Читать книгу "Брачный вопрос ребром"

– А я что такого сделал?! – донеслось до меня уже вместе с треском ломаемых при отступлении кустов.

– Да никто ничего такого не сделал! Вообще ничего нового не случилось! Все как обычно! – орала я, одной рукой размазывая слезы по лицу, а другой – с авоськой в ней – хаотично молотя по деревьям, кустам, столу, лавкам, стенам сарая и соседскому забору, отзывающемуся на удары раскатистым металлическим грохотом. – Это же нормально, что меня всю мою жизнь бросают и предают!

– А я…

– А ты за мной следил! Сумку с «жучком» подсунул! Использовал втемную!

– А ты…

– А я вас всех ненавижу! Мерзавцы, предатели, подлые вруны! – Крякнув, как метатель молота, я запулила авоську в темноту, погрозила враждебному миру кулаками и заорала в небо: – А-а-а-а-а!

После чего выдохнула, одернула на себе кофту и твердым шагом ушла со двора, держа курс на низко висящую луну. Каким-то чудесным образом в потемках миновала топь, в которой мы с Караваевым и Питтом барахтались при свете дня, вышла на мостки и села на краю шершавого деревянного языка, свесив ноги над речной водой.

– Давай уже, – разрешил мне внутренний голос.

И я разрыдалась.

На рассвете вода была бело-розовой, как натуральный клубничный йогурт. Наверное, так и родились сказки про молочные реки с кисельными берегами – их придумали бездомные бродяги, которым больше нечем было скрасить свою нелегкую жизнь.

– Может, хватит уже? – поморщился мой здравый смысл.

– В самом деле, это уже перебор, – поддержала его совесть.

– У нас есть регламент, когда страдать, а когда уже не страдать? – ехидно спросила я, и мой голос разбудил собаку, согревавшую меня со спины. – Тихо, тихо, песик! Вот скажи кому, что я провела ночь с Брэдом Питтом, ведь не поверят!

– Все, Люся в норме, она уже острит, – с облегчением оповестил мир мой здравый смысл.

Этим утром я проснулась на мостке над рекой в компании собаки. Не буду врать, это была не худшая из ночных компаний: в отличие от Вадика, например, Брэд Питт не толкался и не стягивал с меня одеяло.

– Кстати, откуда одеяло? – я рассмотрела упомянутый предмет и не узнала его.

В именьице никогда не было такого красивого пледа из натуральной овечьей шерсти.

– Дары троянцев? – предположил здравый смысл.

Дорогой плед логично сочетался с роскошной машиной. Я нахмурилась и даже хотела пинком сбросить троянский плед в реку, но потом решила, что одеялко-то ни в чем не виновато, оно меня не обижало, даже наоборот – согревало прохладной майской ночью. Поэтому я аккуратно свернула его, как шинель-скатку, повесила получившееся подобие мягкой трубы на плечи а-ля коромысло и пошла в именьице, на ходу просчитывая варианты дальнейшего развития событий.

Всего эффектнее было бы яростно нахлестать Караваева по щекам и с криком «Снимите погоны, вы больше не офицер!» метнуть ему в лицо перчатку. Желательно боксерскую. Желательно вместе с рукой боксера. Желательно в тот глаз, который еще не был подбит, чтобы потом и его щедро залить бабулиной зеленкой столетней выдержки.

– И держать Караваева при себе, не отпуская, еще неделю, не меньше! – язвительным голосом Кролика из мульта про Винни-Пуха сказал мой здравый смысл.

Тьфу!

– Да на фиг он мне нужен, такой предатель и врун!

– Не заводись опять, – здравый смысл не потерял хладнокровия.

Я не стала заводиться. Я просто размяла пальцы и потренировалась складывать их в кулак, как учили меня когда-то в детстве дворовые мальчишки.

Но кулак не пригодился.

В именьице было тихо и пусто.

Я обошла весь участок, искательно заглядывая под кусты, но ни одной живой души не обнаружила. Все меня бросили, чего и следовало ожидать!

Меня же всегда все бросали.

– Не заводись, – повторил здравый смысл.

– Не буду, – пообещала я.

Вытащив из-под стола забытый там мельхиоровый щит, я кое-как прикрыла им новую дырку в заборе, закрыла на засов калитку и пошла в домик досыпать, не забыв запереть дверь на ключ.

Брэд мой Питт сунулся было в мою келью, но я мягко вытолкала его наружу, наказав стеречь меня, спящую, как дракон – принцессу.

Второе мое пробуждение состоялось уже после полудня – я выяснила, который час, найдя унаследованный за бабулей мобильник. Вообще-то меня интересовало, не звонил ли мне ночью кто-нибудь, но слабая надежда на человеческую порядочность окончательно развеялась. Этот гад мне даже СМС не прислал!

– Гад – это Караваев? – с намеком уточнил мой здравый смысл.

Я отмолчалась и первым делом перетащила стол, стоявший под яблоней, под грушу.

– Перемен! Требуют наши сердца! – ехидно напевал мой здравый смысл, пока я упрямо волокла тяжелый стол, вспахивая его ножками землю-матушку.

Потом я осуществила утренние санитарно-гигиенические процедуры, приготовила себе завтрак и села за принудительно перемещенный стол ковырять порошковый омлет и прихлебывать горький чай. Сахар в него я сознательно не положила. Страдать так страдать!

Однако даже невкусный завтрак способен благотворно повлиять на настроение бедной девушки. Допив свой несладкий чай, я машинально потянулась к грядке за щавелевым листочком, и его свежая кислинка перебила горечь.

– Ну а теперь поговорим спокойно, – предложил мой здравый смысл. – Итак, чего ты добилась этой демонстрацией своего взрывного характера и последующей истерикой? Во-первых, окончательно разбила свою же детскую мечту о крепкой семье и любящей мамочке.

– Вряд ли можно назвать любящей такую мамочку, которая за двадцать с лишним лет не только не навестила доченьку, но даже не дала ей знать о своем существовании! – напомнила я.

– Тут не спорю, – согласился здравый смысл. – Но к никуда не годной маменьке прилагался брат, а он успел произвести впечатление приятного молодого человека.

– С неприятной привычкой врать!

– И тут не спорю. Но ты же понимаешь, что юноша много лет находился под дурным влиянием родительницы, а ты могла бы попробовать его перевоспитать! И у тебя был бы самый настоящий близкий человек – родной брат!

– Брат он мне только по маменьке, отцы у нас явно разные, мой-то умер еще до его рождения.

– Ну да, да, это делает брата недостаточно качественным и ценным, чтобы за него бороться!

– Не язви и не беси меня, – попросила я хмуро. – Мы же хотели спокойно поговорить.

– О’кей, тогда давай спокойно констатируем, что в результате твоей психической атаки маменька, братик и примкнувший к ним мужик, личность которого мы прояснить не успели, сбежали, не оставив своих координат и не признавшись, за каким бесом они упорно лезли в твои жилища!

– И еще в квартиру Ираиды залезть хотели, – напомнила я, проникаясь чувством вины. – Действительно, глупо вышло. Но, может, они еще раз полезут, и тогда я все узнаю?

– Ага, как будто ты справишься с ними тремя одна, без поддержки друзей и товарищей!

– Ну, Петрик-то наверняка меня не бросит, – пробормотала я жалобно.

– Вот и живи теперь с Петриком до конца жизни!

Поговорили, называется. Я снова расстроилась, однако на этот раз не позволила себе безобразно расклеиться. Наоборот, решила заняться делом.

Правда, подходящих для меня дел в именьице было мало: Эмма, оказавшийся Витей, под чутким руководством Караваева переделал их все.

– Сортир, что ли, докрасить? – подумала я вслух. – Или попробовать починить забор?

Здравый смысл издевательски заржал, и от идеи собственноручно восстановить целостность штакетника я отказалась, поэтому пошла в сарай за красками.

Краски в ассортименте лежали на верстаке, аккуратно застеленном обрезком клеенки. Кисти Эмма вымыл, жестянки расставил в ряд, коробку с гуашью и набор для аквагрима поместил чуть в стороне, положив рядом пачку бумажных салфеток, полиэтиленовую «колбаску» с ватными кружочками и ручное зеркальце.

– А гуашь откуда? – Я точно помнила, что покупала только набор для аквагрима. – Не из бабулиных заначек, упаковка явно новая.

Я повертела коробочку в руках, нашла дату выпуска – точно, свежие краски! Машинально открыла картонный клапан, заглянула внутрь и увидела, что и баночки с краской совсем новенькие – их еще даже не открывали.

За исключением одной, уже изрядно опустевшей.

С зеленой краской.

– Это то, о чем я думаю? – недоверчиво пробормотал мой здравый смысл.

Я поставила на место коробку с гуашью и открыла набор для аквагрима.

В нем полностью закончились три краски: черная, коричневая и зеленая.

Черную и корчневую мы потратили, когда превращали меня и Караваева в африканцев…

– А зеленую Караваев извел сам на себя! – радостно завопил мой природный авантюризм, первым осознав и оценив изящество жульничества. – Вот почему он поутру прятал морду под простыней и «приводил себя в порядок» в сарае!

– Он заново рисовал себе зеленое пятно вокруг глаза! – дошло до меня. – Боже, какой изобретательный врун!

– Изобретательный врун – и только? – не удовлетворился сказанным мой здравый смысл.

– Это все, что ты можешь сказать о мужчине, который каждый день уродовал себя, чтобы иметь предлог оставаться рядом с тобой?! – неожиданно агрессивно набросилась на меня совесть.

Я попыталась отбиться:

– Мы не знаем, с какой целью он так настойчиво оставался рядом со мной!

– Мы живем с идиоткой! – слаженным хором проскандировали мои внутренние голоса и дружно удалились.

Я обессиленно опустилась на колченогий детский стульчик. Всякое желание рисовать на сортире у меня прошло, краски вообще видеть не хотелось. Да я теперь даже глаза не смогу накрасить спокойно, а зеленые тени буду вынуждена на веки вечные исключить из своей палитры!

Тут я дернулась, и хромоногий стульчик накренился, мягко уронив меня на большой полиэтиленовый мешок с чем-то разноцветным и странным на ощупь. Я поднялась с него, потерла бок, рассмотрела наклейку на мешке: «Люлины игрушки», тоскливо вздохнула:

– Никто меня не любил, как Ба Зина!

Я и не знала, что бабуля столько лет заботливо хранила какие-то мои игрушки.

Кстати, какие?

Я развязала мешок, и первым, что мне попалось на глаза, оказалось металлическое ведерко с нарисованной на нем яркой бабочкой, а в нем совочек, грабельки и две формочки для лепки фигурок из песка – черепашка и ананас.

– Или она нас – или мы ее! – подал голос мой здравый смысл. – Дави свою тоску, Люся, потому что так жить нельзя, так и умереть можно. Вот, кстати, о жизни и смерти – есть для тебя прекрасное занятие: приведи-ка ты наконец в порядок могилу предков, уважь просьбу покойной прабабушки!

– Хорошая идея, – уныло согласилась я и вышла из сарая, прихватив с собой ведерко, лопатку, грабельки и резиновые перчатки.

Малозаметный холмик с покосившимся деревянным крестом – тоже малозаметным, потому что его густо опутали вьюнки, – помещался в тупиковом закоулке двора за сараем. С двух сторон его огораживали заборы, с третьей – глухая стена сарая, сверху нависали ветви старой ивы. На садово-огородном участке она была неуместна, но с заброшенной могилкой сочеталась очень гармонично. Думаю, именно поэтому Ба Зина ее не срубила.

В шатре под ивушкой было темновато. Подумав, я сбегала в сарай за прищепками и с их помощью изобразила из ветвей подобие раздвинутого занавеса. Стало светлее и веселее.

Я для проверки потыкала в землю совочком и удовлетворенно кивнула: детский набор для песочницы обещал стать прекрасным землеройным снаряжением широкого профиля: и ведерко, и совочек были сделаны в девяностые годы прошлого века в рамках конверсии из танкового железа. Но начала я с того, что надела перчатки до локтей и принялась выдергивать траву и цветочки, настолько одичавшие, что цивилизовать их не представлялось возможным.

Я решила, что вырву всю зелень, подровняю холмик, взрыхлю его и посею газонную травку, семена которой имелись в сарае.

Может, конечно, Ба Зина, будучи женщиной многоопытной, представляла себе уход за могилами как более обширный комплекс мероприятий, но я просто не знала, что еще могу сделать. Разве что покрасить крест?

– Из стойких красок у тебя есть желтая, синяя и красная, – напомнил здравый смысл. – И какой из этих радостных цветов кажется тебе подходящим для могильного креста?

– Красный точно не годится. – Я невольно задумалась. – Красный крест – это известный бренд, нельзя использовать чужую айдентику, это наказуемо. Синий крест в полумраке под деревом будет казаться черным, а это мрачно. Может, желтый? Он будет как бы золотой?

Против желто-золотого креста здравый смысл не возражал. Представляя, как величественно это будет выглядеть, я не разгибаясь рвала траву и не сразу заметила, что прополка ведется уже не в две руки, а в четыре: ко мне робко присоединился Эмма-Витя.

Я молча подвинулась, выпуская молодого энергичного труженика на оперативный простор. Обрадованный братец прошелся по холмику на высокой скорости, фонтанируя во все стороны травяными кустиками, и только после этого присел рядом со мной под ивушкой. Мы немного помолчали, а потом Эмма-Витя почтительно спросил:

– А там у нас кто?

– В могилке-то? – Я пожала плечами. – Понятия не имею!

Братец не поленился сбегать к кресту и ободрать с него все вьюнки, после чего вернулся и сообщил мне то, что я и без него давно знала:

– Там нет никакой надписи. Ни букв, ни цифр.

– Не исключаю, что Ба Зина зарыла там какого-нибудь ночного грабителя, – сказала я.

– Предварительно дав ему по башке? – понятливо уточнил братец.

Я хмыкнула:

– Ба Зина – она могла и по башке, за ней бы не заржавело! Ты вообще слышал о Ба Зине, тебе мамочка хоть что-нибудь рассказывала?

– Про старуху рассказывала, только называли ее не по имени, а старой ведьмой, никак иначе. А про тебя – нет, не рассказывала. Я совсем недавно узнал, что у меня, оказывается, есть сестра!

– Перед тем, как забрался в именьице, или уже после этого? – язвительно спросила я.

– Перед.

Братец понурился, но тут же вскинул голову и заговорил с жаром:

– Да ты пойми, мне же как сказали! Старая ведьма гнобила маму, выгнала ее из дома беременной, потом ребенка забрала себе и растила сама, а маму и близко не подпускала!

– Вранье! – сказала я уверенно. – Вот кто-кто, а Ба Зина была благородной и справедливой.

– Наверное, вранье, – легко согласился братец. – Я теперь вижу, вранья в этой истории было много. Папа твой моей маме наврал, что бабушка хранит фамильные сокровища, чуть ли не спит на матрасе с бриллиантами. Думаю, мама потому и вышла за него замуж, так-то он ей не нравился, она о нем нелестно отзывалась…

– Вот это как раз справедливо, – заметила я, потому что и сама была не в восторге от своего папеньки.

– И вот, когда недавно мама узнала, что старая ведьма умерла…

– Во-первых, давай договоримся, что ты не будешь называть мою прабабушку старой ведьмой! – потребовала я. – А во-вторых, что значит – недавно узнала? Ба Зина умерла еще в прошлом году!

– А письмо от нее пришло только на прошлой неделе.

– Письмо? – Я с пониманием вспомнила шустрое дитя по имени Женя. – И что в нем было?

– Да бред какой-то, что-то вроде: «Вероника, я наблюдаю за тобой с того света, побойся Бога и пойди к девочке, она добрая, она тебя простит».

– Не прощу! – заявила я. – Ба Зина ошиблась, я не добрая. Это она была добрая! Так беспокоилась обо мне, так заботилась… Хотя и многое скрывала. Зато она заранее написала письма и отдала их лучшей подруге, чтобы та разослала их после ее смерти. Я тоже получила такое письмо, только не про маму, а про могилы предков, за которыми надо ухаживать… Так, стоп, а какая связь между письмом, которое получила твоя мама, и моей разгромленной квартирой?

– Это все Василий! – Братец поморщился. – Мамин нынешний сожитель, очень неприятный тип. Он подбил маму искать бриллианты старой ве… Гм. Понимаешь, по всему было видно, что ее наследники не разбогатели, значит, либо фамильные сокровища им не достались, либо они так и оставили их храниться в матрасе, в смысле, где-то в тайнике. В любом случае мама сочла, что ей положена доля.

– А в бабулиной городской квартире вы тоже устраивали шмон?

– Нет, ту квартиру наследники продали, и новые жильцы сделали там такой ремонт, при котором ни один тайник не уцелел бы. Стены, пол, потолок – все ободрали до кирпичной кладки. А еще мама сказала, что ста… старушка дряхлая твоя нипочем не отдала бы сокровища кому-нибудь другому, кроме своей любимицы.

– И тогда Василий разгромил наше с Петриком съемное жилье, а ты пробрался сюда и, притворяясь беспамятным тружеником, под предлогом наведения порядка в именьице обшарил тут каждый уголок, – закончила я.

И сбилась с мысли:

– Так кто же ты по профессии?

– Студент театрального училища, подрабатываю в кукольном театре.

– Вот, значит, откуда артистичность и выразительные жесты. А мы уже устали гадать…

– Кстати, а где Михаил Андреевич? – Эмма-Витя огляделся.

– Слушай, если ты хочешь продолжать со мной общаться, никогда не поминай всуе имя Караваева, – попросила я. – И – да, насчет имени, мне как-то странно звать тебя Витей, потому что я привыкла, что ты Эмма. Может, ты у меня будешь Виктор Эммануил? Был такой король Сардинии…

– Король – это хорошо, – легко согласился братец. – Можешь звать меня как хочешь, тебе можно, ты же старшая сестра.

– Какой хороший мальчик! – растрогался мой здравый смысл.

– Тогда Эмма – это будет твое домашнее прозвище, только для близких, – решила я, усилием воли удержавшись и не разнюнившись. – Ну, что сидим, кого ждем? Нам еще могилку моего неведомого предка подровнять надо!

Эмма послушно взял совочек и на корточках двинулся с ним по периметру условной могилки, периодически вставая в полный рост, чтобы посмотреть на получающуюся геометрическую фигуру сверху.

Я некоторое время наблюдала за ним, как бы наверстывая упущенное в детские годы, когда могла бы пасти младшего братика в песочнице, а потом сходила к калитке, выдернула из забора грабли и основательно прочесала ими облагораживаемый холмик.

Внезапно грабли застряли, едва не вырвавшись у меня из рук.

– Не дергай, ты что-то зацепила! – Капитан Очевидность, он же Эмма, он же Витя, полез освобождать из захвата мой инструмент.

– Ну, что там? – спросила я нетерпеливо.

Хотелось уже покончить с ландшафтным дизайном и перейти к приготовлению семейного обеда.

– Очень странно! Иди посмотри!

Я отпихнула в сторону воображение, быстрыми штрихами рисующее костлявую руку скелета, тянущуюся из земли, чтобы вцепиться в грабли, и присела рядом с братцем.

Грабли увязли зубьями в звеньях ржавой железной цепи.

– Если выяснится, что на другом конце этой цепи дохлый песик, я буду думать, что у твоей прабабушки было странное чувство юмора, – предупредил меня Эмма. – Могила предков, ха! Даже Дарвин не считал, что люди произошли от собак! Кстати, почему «могилы» во множественном числе? Песик там не один?

– С обезьяной, чтобы уж точно по Дарвину, – съехидничала я и потянула за цепь. – Черт, а она глубоко уходит!

Эмма молча схватился за совочек и быстро вырыл в холмике небольшой кратер с утекающей в его центр цепью.

Мы снова подергали за нее, теперь уже вдвоем, и в недрах земли что-то зашевелилось.

Вялым кротом на поверхность неохотно вылез небольшой ящичек.

– Он слишком маленький, там точно не предки! – обрадовался Эмма.

– А вот и нет, ты ошибся! – Я открыла металлический ящичек, бесцеремонно сбив с него маленький навесной замок танковым совочком. – Предки!

Сверху в ящичке лежала небольшая металлическая пластинка, запаянная в толстый целофан. Он помутнел, но сквозь него все равно был виден поясной фотопортрет красивой женщины в старомодном наряде. Уши, шея и затейливая прическа дамы были щедро декорированы ювелирными украшениями.

– На тебя похожа, – заметил Эмма.

– Тогда я, кажется, знаю, кто это, – сказала я. – В последние годы, когда я уже стала взрослой, Ба Зина иногда говорила, что я «вылитая матушка», я еще удивлялась, что она произносит это с нежностью. А она говорила не о моей матери, а о своей!

– Так это твоя прапрабабка? – Эмма вытащил из ящика пластинку с портретом, и стало видно, что под ним лежит резиновая грелка.

Я взяла и потрясла ее:

– Шуршит!

– Надеюсь, это не мощи прапрабабушки…

Я открыла грелку, перевернула и снова потрясла.

Из горлышка резинового сосуда высунулся бумажный кончик. Я потянула за него и вытащила узкий длинный сверток. Осторожно развернула вощеную бумагу – и нашим жадным взглядам открылся изрядно оплешивевший бархатный футляр.

– Не может быть! – севшим голосом просипел Эмма.

Я молча открыла футляр и зажмурилась от радужного блеска прозрачных камней.

На обед были макароны с тушенкой. Эмма уплетал за обе щеки и без устали нахваливал, мне даже стало неловко. Блюдо походной кухни не заслуживало избыточных комплиментов, но братец явно задался целью щедро нести в мою жизнь свет и радость во всех их проявлениях.

– Надо же, действительно хороший парень, – признал мой здравый смысл. – А ведь был момент, когда у меня возникло опасение, что он вернет тебе удар по голове с процентами, тиснет брюлики и вернется в лоно своего криминального семейства.

На самом деле в критический момент явления народу сокровищ братец повел себя очень достойно. Едва к нам обоим вернулся дар речи, а это случилось минуты через две после того, как я открыла футляр, он решительно заявил:

– Маме об этом знать не нужно, обойдется! Это твое наследство, твои фамильные бриллианты, и, судя по портрету твоей прапра, тебе они тоже будут очень к лицу.

– Ты же не думаешь, что я буду их носить? – фыркнула я.

А сама побежала в домик – к зеркалу: цеплять на себя сверкающие каменья.

Они довольно странно смотрелись на всклокоченной девице, щедро измазанной свежей зеленью и землей, но Эмма все равно сказал:

– Обалдеть как красиво!

И я подумала, что брат – это, пожалуй, недурное приобретение.

Не бриллиант, конечно, но тоже очень ничего.

Потом я красиво разложила украшения на дощатом столе в кружевной тени дерева и сделала несколько фотоснимков.

Потом мы обсудили серьезный вопрос: где и как хранить мои фамильные драгоценности? В суровом мире, наводненном активным жульем всех возможных мастей и калибров, именьице не представлялось жилищем, подходящим под определение «мой дом – моя крепость».

– Абонирую ячейку в банке, – решила я. – Пока на один месяц, а там видно будет.

И сразу после обеда я отправилась в банк, оставив Эмму приводить в порядок разворошенную «могилу предков». А то после извлечения из нее клада могила стала похожа на гигантскую кротовью нору и, на взгляд человека с фантазией и большим опытом просмотра фильмов про зомби, выглядела откровенно пугающе.

Перед уходом пришлось еще решить вопрос с ручной кладью. Просто вечный какой-то для меня вопрос!

Я бы взяла верную кумачовую авоську, традиционно дополнив ее трехлитровой банкой, но мой здравый смысл сказал, что нести брилланты в банк в банке – это здорово смахивает на идиотизм. Пришлось взять компьютерную сумку, унаследованную за безвременно покинувшим меня Караваевым и забытую вчера ее похитителями. Я, конечно, помнила, что где-то в этой сумке спрятан «жучок», позволяющий отслеживать мои перемещения в пространстве, но у меня не было возражений против того, чтобы Караваев узнал, что я нахожусь в солидном банке. А не в глубочайшем унынии, как некоторые могли бы подумать.

Бесценный Эмма приволок мне из сарая винтажную стеклянную бутылку из-под молока или кефира – ее содержимое, естественно, не сохранилось, да это не имело значения. Длинный, явно предназначавшийся всего лишь для браслета, футляр, в котором в тесноте, да не в обиде поместились ожерелье, серьги и кольцо, без серьезного сопротивления протиснулся в горлышко бутылки и прекрасно поместился внутри.

– Теперь, если какой-нибудь ушлый воришка заинтересуется содержимым моей сумки, он нащупает всего лишь малоценную стеклотару, – объяснила я свои резоны братцу.

– Но теперь, чтобы вытащить футляр, тебе придется разбить бутылку, – отметил мое упущение Эмма. – А в банке это может сойти за дебош.

Я попыталась вытряхнуть футляр из сосуда, но братец оказался прав.

– Я положу бриллианты в ячейку вместе с бутылкой, – решила я. – Я видела в кино, в депозитарии клиенты находятся в одиночестве, так что никто не подумает, будто я сумасшедшая.

– Что ты, разумеется, нет! Ты очень разумная и предусмотрительная девушка, – без тени сарказма сказал мой уже почти любимый брат.

И, польщенная неслыханным комплиментом, я перед выходом еще сделала звоночек, чтобы разжиться контактами какого-нибудь надежного специалиста по ювелирному антиквариату.

Я не собиралась продавать свои фамильные драгоценности, но оценить их было бы и предусмотрительно, и разумно.

Позвонила я все той же дружественной гримерше Мане, зная, что у нее полно самых разных знакомых в театральной и музейной среде. Маня же не только физиономии разрисовывает, в свободное от работы время она вдохновенно марает холсты, создавая портреты в стиле Модильяни. Такие, знаете, с пустыми глазами, перекошенными чертами, лошадиными лицами и жирафьими шеями. Вадик, которого я однажды затащила на открытие Маниной персональной выставки обещанием бесплатной выпивки и фуршета, ехидно заметил, что манера художницы ясно дает понять, что гримерша страстно ненавидит свою работу и своих клиентов. Гримерша, мол, вынуждена делать всех красивыми, поэтому художница рисует исключительно монстров, такой у нее способ сохранять душевное равновесие.

– А что именно тебе нужно оценить? – взяв трубку на пятом или шестом гудке, хриплым спросонья голосом спросила меня разнообразно талантливая мастерица кисти.

– Старинное ожерелье, – ответила я коротко, решив не вдаваться в подробности.

– Минутку, – сказала Маня и пропала минуты на две, не меньше.

Я поняла, что она ищет нужный мне контакт.

– Я знаю, кто тебе нужен, – услышала я наконец. – Валаамов Модест Игоревич, телефончик я тебе сейчас пришлю эсэмэской. Позвонишь ему – скажи, что от меня, иначе он не станет с тобой разговаривать. Капризный дед, но специалист отменный.

Манина эсэмэска с телефонным номером капризного старичка-ювелира настигла меня уже на проселке. К этому времени я успела вспомнить, что слышала о Валаамове и от Петрика, и от Анжелки – больших ценителей изумрудов, рубинов, бриллиантов и прочих лучших друзей девушки. И тот и другая называли Модеста Игоревича исключительно Валаамов Осел, каковое прозвище, очевидно, было общеупотребительным в среде знакомых и клиентов капризного мастера. При этом он заслуженно слыл непревзойденным специалистом, с этой оценкой никто не спорил.

Немного робея, я на ходу набрала номер Валаамова, проворковала в рубку нежное:

– Алле-уо?

И услышала в ответ:

– Говорите быстро, кто вы и что вам нужно?

Голос у старого мастера оказался неожиданно молодой, но про нрав его молва не лгала.

– Что значит – старинное? Век, год – конкретнее! – спросил он, нетерпеливо выслушав мою нижайшую просьбу взглянуть на старинное ожерелье. – И что значит – взглянуть? Оценить состояние, определить мастера, продать, починить, переделать, заменить камни?

– Нет, нет, ничего такого сложного, просто посмотреть и назвать примерную стоимость, – промямлила я.

– Делать мне больше нечего! – пробурчал Валаамов Осел. – Ладно! В пятнадцать часов я хожу обедать в ресторан «Белый буйвол», подходите точно к этому времени, я уделю вам десять минут или четверть часа, пока будет готовиться мой заказ.

И вредный дед положил трубку.

– Фу-ты ну-ты, ревматические ножки гнуты! – Я гневно плюнула, но место и время постаралась запомнить: ресторан «Белый буйвол», ровно пятнадцать ноль-ноль.

– Что-то поздно обедает дедушка, – заметил мой здравый смысл, однако возражений против назначенной встречи не высказал.

Его другое волновало:

– Ты же не будешь в ресторане бриллиантами сверкать? У Валаамова Осла, может, и хорошая репутация, но там вокруг будут и другие люди, не стоило бы напрашиваться на неприятности.

– Ты принимаешь меня за идиотку?

– Нет, что ты! – искренности в этом возгласе не было ни капельки. – Как сказал наш брат Виктор Эммануил, ты, Люся, образец предусмотрительности и рассудительности!

– Разумности, – поправила я, потому что хорошо запомнила лестные слова братца.

Просто вот за эти качества меня никогда еще никто не хвалил.

– По дороге в «Белый буйвол» я зайду в банк, арендую ячейку, оставлю в ней брюлики, а Валаамову Ослу покажу фото в мобильнике, – озвучила я свой план. – Если он такой замечательный специалист, то и по фотографиям как-то сориентируется.

– Очень приблизительно.

– А мне сейчас и не нужна оценка с точностью до пенни.

– Тогда действуй, как решила.

И к ресторану я подошла уже налегке – без бутылки, в которой лежал футляр, в котором лежали бриллианты. В которых я была необыкновенно хороша… Пардон, отвлеклась.

В «Белый буйвол» я вошла в 15.03, решив дать Валаамову Ослу пару минут на то, чтобы устроиться в стойле. И еще минуту у меня занял подъем по выложенным терракотовой плиткой ступеням лестницы – пирамидальное здание ресторана напоминало о величественных сооружениях ацтеков и инков с положенными им по стилю архитектурными излишествами.

– Я к Валаамову, – сообщила я метрдотелю, в последний момент проглотив слово «ослу». – К Модесту Игоревичу.

Метр смерил меня надменным взглядом и, явно неправильно оценив мой румянец и тяжелое дыхание, красиво вздымающее грудь, усмехнулся с пониманием и презрением одновременно:

– Вторая кабинка, для лучшей звукоизоляции, пожалуйста, задерните шторку на двери изнутри.

– Он принял тебя за продажную женщину, – информировал меня мой здравый смысл.

– Какая прелесть! – восхитился мой авантюризм. – Может, вернемся и плюнем ему в морду?

– Нет, Люся сама виновата, – вздохнула совесть. – Говорила нам прабабушка не ходить по ресторанам с мужчинами…

– Всем молчать, мой выход! – скомандовала я и постучалась в дверь с мозаичным Кецалькоатлем, затейливо изогнувшимся в форме цифры «два». – Можно? Добрый день!

– Заходи и закрой дверь.

Я вошла в маленькую комнатку, щедро декорированную пестрыми ковриками, деревянными масками, затейливой резьбой и сусальным золотом, отметив, что человек за столиком с интерьером не гармонирует. И с моим представлением о старичках тоже: на глаз я ему дала бы лет сорок, не больше.

– Ну, знаешь, если рано начать половую жизнь, то стать дедом можно и в тридцать, – ворчливым голосом с интонациями Ба Зины заметил мой здравый смысл.

– Садись, – велел сорокалетний дед в двубортном костюме, сидящем на нем без изящества: дедуля оказался крупноват. – Пей!

– Спасибо, не надо…

– Я сказал – пей! За пустым столом не разговаривают! Пей, это не алкоголь, а мексиканский напиток из риса, называется хорчата. Звучит странно, но на вкус ничего так. Давай-давай, схарчи хорчату! – Валаамов басовито засмеялся.

Я пригубила нечто, с виду похожее на разведенное молоко. А и правда ничего так, освежающий сладковатый вкус!