. И то лишь потому, что за их выкат кренделем меня с полгода безжалостно шпынял Петрик, а он великий педагог, карающий отсутствие манер за столом беспощадным лишением сладкого.

Я подобрала локти, чинно отхлебнула чаек, без вульгарного звяка вернула кружку на блюдце и продолжила интригующее чтение.

«Итак, наказ мой чтить усопших предков ты не исполнила».

– Ба, да когда мне?! – возмутилась я. – Какие могилы предков, тут самой бы в ящик не сыграть!

«Моя дорогая девочка, я понимаю, как трудно тебе выживать в одиночестве».

– Ой, тру-у-удно! – всхлипнула я.

«Но поверь: если бы ты послушалась меня, тебе стало бы легче».

– Сомневаюсь, – сказала я честно.

«Сожалею, что переоценила твою сообразительность…»

– А с ней-то что не так?!

На сообразительность свою я лично никогда не жаловалась. Жаловались, помню, большие злые мальчишки в песочнице, с разбегу давившие мои куличики, пока я не слепила их с большими ржавыми гвоздями в середине.

«…Но оставить тебя, глупышку, на произвол судьбы выше моих сил».

– Ты уже оставила, Ба, – сердито шмыгнула я носом. – Может, ты как-то не в курсе, но ты умерла, и теперь я одна-одинешенька!

«Навести мою лучшую подругу, она всегда тебе симпатизировала и теперь непременно поможет добрым словом».

– Лучше бы рублем, – пробормотала я.

«Обнимаю тебя крепко, люблю, твоя Ба Зина».

– И я тебя, – сказала я задрожавшей в руках бумажке.

– Кгхм, кгхм! – нарочитым кашлем донеслось от входа. – Я извиняюсь, но у меня вопрос…

– Ну? – Я подняла глаза на Караваева.

– Ты, Люся, часом, не буйная? Нет ли у тебя какого-нибудь такого диагноза? А то весна – это, как известно, период обострения шизофрении, а от задушевных разговоров с самой собой один шаг до убийства ближнего своего… Ой!

Мишаня ловко поймал летевшую в него кружку, несколько обалдело взглянул на Чебурашку, туго обнимающего емкость ушами, изрек «О господи!» – и смылся прежде, чем я успела запустить в него блюдцем.

Летающая тарелочка беспрепятственно усвистела в открытый проем и на просторах двора звучно встретилась с кем-то, безотлагательно сопроводившим пароль «Бац!» отзывом «Ой!».

– Люся, ты что?! Будешь бить его по голове ежедневно?! – возмутился невидимый Караваев.

Я выглянула во двор и там обнаружила, что Эммануил встретил летающую тарелочку высоким челом, но при столкновении ничего не разбилось – ни голова, ни блюдце.

– Крепкая штука! – выудив из ландышей блюдце, похвалил то ли его, то ли голову Эммануила Караваев.

А я вдруг поняла, что в самом деле спячу, если не уберусь из этого сумасшедшего дома, и моментально приняла решение:

– Мне нужно в город по делам. Если хотите – оставайтесь тут, а не хотите – разбегайтесь.

– Куда? – скорбно вопросил беспамятный Эммануил, всплеснув руками.

Широкий взмах соответствовал размеру большого мира, на просторах которого где-то наверняка было место и для Эммануила, вот только он эту благословенную локацию запамятовал.

– Как? – Зеленомордый Караваев одной рукой потыкал в свою нарядную физию, а другой – в солнце, уверенно приближающееся к зениту.

Мол, белым днем да с зеленой-то мордой?!

– А горазда ты дрыхнуть, матушка! – спохватился мой здравый смысл, оценив не мимический этюд Караваева, а высоту дневного светила.

– Некогда мне с вами рассусоливать, у меня забот полон рот! – сообщила я своим незваным гостям и пошла собираться.

– Зубов полон рот? – с беспокойством вполголоса переспросил у Караваева Эммануил. – Я не понял, это угроза или намек?

Да у него не только с памятью проблемы, но и со слухом!

– В намеках я не разбираюсь, одно могу сказать точно: опасная женщина наша Люся, – с удовольствием резюмировал Караваев.

Мне не очень понравилось, что меня приватизируют подозрительные типы, но я смолчала, чтобы не затеять новую пикировку.

У меня действительно были другие заботы.

Первым делом нужно было вернуть подружке-гримерше фрагменты образа рыжей толстухи и забрать у нее свои вещички, пока их не загребли в театральную костюмерную – в шкаф с нарядами для актрис-травести.

Клоунский парик, велосипедные камеры, лосины в ассортименте, великанскую майку и набор браслетов за неимением другой ручной клади пришлось затолкать все в ту же красную авоську. Авоська распухла и покрылась буграми, отчего стала выглядеть даже более грозно, приобретя некоторое сходство с удавом, неторопливо переваривающим толпу проглоченных им зверушек. Хотя таких коротких удавов ярко-красного цвета в природе, разумеется, не бывает.

– Я назову тебя Каа, – милостиво сказала я авоське.

За то, как она меня вчера защищала, ее можно было не только поименовать, но и в рыцари посвятить.

– Господи, Люся, ты всегда с неодушевленными предметами беседуешь?! – шокировался Караваев, которого нелегкая снова занесла в домик аккурат в момент торжественного наречения авоськи.

– Сам-то с собеседником определись, – огрызнулась я. – Господь или Люся? Кто более нужен тебе, смертный?

– Вот сейчас, когда ты это сказала, я впервые всерьез задумался о скоротечности бытия, – проговорил молодой и зеленый, благоразумно попятившись. – И кстати о внезапной смерти: ты снова собираешься выйти в люди с этой приметной алой торбой? С одной стороны, это разумно: мало ли, вдруг тебе снова приспичит огреть по темечку одного-другого-третьего гражданина, в таком случае проверенное оружие ближнего боя определенно пригодится…

– Вот я сейчас кого-то ка-а-к огрею прямо здесь! – пригрозила я, напоказ взвесив упомянутое оружие в руке.

– С другой стороны, ты бы подумала о том, что одна во всем мире держишь на вооружении столь приметный предмет, так что найдут тебя быстро и опознают уверенно! – отскочив подальше, закончил Караваев.

Я задумалась, признавая, что в словах Мишани есть рациональное зерно.

Нет, глушить народ авоськой в богатырском стиле «Направо махнула – улочка, налево – переулочек» я не планировала. Однако сейчас, когда мне нужно скрываться, привлекать к себе внимание неординарными и броскими аксессуарами действительно не стоило бы.

– Но у меня больше ничего такого нет, – пробормотала я растерянно.

– В сарае есть деревянный ящик со столярным инструментом, он с ручкой – чем не ручная кладь? – услужливо предложило неуемное воображение. – Или вот можно тазик взять…

Я нервно хихикнула, мысленно узрев себя шествующей важно, в спокойствии чинном, с медным тазом в обнимку. В тазу горкой сложено все нажитое непосильным трудом: трехлитровая банка с полезными мелочами, буйный скальп коверного клоуна, серые кишки велосипедной резины. Три пары трикотажных ног изящно свисают до земли, заметая следы моих уже совершенных преступлений. Испытав очередной всплеск криминальной гиперактивности, я одним движением вытряхиваю из таза пожитки и мощным ударом звонкой меди организую подвернувшемуся под руку неприятелю гроб с музыкой…

– Таз для варенья или ящик для столярных инструментов? – за неимением друга я обратилась за помощью в трудном выборе к Караваеву.

– Для варки варенья еще не сезон, пока давай инструменты, я налажу Эмму чинить забор, – моментально решил он, явно думая о своем. – Заодно в ходе общественно полезной терапии мы постепенно выясним, к какой гильдии принадлежит твой таинственный гость. Пока я могу сказать только одно: он не водопроводчик. Полведра расплескал, пока нес.

– Хорошая мысль. – Я посмотрела на собеседника с невольным уважением. – А почему Эмма? Это же женское имя.

– Потому что другие уменьшительные варианты годятся еще меньше. Эмо – странного вида чудики, а Эму – вообще страус. Или ты можешь придумать, как еще сократить Эммануила?

– Маня, – брякнула я, не подумав. – Ой, нет, ты прав, тогда уж лучше Эмма…

– Я всегда прав! – Караваев назидательно воздел перст.

– И скромен, – кивнула я.

– И щедр, – добавил он. – В связи с чем предлагаю тебе вместо красной пролетарской авоськи-по-башке-давалке взять мою простую, элегантную и ничем пока не скомпрометированную сумку для ноутбука.

– Ты уже и ноут свой сюда припер?!

– Конечно, его мне еще утром водитель привез вместе с кофе и сменной одеждой.

– Ну, ты жук колорадский! – невольно восхитилась я. – Это ж прямо какой-то рейдерский захват получается!

– Классический, – улыбнулся Караваев.

Рассияться тихой гордостью ему помешал громкий шум во дворе.

– А-а-а! – заорал там наш Эмма, промчав мимо открытой двери со скоростью своего тезки-страуса.

За ним размытой рыжей молнией проскочил пес Брэд Питт. Где-то вне моего поля зрения они встретились, и, судя по воплям и рычанию, встреча явно прошла не в теплой, дружественной атмосфере.

– Не водопроводчик и не собачник, – задумчиво рассудил Караваев.

И встрепенулся:

– Давай свои инструменты, продолжим тестирование.

Я даровала ему высочайшее соизволение на раскопки в сарае и использование всего найденного в мирных целях. В именьице накопилось множество дел, требующих приложения умелых рук, а у Мишани, я уже поняла, фантазии и предприимчивости хоть отбавляй, так что Эмму явно ждал затяжной содержательный квест в стиле «Трудовой лагерь “Зорька”».

Я оставила феерическую парочку «Караваев-Шрэк и Эмма-с-амнезией» на стадии подготовки к латанию дыры в штакетнике. Собственно, через нее я и вышла со двора: дыра была и ближе, и просторнее, чем злокозненно ощетинившаяся колючками калитка.

Уже шагая по проселку, я услышала позади звук молодецкого удара и истошный поросячий визг, без паузы перешедший в мужественный человеческий мат. Ругались на два голоса. Караваев костерил косорукого Эмму, тот просторно крыл свою суровую судьбину.

– И не столяр, и не плотник, – понятливо сказала я, умеренно порадовавшись тому, что еще пару вариантов профпринадлежности Эммы решительно вычеркнул из списка один-единственный удар молотка по пальцам.

До театра я добралась без происшествий, но Маню на рабочем месте не застала – у нее был выходной, чему я только порадовалась. Маня непременно стала бы выпытывать у меня подробности вчерашнего маскарада, а мне не хотелось смущать ее рассказом о моих сложных взаимоотношениях со следствием по делу о пропавшем скифском золоте.

В присутствии Маниного сменщика Антона я выгрузила на подоконник гримерки казенное барахлишко, забрала свои собственные вещички и откланялась.

Все, никаких других дел у меня не было.

Хотя…

– Ба Зина настаивала на твоей встрече с ее лучшей подругой, – напомнил мой здравый смысл.

– С которой? – задумалась я.

В последние годы лучшей подругой бабули была клюка из кизилового дерева с инкрустацией серебром. Этим великолепным дрыном Ба Зина пользовалась столь же изобретательно и виртуозно, как придворные дамы – веером. Не было такой тонкой эмоции, такой глубокой мысли или энергичного императива, какие бабуля не могла бы метко выразить и адресно передать по назначению с помощью своей клюки.

Однако я сомневалась, что в письме Ба Зина говорила именно об этой подруге дней своих суровых. Тем более что на волшебную клюку еще при жизни бабули алчно зарился мой двоюродный дед Павел, сделавшийся после инсульта огорчительно косноязычным и страдавший от нарочитого и демонстративного непонимания его потребностей окружающими. Клюка в сочетании с небольшим мастер-классом от автора методики – Ба Зины – обещала решить его проблему вернее, чем самый дорогой логопед. Поверьте знающему человеку, мало что так быстро учит вежливости, как внезапная подсечка крепкой палкой, мгновенно повергающая обучаемого в глубокий книксен с переходом в земной поклон.

– Пожалуй, Ба имела в виду Ираиду, – высказался мой здравый смысл.

Ираида Агафоновна Фунтикова много лет состояла при Ба Зине кем-то вроде наперсницы. То были какие-то странные, на мой взгляд, отношения, потому что стихи и проза, лед и пламень не столь разнились меж собой, как Ба Зина и Ираида.

С Ба Зины в любой момент можно было писать парадный портрет вдовствующей королевы, тогда как Ираида без всякого грима и зубрежки текста была бы идеальна в роли типичной торговки с Привоза. «Зина, хто тебе делал эти парикмахерские кудри, он разве не знает, шо благородная седина давно не в моде, тогда как обыкновенная синька легко и недорого превращает пенсионерку в красавицу Мальвину?» – бестрепетно спрашивала она нашу старую королеву, внутри монаршей семьи на веки вечные узурпировавшую статус иконы стиля. И дерзкие речи, за которые всем остальным моментельно прилетело бы по спине кизиловым скипетром, в случае Ираиды вызывали у Ба лишь добродушную улыбку.

Лично я не поддерживала связи с лучшей подругой бабули, встречаясь с ней очень редко и всегда на территории Ба Зины. Но я же удачно присвоила мобильник родной старушки, а в нем имелся нужный контакт!

Я позвонила по номеру, обозначенному как «Ираюша», и прослушала автоматическое сообщение: «Телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

– Значит, звонком не обойтись, придется к ней ехать, – посетовал мой здравый смысл.

– Куда? Я же не знаю адреса, – проворчала я.

– Знала, но забыла, – поправил меня здравый смысл. – Помнишь, как-то Ба Зина попросила тебя отвезти Ираиде крыжовниковое варенье? Ты тогда поленилась ехать и отправила банку с таксистом, назвав ему нужный адрес.

– Точно! – я вспомнила. – А адрес мне бабуля сказала по телефону, и я записала его… Вот черт!

Ираидин адресок я под бабулину диктовку записала на специальной доске в квартире Вадика.

Сию занятную традицию в незапамятные времена завел еще папа моего бывшего – я не была с ним знакома, но не сомневалась, что педантизм и въедливость Вадик унаследовал именно от него. Вадикова муттер была особой легкомысленной и имела обыкновение записывать важную информацию, полученную по телефону, не отходя от аппарата – прямо на обоях в коридоре. Вадиков фаттер цивилизовал этот процесс, повесив в прихожей рядом с телефоном специальную пробковую доску. С тех пор и, я уверена, по сей день на нее кнопками крепятся листы писчей бумаги, по мере заполнения переходящие в архив. Они нумеруются, дополняются указанием временного периода, на протяжении которого производился сбор информации, в хронологическом порядке помещаются в специальную папку и так хранятся на всякий пожарный случай, думаю, вечно.

Зная, что эту пухлую папку Вадик держит дома в нижнем ящике компьютерного стола, я могла найти нужный мне адрес без проблем. Сложность была лишь одна и не материального, а морального плана: вправе ли я, упорно пребывая в статусе бывшей, появиться на территории Вадика в отсутствие хозяина? Потому что встречаться с ним я не собиралась ни при каких обстоятельствах.

– Думай быстрее! – подстегнул меня врожденный авантюризм. – Не упусти подходящий момент: сейчас середина рабочего дня, Вадик наверняка в офисе, ближе к вечеру риск столкнуться с ним на пороге возрастает!

Вместо ответа я огляделась, заметила подъезжающий к остановке троллейбус и побежала к нему, торопясь уехать в спальный микрорайон, где когда-то жила вместе с Вадиком.

В те времена у меня, разумеется, были свои ключи от нашего гнездышка. Когда мы расстались, я вернула их Вадику, но сейчас полагала, что сумею проникнуть в квартиру, потому что точно знала: мой бывший такой параноик и перестраховщик, что из боязни потерять ключи и не попасть в свою берлогу всегда держит запасной ключ от основного замка вблизи квартиры, при этом не доверяя его соседям. Ключик тихо лежит в маленькой бетонной каверне, скрытой от взглядов металлической дверью электрораспределительного щита в подъезде. Найти его в этом тайнике может лишь тот, кто знает, где искать.

При этом Вадик уверен, что ничем не рискует, потому что для того, чтобы попасть в квартиру, нужно открыть еще и второй замок, запасной ключ от которого прилеплен скотчем внутри запертого почтового ящика, а вот от ящика-то ключик имеется только у самого Вадика.

Зато у меня есть проверенный лайфхак: язычок английского замка можно отжать гибкой металлической линейкой!

– Или пластиковой банковской картой, она тоже сгодится, – дельно заметил мой врожденный авантюризм.

Не подумайте чего плохого, я никогда не практиковалась в воровском ремесле. Я просто журналист, а это означает умение внимательно слушать других людей и извлекать полезную информацию из самых разных источников.

Однажды Саня Веселкин для своего автожурнала интервьюировал по скайпу в моем присутствии криминального спеца – мастера по автоугону, вот он-то и пел дифирамбы металлической линейке, открывающей при должном навыке почти все окна и двери. Я потом специально купила такую линейку и поставила пару секретных экспериментов на редакционных замках – мастер не наврал, школярский иструмент оказался полезен не по-детски!

К дому Вадика я вышла секретной тропкой через дворы, к нужному подъезду приблизилась, искусно таясь за пододеяльниками, развешанными на просушку на бельевой площадке. У песочницы, на качелях и на лавочках, где обычно гнездятся стар и млад, никого не было: я очень грамотно выбрала для своего тайного визита обеденный час.

С удовольствием отметив, что управдому так и не удалось заставить жильцов затрапезной хрущевки раскошелиться на кодовый замок и домофон, я без проблем вошла в подъезд, быстро поднялась на третий этаж и в два счета добыла из захоронки ключ, который мне даже не пригодился. Оказалось, что дверь закрыта на один английский замок – с ним я справилась, отжав язычок банковской картой.

В квартире было тихо. Немного постояв на пороге, я бесшумно закрыла за собой дверь и разулась.

Рефлексы – великая вещь! Педантично аккуратный Вадик так настойчиво приучал меня переобуваться, едва перешагнув порог, что я без раздумий сбросила уличную обувь и машинально нагнулась, нашаривая тапки под стеной. Очнулась после того, как вдумчиво ощупала с полметра плинтуса и убедилась, что никаких тапок на полу не имеется.

– Ты еще курточку на вешалку угнезди, а сумку на трюмо, как учил великий Вадик! – съязвил мой здравый смысл. – А потом надень фартук и беги в кухню готовить ужин к приходу своего повелителя, женщина!

Мне стало стыдно, что я, оказывается, такая раба уже неактуальной привычки. Естественно, куртку и сумку я оставила при себе.

Бродить по квартире, ставшей мне чужой, я не собиралась: чай, не в музей наведалась. Интересовал меня исключительно рабочий стол Вадика, а он находился в подобии кабинета, организованного на застекленном и утепленном балконе.

Я прошла туда через кухню, невольно отметив царящий в помещении безукоризненный порядок. Все поверхности радовали глаз чистотой и пустотой. Наверное, оставшись в одиночестве, Вадик вообще ничего не готовит. Не зря вчера так активно покушался на халявную пиццу.

Солидная подборка информационных листов с доски в прихожей хранилась все там же – в нижнем ящике стола. Я быстро отыскала нужный мне лист и переписала адрес Ираиды в загодя припасенный блокнотик. Утаскивать ценную бумагу у Вадика я не собиралась – он бы с ума сошел, обнаружив ее необъяснимую пропажу.

Вернув папку на место, я задвинула ящик, вернулась в прихожую и как раз обувалась, когда у меня над ухом истошно взвыл телефон.

Проклятые рефлексы!

Рука сама выпустила шнурок, привычно потянулась, сняла трубку и услужливо приклеила ее к уху.

К счастью, рефлексивное «алло» я успела задушить.

– Антипов! – рявкнул мне прямо в мозг хорошо знакомый голос Тигровны. – Где ты, черт тебя возьми?! Мобильный заблокирован, домашний не отвечает! Ты вообще помнишь, что у тебя сегодня дедлайн по сливу в печать еженедельника?!

Я молча повесила трубку.

Телефон опять заорал.

Я спрятала руки за спину и закусила губу.

Мучительно захотелось яростно почесать в затылке, но я уже опасалась давать волю шаловливым ручкам.

– Тем более что они не в перчатках, – озабоченно добавил мой здравый смысл.

Ой, это он к чему?

– К тому, идиотка, что дверь закрыта лишь на один замок, а в коридоре нет никаких домашних тапок, даже хозяйских! – страшным шепотом пояснил мой внутренний собеседник. – И что, по-твоему, это означает в совокупности?!

– Что Вадик дома! – тихо охнула я.

– И еще спит, – добавил здравый смысл. – Иначе в плетушке у мойки уже сушились бы чашка и ложка, вымытые сразу после приема утреннего кофе. Так что живо драпай, не оставляя следов, а то с въедливого Вадика станется, обнаружив на полировке отпечатки пальцев, выяснить, чьи они!

– А если он не спит? – как обычно, некстати проснулась моя совесть. – Если его разбил инсульт? Инфаркт? Паралич?! Нынче одинокие мужчины в возрасте за тридцать уже в группе риска!

Тут я подумала, что нагло прогуливать работу Вадику действительно несвойственно. Он даже не опаздывает никогда! А уж если болеет, то первым делом предупреждает отдел кадров и непосредственного руководителя, а уже потом вызывает врача.

Воображение живо закатало рукава и с удовольствием нарисовало картину «Вадик, вдребезги разбитый инсультом».

На полотне красиво синел мой бывший, опутанный простынями, скучную белизну которых разбавляли бирюзово-ультрамариновые кожные покровы, доступные взгляду зрителя там, где их не прикрывала пижама в нежно-розовых слониках.

– Я должна это видеть, – решительно прошептала я и подкралась к двери в спальню.

Вадик всегда вовремя смазывает петли, так что двери у него не скрипят. Эта тоже открылась без звука.

Звук вырвался из меня!

Он представлял собой густое мычание, которое было бы полноценным громким криком, не прояви шаловливые ручки на редкость своевременную инициативу: они крепко зажали мне рот.

Жаль, что не глаза!

Вадик действительно лежал в постели и выглядел вовсе не живым, я даже с пижамой угадала – она была та самая, в слониках.

К сожалению, версия об инсульте, равно как и об инфаркте с параличом, не подтвердилась.

Однозначно выдавая причину смерти, из нагрудного кармана мирной слониковой пижамы зловеще торчала золотая рукоять древнего скифского меча.

Шутки шутками, а в критической ситуации я всегда могу положиться на свой здравый смысл. Он у меня настоящий полковник.

– Ша, все сникли, я рулю! – мгновенно оценив ситуацию по сейсмошкале на пять с плюсом, уверенно приказал он, пока остальные судорожно размышляли.

Совесть думала, не пощупать ли Вадиково запястье в поисках пульса, а авантюризм прикидывал шансы безнаказанно вытянуть и стянуть акинак, раз уж все и так думают, что он у меня.

– Дверь в спальню закрой и марш на кухню, – велел мне здравый смысл, использовав наше общее знание местности.

Дальнейшие действия я совершила на автопилоте.

Мягко прикрыла дверь в спальню, прошла на кухню, точными экономными движениями выдвинула нужный ящик, достала из него одноразовые резиновые перчатки и новую губку для мытья посуды.

Натянула перчатки.

С губкой в правой руке и снабженным распылителем флаконом чистящего средства в левой повторно прошла по маршруту кухня-балкон-прихожая, надежно стирая все следы, которые могла оставить.

Флакон вернула на место.

Губку спрятала в карман.

Перебросила компьютерную сумку, выданную мне во временное пользование Караваевым, на спину, сдернула с вешалки в прихожей свой собственный – давно забытый – широкий шерстяной палантин благородного и неприметного черного цвета и укуталась им а-ля Гюльчатай.

Согнула спину, дополнительно увеличив кривизну, полученную благодаря перемещенной на лопатки сумке, и, предварительно посмотрев в глазок, покинула квартиру в образе горбатой бабушки.

Прощальным жестом провела по ручке двери влажной губкой.

Тихо, быстро, по стеночке спустилась вниз, шмыгнула вон из подъезда и короткими перебежками утекла со двора.

Кварталом дальше сняла маскировочный палантин и затолкала его в сумку, перевесив ее на плечо.

Стянула и спрятала в карман перчатки. В чужом дворе выбросила их и губку в разные мусорные контейнеры.

Расправила плечи, изобразила полуулыбку, которой никак не могло быть на лице женщины, только что обнаружившей своего бывшего в худшей из постельных диспозиций – пришпиленным к матрасу раритетным холодным оружием.

– Вот, кстати, у меня появилась версия, объясняющая тайну улыбки Джоконды! – светски молвил мой здравый смысл. – Похоже, в первоначальной редакции картины она не просто так сидела, покойно сложив руки на коленях. Думаю, в руках у нее была отрезанная мужская голова…

– А это, скажешь, не плагиат? – с готовностью включилось в беседу мое воображение. – Картина «Олоферн и Юдифь»!