Читать книгу "Брачный вопрос ребром"

Я быстро огляделась, чадящего пепелища не увидела, но на всякий случай спросила:

– У нас что-то горело?

– Нет, – ответил Эмма.

– Но зажгли мы нынче неплохо! – с намеком подпихнул меня локтем Караваев.

– Ага, аж закоптились! – съязвила я. – Иди умойся, черный брат.

– Так что инспектор? – покричал Караваев уже от колонки.

– Его прогнал Брэд Питт, – ответил Эмма.

– Полезное животное! – восхитилась я.

– Кого ты там хвалишь? Надеюсь, меня? – фыркая, как морж, ревниво спросил Караваев. – Кстати, не подаст ли мне кто-нибудь полотенце?

– Эмма подаст, у меня руки черные.

– Вот, кстати, насчет грязных рук! – вспомнил Эмма. – Еще приходил мужик из СЭС.

– А этот-то с какой стати?! – возмутилась я.

В самом деле, шляется тут кто попало!

– Может, с той, что ты, Люся, редкая зараза? – весело предположил Караваев.

Я только плечиком дернула. Неоригинальная версия! Заразой меня еще одноклассники в начальной школе кликали.

– Он хотел проверить наше пищевое производство, – сообщил Эмма.

Все посмотрели на коробки с суши.

– И? – я не скрыла недоумения.

– И его тоже прогнал Брэд Питт.

– А откуда вообще это внезапное желание нас проверять? – вслух задумался Караваев.

Я почувствовала признательность ему за то, что он последовательно выступает единым фронтом со мной.

– Может, у них там месячник всеобщих проверок, – предположил Эмма и потянулся открыть коробку с суши.

– Ты что-то знаешь об этом! – Караваев шлепнул его по руке.

Эмма пискнул и сунул ушибленный пальчик в рот.

– Возможно, он работал в какой-то контролирующей организации и тоже явился с проверкой, но получил по башке и забыл свою миссию! – Быстрым шепотом поделившись со мной своей догадкой, Караваев пытливо сузил глаза. – Так, быстро, как выглядит газовый ключ?

– Какой-то такой? – Эмма неуверенно изобразил руками что-то облачно-воздушное.

– Не Горгаз, – решил Караваев. – А какова среднегодовая норма потребления холодной воды на душу населения в городском квартале?

– Э-э-э… Поллитра?

– И не Водоканал, – вздохнул Караваев. – Откуда же тебя сюда занесло, человече, и, главное, зачем?!

Вопрос был риторический. Даже не надеясь в ближайшее время дождаться ответа, я пошла к колонке умываться.

Потом прибежал Брэд Питт, и мы все вместе сели ужинать.

Лишь убедившись, что злая собака, специально натасканная на представителей контролирующих организаций, вернулась во двор, так что риск встретиться с ней на дороге снижен до минимума, юный Писарчук тихо вылез из кустов. Кто-то сказал бы, что это неподходящее место для наследника целой пицца-империи, но образованный юноша знал цену актуальной деловой информации из надежных источников. А что может быть надежнее собственных глаз и ушей?

Антон самолично увидел, что бандой левых пекарей руководит негритянское семейство гнусного мафиозного вида. Нелегальная предпринимательская деятельность явно была осложнена незаконной миграцией!

Споро топая по проселку, юный Писарчук решил, что завтра же позвонит в миграционную службу – это раз, а еще в трудовую инспекцию – это два. И на счет «три» этих деятелей прихлопнут!

А ночью со мной случилась истерика. На счастье окружающих, она была тихой, почти беззвучной, но я все-таки разбудила всех – и Караваева с Эммой, похрапывавших в условной гостиной, и даже Брэда Питта, который на ночь остался за порогом, показательно приняв у двери позу сфинкса, хранящего покой фараонов в их гробницах.

Тьфу! Ну почему я опять о покойниках?!

Да потому, что приснился мне Вадик Антипов.

В моем сне он дерганой походкой зомби ходил по саду, собирая росу с травы гигроскопичным хлопком пижамы со слониками, и пытался влезть ко мне в окно, но цеплялся за ставни торчащим из груди мечом. Выглядело это в равной степени нелепо и жутко.

Во сне я пыталась от зомби Вадика убежать, наяву банально свалилась с кровати. И, уже стоя на четвереньках на полу и тряся головой, как блохастый пес, открыла глаза и увидела в приоткрытом проеме головы Караваева, Эммы и Питта. Расположенные одна под другой, они выглядывали из-за пограничной занавески, как персонажи кукольного театра из-за кулисы, и комично таращились на меня круглыми, точно пуговицы, глазами.

Клокотавший у меня в горле истеричный хохот вырвался наружу в сопровождении гейзера слез и соплей. Смеясь и плача, я свернулась на половичке у кровати калачиком, и так, вместе с ковриком, Караваев и вынес меня во двор.

– Ку-ку… – заклекотала я, интересуясь, куда это меня так романтично транспортируют, как персидскую полонянку в ковре.

– Ку-ку – это не твой диагноз, Люся, – на ходу ворчливо просветил меня Караваев. – Эту стадию легкого умственного расстройства ты проскочила без остановки в незапамятные времена. Нынешнее твое состояние, если продолжить выражаться короткими двусложными словами, это шиза, причем конкретная!

Тут меня сгрузили на лавку, и я взвизгнула, потому что лавка оказалась мокрой и холодной, а коврик-переноска прикрывал меня только до пояса.

– Михаил Андреевич, не убивайте Люсю, она хорошая! – воззвал из темноты оставшийся в домике Эмма, и я сообразила, что с громкостью визга несколько переборщила. – Подумаешь, разбудила нас среди ночи, чего сразу убивать-то?

– А ты сердобольный парень, – заметил Караваев, тоже уже из темноты. – Может, у тебя медицинский профиль? Клизму ставить умеешь?

– Какую клизму?! Кому клизму?! – завопила я. – За что?!

– Спроси еще куда! – подсказал Караваев, отчетливо фыркнув.

Он вернулся с шоколадным батончиком, который сунул мне в руку таким жестом, каким в боевиках умирающему, остающемуся прикрывать отход товарищей, дают последнюю гранату:

– Держи. Это был мой НЗ, но тебе явно нужнее.

– Ты, крутой взрослый мужик, снимаешь стресс сладким? – удивилась я, послушно разворачивая батончик.

Прискакавший Брэд Питт выразительным клацаньем зубов дал понять, что лично он не претендует ни на какую крутизну – полностью согласен на шоколадку. Я отломила ему кусочек и посмотрела в сторону домика.

В окне горел свет и показывали самодеятельный театр теней: две фигуры метались по комнате, собирая на поднос посуду и снедь. Я услышала свист закипающего чайника и поняла, что шоколадка была только неотложной помощью. Основной удар по моей болезни с поэтическим названием «шиза конкретная» только готовился.

Доводилось ли вам когда-нибудь чаевничать глубокой ночью в саду под старой яблоней, листья которой таинственно шуршат, а ветви кряхтят и потрескивают? Не в знойном июле, когда жить и дышать только и можно, что под открытым небом, а на границе апреля и мая, когда от земли еще тянет холодком, но уже густо пахнет молодой зеленью, и воздух такой свежий, как мохито со льдом?

Конечно, будь среди нас настоящий ценитель чайной церемонии, он сделал бы себе харакири консервным ножом, потому что никаких церемоний не было, а нож как раз был: его притащил Эмма вместе с банкой тушенки из бабулиных стратегических запасов. Кроме тушенки к чаю были элегантно поданы остатки суши, надкушенный кем-то треугольник пиццы, вишневое варенье непосредственно в трехлитровой банке и оригинальная авторская смесь под названием «ленивая сгущенка» – в глубокой кружке с Чебурашкой. Ее Караваев поставил четко передо мной, позиционировав как натуральное лекарство:

– Тут сахар, сухое молоко и капелька кипятка, никакой химии!

– Смешать, но не взбалтывать, – кротко согласилась я и попробовала. – Хм… А недурно!

– А ты думала! Доктор Караваев плохого не посоветует. – Самозваный эскулап тоже сел на лавку и витиевато выругался: – Тут же мокро!

– А ты думал! – хмыкнула я.

– Эмма, неси клеенку! И острый нож! И молоток с гвоздями! – покричал Караваев в сторону домика.

– Это зачем же вам, Михаил Андреевич, такой подозрительный набор предметов? – опасливо поинтересовался Эмма, выглянув в окно.

– Мне вот тоже интересно, – пробормотала я, на всякий случай отодвигаясь на край лавки.

– В смысле? – Караваев озадаченно почесал макушку. – А, вы подумали, что я все-таки буду убивать нашу Люсю? Ой, но не так же! Кто вообще это сейчас делает ножом?

– И правда – кто? – пробормотала я, вновь впадая в уныние.

– Хороший вопрос! – в лучшем виде подал себя мой здравый смысл. – Актуальнейший! Кто убил Антипова древним скифским акинаком?

– А я знаю?! – огрызнулась я вслух.

– Вот и мы, Люся, ничего не знаем и очень этим огорчены, – проникновенно сказал Караваев. – А давай ты нам все-все расскажешь?

– Все-все? – повторила я, нервно хохотнув. – Двум подозрительным малознакомым типам?!

– Ладно, не нам. – Караваев подхватил под пузо очень удивленного такой бесцеремонностью Брэда Питта и насильно усадил его на мокрую лавку. Заодно стер росу мохнатой собачьей попой. – Расскажи все ему!

– Брэду Питту?! Всегда мечтала! – я уже откровенно ржала.

– А почему нет? Он идеальный собеседник! – настаивал Караваев. – Никому ничего не передаст и в любых обстоятельствах будет хранить тебе собачью верность!

– А мы? – вякнул было Эмма.

– А мы ушли, нас тут уже нет! – Караваев проворно ретировался к домику, затолкал туда Эмму, вошел сам и демонстративно прикрыл за собой дверь.

– Свет погаси! – донесся до меня командный шепот.

Через секунду окно с бугрящимися в нем двумя головами потемнело, и теперь присутствие публики на галерке выдавало только заинтересованное сопение.

Я с сомнением посмотрела на пса.

Пес посмотрел на меня внимательно.

– Ладно, слушай, – решилась я.

И принялась рассказывать.

Утро началось с высокой поэзии.

– Пора, красавица, проснись! – театрально воззвал Караваев, которого я не видела, потому что он деликатно остался за пограничной занавеской, зато прекрасно слышала, потому что тряпочная шторка – это вам не фэнтезийный полог тишины.

– Открой сомкнуты… – Эмма, тоже незримый, радостно подхватил цитату, запнулся, явно запамятовав редкое слово (значит, не филолог), и после короткой паузы продолжил по-своему: – Чем-то взоры!

– Жевательной резинкой? – предположил мой здравый смысл, оценив мои же усилия по размыканию сомкнутого.

Я разлепила ресницы вручную и недовольно поинтересовалась:

– А что, собственно, за повод для раннего подъема? Только не говорите, что мороз и солнце, день чудесный!

– Мороза нет, – сговорчиво согласился Караваев. – Но есть горячие бублики из пекарни, капучино из кофейни и мед с пасеки.

– Пасека тоже была на маршруте водителя Кости? – не поверила я.

– Не вся пасека, а только ее филиал в магазине фермерских продуктов, – уточнил Караваев. – Короче, ты или давай уже вставай – или быстро решай, что тебе оставить: кофе, бублик или мед?

– Что за ограничения? Как у бандитов на большой дороге: кошелек или жизнь?! – Я проворно выбралась из постели, попутно выяснив, что спала, уютно завернувшись в прикроватный коврик.

Ах да, я же использовала его как шаль, сидя ночью в импровизированной исповедальне под открытым небом!

– И все там всем выложила, – безжалостно напомнил здравый смысл. – И про пропавшее скифское золото, и про незавершенное падение во глубину молдовских недр, и про труп Вадика…

– И не жалею об этом! – объявила я, поскольку чувствовала: после исповеди на душе у меня определенно полегчало.

– О чем конкретно? – поинтересовался Караваев, опять подумав, что это я с ним разговариваю.

– А знаешь… – Я картинно отдернула занавеску и выдержала театральную паузу. – Да ни о чем!

– А вот лично я жалею, что Михаил Андреевич тебя разбудил, – торопливо чавкая, признался Эмма и приветственно помахал мне надкушенным бубликом. – У тебя был шанс выспаться, у меня – наесться!

– Он очень много ест, – пожаловался Караваев.

– Значит, не дегустатор, – легко заключила я. – Те клюют по крошечке… Ну, где тут мой кофе с бубликом и бублик с медом?

– Я не понял, она хочет сразу ДВА бублика?! – заволновался Эмма. – Так нечестно, мы еще собаку не кормили!

– У собаки есть собственный бублик в виде хвоста, им пусть и обойдется! – Я живо подсела к столу и не скупясь оделила себя снедью.

Скулеж, раздавшийся за дверью, перевел на человеческий тот же Эмма:

– Подайте, Христа ради, бедному песику на пропитание!

– Бедный песик стрескал миску собачьего корма! – возмутился Караваев.

Поймал мой взгляд и пояснил:

– Да, он тоже много ест!

Я не отвела пытливый взор, и со второй попытки Караваев угадал:

– Да, корм тоже привез водитель!

– А огласите, пожалуйста, весь список!

– Весь не могу, там есть очень личные вещи. – Караваев неожиданно смутился.

– Портрет любимой женщины – метр на полтора, холст, масло, золоченая рама? Мазь от геморроя, лекарство от простатита? Теплый вязаный набрюшник? Ситцевые семейные трусы в аленький цветочек? – наперебой загалдели мои внутренние голоса.

– Какие личные вещи? – вполне себе деликатно, без намеков, обобщила вопросы я.

– Да что же мы все обо мне да обо мне! – Караваев хлопнул себя по коленкам. – Как будто больше поговорить не о чем! Предлагаю устроить военный совет и обсудить наши дальнейшие действия, направленные на скорейшую реабилитацию чести и достоинства Люси, не кравшей скифское золото и не убивавшей Вадика!

– А в этом направлении предполагаются совместные действия? – приятно удивилась я. – Мне радостно это слышать, до сих пор я могла надеяться разве что на Петрика… Ой! Нет, Петрик меня убьет! Когда заканчивается этот проклятый пресс-тур?

– Сегодня вечером, – уверенно сообщил один из организаторов столь нелестно охарактеризованного мною мероприятия.

– Точно убьет, – вздохнула я. – Зайдет в квартиру, увидит, какой там разгром, – и взбесится. А вы бы видели взбешенного Петрика…

– Спасибо, не надо нам вашего Петрика ни в каких видах и позах! – перебил меня Караваев. – Но с уборкой я могу помочь, у меня в клиентах прекрасная клининговая компания, я им организую корпоративный отдых, а они расплачиваются частично бартером. Так что давай адрес, куда направить уборщиков, и твой Петрик по приезде ослепнет от сияния чистоты.

– Не надо слепить моего Петрика, но вообще предложение прекрасное, спасибо, принимается! – не вставая, я изобразила благодарственный книксен. – И что там со скорейшей реабилитацией меня как законопослушной гражданки, какие есть идеи?

Первым неожиданно высказался Эмма:

– Я считаю, надо просто найти настоящих преступников!

– Просто? – фыркнул Караваев.

– Всех?! – изумилась я. – Да это же, похоже, толпа преступного народа, причем в разных странах!

– То есть ты думаешь, что кража акинака и пекторали, покушение на твою жизнь в Молдове и убийство Вадика – это отдельные истории с разными персонажами? – Караваев посмотрел на меня как на идиотку.

– Э-э-э, – не зная, что сказать, я украла фирменную реплику у Эммы. – А ты так не думаешь?

– Следи за мыслью! Где пропали сокровища? В редакции СМИ. Кто толкнул тебя в пропасть? Один из участников пресс-тура, то есть опять-таки представитель СМИ. Кем был убитый Антипов? Представителем СМИ, претендовавшим на место в пресс-туре, а еще – тем самым нехорошим человеком, который публично обвинял тебя в краже сокровищ. То есть связь между кражей скифского золота и убийством этого твоего Вадика можно считать доказанной, не так ли?

– Ее убедительно обозначило орудие убийства, – согласилась я.

– А вот тут я не понял! – влез в беседу Эмма, как просили, внимательно следивший за мыслью. – Зачем убийца использовал в качестве орудия преступления драгоценный золотой меч? Какой в этом смысл – сначала успешно украсть его, а потом собственноручно вернуть полиции в трупе?

– Парень выражается несколько коряво, но задает абсолютно правильный вопрос, – признал Караваев и побарабанил пальцами по столу. – Неужто в доме Антипова не нашлось какого-нибудь ножичка попроще?

– На кухне стоит декоративный чурбачок с набором отменных кухонных ножей, – припомнила я. – Любым из них Вадика можно было не просто заколоть, а на тонкие ломтики построгать, как салями!

– Я доем последний бублик, ага? – При упоминании еды заслушавшийся было Эмма ожил.

– Ага, – дуэтом ответили мы с Караваевым и посмотрели друг на друга.

– Вадика не просто так зарезали акинаком, – озвучила я нашу общую мысль. – Это похоже на ритуальное убийство или…

– Казнь, – договорил Караваев. – В стиле мафии! «Коза ностра», например, казнила доносчиков, особым образом вырезая им язык, это называлось «колумбийский галстук». Логично предположить, что акинаком члены какого-то преступного сообщества зарезали того, кто как-то очень неправильно повел себя в истории с кражей скифского золота. Например, оставил добычу себе одному.

– Тогда Антипова перед казнью разбудили бы, дабы проникся и осознал! – возразила я. – А он в момент убийства спокойно спал в своей постели, какая же это казнь? Никакого воспитательного момента!

– И меч они не забрали, – подал голос Эмма, как раз успевший справиться с бубликом.

– Что? – я посмотрела на него.

– Меч, говорю, не забрали! А почему? Казненному уже в любом случае все равно было, зачем же оставлять в нем ценный меч?

– Это было сделано в назидание кому-то другому! – догадался Караваев.

– Сообщнику Вадика! – подхватила я. – Но кому конкретно?

– Вот об этом ты и подумай, – посоветовал мне Караваев. – Кто мог быть партнером Вадика по темным делишкам? Ты знала его, знала его окружение, тебе и тянуть за эту ниточку.

– А что будешь тянуть ты?

– Ну уж не кота за хвост, не сомневайся! Есть у меня одна идея, нужно ее проверить. – Караваев подхватил с подоконника свой ноутбук и вышел во двор. – Если кому понадоблюсь, я буду под яблоней!

– Как Ньютон, – пробормотал Эмма.

– Это сходство внушает некоторую надежду, – сказал мой здравый смысл, явно пытаясь меня подбодрить.

Предоставив Эмме высокую честь убрать со стола и помыть посуду после завтрака (исключительно с целью выяснить, есть ли у него соответствующие навыки, конечно), я решила пойти прогуляться.

Мне всегда лучше думается на ходу, Ба Зина за эту особенность называла меня перекати-полем. И еще неодобрительно рифмовала: «Тьфу ты, дурное семя – кочевое племя! Принесли мне в подоле перекати-поле! Совсем кроха на вид, а уже укатиться норовит!»

Я, может, потому и рэп не люблю, что наслушалась жизненных виршей Ба Зины. Она ведь не просто так, «от фонаря» рифмовала, она слагала семейную сагу, в основу сюжета которой лег опрометчивый поступок моего папеньки.

Будучи единственным внуком и наследником нашей вдовствующей королевы-матери, он неразумно презрел абсолютно все предлагавшиеся ему достойные династические союзы и выбрал в спутницы жизни младую красотку сомнительного происхождения – чуть ли не цыганских кровей.

Шокированная Ба Зина отказала внуку от дома, но влюбленного папеньку это не остановило.

Увы, Ба Зина опять оказалась права: гармоничную пару мои родители не составили, и всего через год после свадьбы внук и наследник смиренно постучался в ворота родового замка, моля принять его обратно в лоно семьи. И не одного его: в скоропостижном браке папенька успел обзавестись гастритом, тяжелой формой женоненавистничества и прямым потомком – к несчастью, слабого пола, что в сочетании с женоненавистничеством не сулило ребенку купаний в родительской любви.

Родительской любви и не было. Маменьку свою я вообще не знала, а папеньку в детстве видела только по большим семейным праздникам на другом конце стола, а потом его угораздило погибнуть в автомобильной аварии, и у меня не осталось никого, кроме Ба Зины.

– Не прибедняйся, не так уж ты одинока, – одернул меня здравый смысл. – Смотри, какая у тебя инициативная группа поддержки образовалась!

Я послушно посмотрела и обнаружила, что вся эта прекрасная группа таращится на меня: Караваев, приспустив очки и удерживая растопыренные пальцы над клавиатурой ноутбука, из-за стола под яблоней; Эмма – с влажной блестящей тарелкой в одной руке и вафельным полотенчиком в другой – от колонки; а Брэд Питт – прямо из-под моих ног, под которыми он вертелся, пока я в глубоких раздумьях топтала траву.

И протоптала, оказывается, отчетливую тропинку в виде эллипса! Он аккуратно вписался в пространство между домиком и уличным сортиром. И данная топография, видимо, и встревожила моих новых товарищей.

– Михаил Андреевич, от бубликов с медом разве бывает расстройство желудка? – продолжая озабоченно взирать на меня, спросил Эмма Караваева.

– А это смотря сколько меда съесть, я думаю, – предположил тот. – Говорят, если много – кое-что слипнется!

– А, так вот почему она это самое, – Эмма несколько раз быстро провел по круговой орбите тарелку. – Бежит, бежит, да все не забегает…

– Что вы опять придумали?! – возмутилась я. – Это у вас мозги слиплись! Жалко, что не рты… А я просто размышляю на ходу, мне так лучше думается!

– Да? – Эмма что-то прикинул и просиял. – А давай ты будешь так думать за калиткой, на пустыре? Нам бы не помешал короткий путь со двора к речке! Сейчас там крапива и репейники, но если ты с полчаса как следует подумаешь, у нас будет свой выход к водной артерии!

– Масштабно мыслишь! – оценил Караваев. – Ты, часом, не депутат?

– Не знаю, но от кресла на пляже не отказался бы.

– Пляж – ерунда, надо к омуту пробиваться, там рыбалка о-го-го будет!

– А зато с мостков нырять классно!

– Убила бы вас, – пробормотала я, бессильно слушая закипевший спор.

– Но? – обернулся ко мне чуткий Караваев.

– Но нельзя мне сейчас, я еще от убийства Антипова не отмазалась.

– Тогда поговорим об этом позже, – любезно согласилась моя будущая жертва, и они с Эммой вернулись к земельному планированию, рисуя в воздухе схематические дорожные карты.

– Вообще-то это хорошая идея – подумать где-то в другом месте, – с намеком высказался мой здравый смысл.

И я с ним согласилась, а потому пошла в дом, переоделась, собралась и, не тревожа мировую общественность в лице Караваева с Эммой и морде Брэда Питта, вылезла в глухое окно.

Глухим его называла Ба Зина, которая сама и завесила этот проем ковром в персидских огурцах. Изнутри домика окно за ковром не просматривалось, а снаружи его закрывал дивно пышный жасминовый куст.

Ну, то есть он был дивно пышным, пока я не проломилась сквозь него в бестрепетной манере поезда в фильме братьев Люмьер.

Прорвавшись сквозь заградительный жасмин, я аккуратно обобрала с себя зеленые листики и, пользуясь случаем и удачно – в виде лесенки – развалившейся поленницей, перелезла через забор.

Злорадно хихикая при мысли о том, как Караваев с Эммой в поисках по-английски исчезнувшей меня будут бегать по двору, во множестве протаптывая столь милые их сердцам тропинки, я зашагала в сторону города.

Какой-то конкретной цели у меня не было, хотелось просто поразмыслить о том о сем в наиболее комфортном для меня и результативном режиме – на ходу и без помех.

Но без помех не получилось.

Помеха в виде молодого человека, одетого слишком дорого для нашего захолустья, возникла на моем пути так неожиданно, что я едва не врезалась в него. Кажется, парень выскочил на дорогу из-за дерева.

На мой взгляд, единственной причиной, по которой кому-то вдруг захотелось бы прятаться за придорожным деревом, мог быть острый приступ большой нужды, но молодой человек не выглядел измученным диареей, и одежда его пребывала в полном порядке.

– Кстати, об одежде! – встрепенулся мой здравый смысл. – Ничего не напоминает?

На молодом человеке была куртка из натуральной замши. В сочетании с его эффектным выходом из засады это напомнило мне о тех староанглийских криминальных традициях, коими одно время славился Шервудский лес, и я остановилась, чтобы вдоволь поглазеть на продолжателя дела Робин Гуда. Я даже реплику ему подсказала:

– Что, кошелек или жизнь?

– Какой кошелек? – Парень ассоциативно похлопал себя по карману, явно проверяя наличие упомянутого аксессуара.

– Мой? – предположила я.

– Что мне мыть?

Робин оказался не Гуд. Очень плох оказался этот Робин!

– Раму? – предложила я, как завещал великий букварь.

– У меня нет велосипеда, – сообщил Робин Плох и огляделся, высматривая сквозь черные очки-консервы на пол-лица то ли велосипед, то ли дорожный указатель «Психбольница – 1 км».

– В самом деле, это все больше похоже на разговор двух идиотов, – уведомил меня мой здравый смысл.

– Ехали медведи на велосипеде, – упрямо пробормотала я в развитие темы.

– Девушка, вы местная? – даже не попытавшись копнуть такую богатую жилу, как косолапые и их двухколесный транспорт, резко сменил тему мой собеседник.

Я показательно осмотрелась, задерживая взгляд на таких характерных деталях пейзажа, как одинокое дерево на пустоши справа от меня, сплошная стена глухих заборов слева и пустая глинистая дорога между ними. Мое воображение моментально нарисовало подходящую к ландшафту «местную» – простоволосую бабу в сарафане и лаптях, с коромыслом на крутых борцовских плечах.

– Отродясь отсель ни шагу! – заверила я Плохого Робина. – А че?

– Откуда это неаутентичное «че»? – возмутился мой здравый смысл. – В этой местности «шокают»!

– Ну шо? – поторопила я Робина.

– Знаете, кто живет в маленьком белом домике с зелеными ставнями?

– Не, – ответила я прежде, чем осознала, что под описание подходит лишь один домик – мой собственный.

– Негры?! – по своему услышал мой собеседник.

Тут до меня и дошло: а казачок-то засланный!

С новым интересом осмотрела я юношу и убедилась, что его замшевая куртка мне знакома. Галопировал ведь кто-то резвый в такой вот замшевой куртке по моему именьицу, пока авоськой по маковке не схлопотал!

– Так вот какой ты, северный олень! – протянул мой здравый смысл.

– Голова не болит? – участливо спросила я Гадкого Робина.

– Нет… Не очень. А что?

– А то! Не совался бы ты, парень, к белому домику с зелеными ставнями. Там не…

– Негры?!

– Нечистая сила! – толерантно подобрала я практически синоним. – Не лезь туда, понял? Там люди пропадают!

Я сделала страшные глаза и, вполне довольная произведенным эффектом – Робин окаменел, пошла себе дальше.

– Люди пропадают? – проводив округлившимися глазами разговорчивую местную дурочку, повторил младший Писарчук. – Люди?!

Сомнительность начинки «левой» выпечки вплотную приблизилась к криминальному пределу.

Но и на этот случай умный юноша знал нужный телефон.

– Отличная мысль была – прогуляться на свежем воздухе! – сам себя похвалил мой здравый смысл. – Смотри, ты только вышла – а уже выяснила, кем был тот, второй, тип, оглушенный авоськой: безобидным дурачком! Можно хотя бы по этому поводу не переживать.

Вообще-то я и не переживала. Я, если честно, про второго типа, пришибленного фаршированной баллоном авоськой, забыла сразу же, как только он сбежал.

– Не зря же говорится: с глаз долой – из сердца вон, – поддакнул мой здравый смысл.

Эта его реплика вернула меня к мыслям о Вадике, которого я торжественно вынесла из сердца вон вперед ногами сразу после нашего расставания, за что теперь меня грызла мазохистка-совесть. По ее мнению, это я подвергла Вадика смертельной опасности, дезертировав с любовного фронта, так как на освободившееся место проверенной боевой подруги внедрилась какая-то гнусная дрянь с мечом наперевес.

– Не зря же говорится: мы в ответе за тех, кого приручили! – солидаризировался с совестью (редкий случай!) мой здравый смысл.

– А еще совсем не зря и очень даже часто говорится: идите лесом! – сердито сказала я им с совестью. – Я не могу нести пожизненную ответственность за каждого брошенного мною мужика! За меня такую ответственность никто не несет!

– Так тебя никто и не бросал! – напомнили эти двое.

– Да? А мать родная?!

Тут этим крыть было нечем, и они умолкли, так что хотя бы часть пути я проделала в благословенной тишине.

Уже на мосту до меня дошло, что я не знаю, куда, собственно, решительно направляюсь.

– Как – куда? Только вперед! – бодро провозгласил мой природный авантюризм, и я испытала мимолетную благодарность к нему за то, что вариант «головой вниз с моста в реку» даже в сложившейся непростой ситуации не рассматривается.

Однако сразу за мостом мой здравый смысл попросил уточнить направление «вперед» с учетом множества возможностей, предоставляемых общественным транспортом.

Авантюризм на это требование конкретики высокомерно ответил песенной строчкой «Мой адрес не дом и не улица!».

Кто бы спорил! Я давно знала, в каком конкретно месте организма прописан мой авантюризм, но, как воспитанная девушка, не озвучивала это неприличное слово лишний раз.

– Давайте хотя бы на этот раз не туда? – робко попросила совесть.

И тут я очень вовремя вспомнила, что у меня ведь есть и другой точный адрес: улица Советская, дом тридцать, квартира восемь – место жительства Ираиды Агафоновны Фунтиковой.

Мне было как-то все равно, куда двигаться, лишь бы на месте не стоять. Здравый смысл, авантюризм и совесть с предложенным маршрутом на редкость дружно согласились, и я резво потопала к Ираиде, по пути заскочив в магазин за гостинцем.

Лучшая бабулина подруга была сладкоежкой и пуще всех деликатесов любила ириски. Такой скромный дар я вполне могла себе позволить, так что явилась в гости не с пустыми руками. В сумку, выданную мне во временное пользование Караваевым, поместилось два килограмма конфет – я решила быть щедрой.

Тридцатый номер по улице Советской оказался двухэтажным зданием в помпезном сталинском стиле. С учетом расположения в старом центре, когда-то это было весьма респектабельное жилье, однако ныне лепнина на карнизах местами осыпалась, водосточные трубы ревматически искривились, а кованый заборчик на кирпичном основании опасно накренился, грозя прихлопнуть дремлющих под ним врастяжку кошек, что их ничуть не волновало. На стене под слоем побелки угадывалась доисторическая табличка «Дом образцового содержания». Взглянув на сей печальный анахронизм, я хмыкнула. На мой взгляд, в данный момент состояние здания идеально описывало выражение «остатки былой роскоши».

Впрочем, в одном из окон ярким праздничным пятном алел баннер с надписью «Продам!!!». Три восклицательных знака ясно давали понять потенциальным покупателям, что торг будет не только уместен, но и наверняка результативен.

Перешагнув через полосатую кошку, невозмутимо возлежащую у порога меховым ковриком, я вошла в единственный подъезд и по вытертым ступеням каменной лестницы поднялась на второй этаж, пытливо рассматривая двери на предмет обнаружения восьмого номера.

На лестнице было темновато. Отдельные лучи, проникающие сквозь вековой немытости подъездное окно, на манер театральных софитов акцентировали красиво – балетными толпами – плящущие в воздухе пылинки и увлекали случайного зрителя в моем лице в дивный мир искусства вместо того, чтобы честно освещать реальность, данную мне в ощущениях.

А ведь ощущение, которое испытываешь, лоб в лоб столкнувшись с выплывающим из мрака шкафом, заурядным не назовешь!

Массив резного дерева надвинулся на меня, как бригантина на утлый челн.