Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 3. Эхо чужой любви"

Глава 6

Почти все время, остававшееся до родов мы провели в Италии. Прокочевав, как цыгане, по всему южному побережью Италии, барон предложил мне остановиться на его вилле «Белла Маре», располагавшейся на одном из островов возле Венеции. Эта маленькая уютная вилла произвела на меня неизгладимое впечатление. Белый, двухэтажный, в мавританском стиле, особняк находился на самой вершине скалы. Из его окон, выходивших на все четыре стороны света, открывался поразительный вид на море. Море, казалось, окружало нас со всех сторон – сидя и загорая в шезлонге на плоской крыше дома, я воображала себя на палубе корабля средиземноморских пиратов, попутно вспоминая все, что я когда-либо читала на эту тему.

Утро начиналось с апельсинового сока и булочек, а затем плавно переходило в ланч и обед, во время которого я в огромных количествах с аппетитом поедала морепродукты. Бедный барон сначала бледнел, завидев тазики креветок и других даров моря, которые по моей просьбе изо дня в день подавали мне на обед, потом цвет его лица при взгляде на них начал меняться, приобретая зеленоватый оттенок.

– Такое впечатление, что это ты беременный, Гюнтер! – веселилась я.

– Тебе станет плохо! – убежденно говорил барон. – Нельзя есть креветок в таком количестве!

– Это не я! – скорчив невинное лицо и подняв руки вверх, словно сдаваясь под градом его упреков, говорила я. – Это ребенок! Он требует креветок. Он хочет рыбы!

– Да что это за ребенок такой?! – поднимая брови, вопрошал барон. – Это просто… кот какой-то!

– Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку! – дурачась, цитировала я ему пушкинские строки из «Сказки о царе Салтане», и мы оба начинали хохотать, как малые дети.

Это было счастье. Огромное, безоблачное, молодое, бесшабашное и заразительное, преобразившее старого барона. Он уже не так много работал, предпочитая большинство своего свободного времени проводить со мной, купаясь, загорая или просто сидя в шезлонге на открытой крыше особняка.

С наступлением зимы, когда в Венеции пошли дожди, мы перебрались на веранду. Вечерами барон рассказывал мне старые легенды рода Ротенбургов. Оказалось, что вилла «Белла Маре» принадлежала родителям основателя рода Ротенбургов, князю Острожскому и его жене Эвелине. Их дочь, Алиция, стала женой сына друга князя Острожского, первого из Ротенбургов, крестоносца, ставшего на сторону поляков в битве при Грюнвальде в 1410 году. Затаив дыхание, я слушала историю о жизни юной польской аристократки, похищенной из дома отца одним из тевтонских рыцарей, о ее приключениях в замке Мальборк и о любви к ней, внезапно вспыхнувшей в сердце литовского князя Острожского. В одной из зал дома нашелся даже ее портрет, написанный в начале 15 века. Я долго стояла перед этим портретом, размышляя о том, как причудливо сплетаются порой нити судеб. Девушка на портрете была очень похожа на жену барона, мою прабабку, а стало быть, и на меня.

– Отец говорил, что его первая любовь, Каролина фон Вирхофф, всегда чем-то напоминала ему девушку с этого портрета, – меланхолично произнес барон, прерывая очарование. – Он выкупил эту виллу у своего друга, князя Анри Острожского, перед первой мировой войной.

– Стало быть, в вашей семье все мужчины влюбляются в девушек, похожих на этот таинственный портрет? – поддразнила его я.

– Да, – совершенно серьезно подтвердил старый барон. – Такое вот своеобразное проклятье. Проклятье рода Ротенбургов.

– Почему же сразу проклятье? – обиделась за своих родственниц я. – Вроде, все по любви и все при своем крестовом интересе.

– При чем? – не понял барон.

– Не заморачивайтесь, ваша светлость, – махнула рукой я. – Я про то, что все счастливы, а больше всех, надо полагать, мужчины Ротенбурги. Теперь я понимаю, почему у вас в роду все так хорошо выглядят. Против природы не попрешь. Как говорила моя украинская бабушка, из г… не сделаешь конфетки.

– Элена, я должен серьезно заняться твоим воспитанием! – строго проговорил барон, в то время как в его глазах затаилась улыбка.

– Будешь воспитывать вместе с сыном, – согласилась я. – Как только он подрастет.

Мы уже знали, что у меня родится мальчик. Увидев на «Белла Маре» портрет князя Острожского и слушая рассказы барона, я сразу же решила, что хочу назвать моего сына в честь него. Не стоит говорить, что князь с портрета был хорош собой. Очень даже хорош, хотя жил в 15 веке. Длинные каштановые волосы, высокий лоб, волевое бледное лицо с четкими утонченными чертами, темно-синие глаза, излучавшие насмешку и надменную уверенность в себе. Прямая осанка, высокий рост, худощавый, но с широким разворотом плеч. Узкая кисть с длинными пальцами, наполовину прикрытая кружевами манжет, уверенно лежит на шпаге. На одном из пальцев кольцо с синеватым камнем. Словом, еще тот плейбой. Если, конечно, художник не соврал за премиальные.

После моих слов о том, что я хочу назвать своего сына в честь князя Острожского, барон фон Ротенбург, прищурив глаза, некоторое время внимательно смотрел на изображение польско-литовского князя, который, как оказалось, по стечению обстоятельств носил еще несколько громких европейских имен и титулов.

– Людвиг фон Ротенбург, – наконец, задумчиво произнес он, словно пробуя это имя на вкус.

– Луи! Луи фон Ротенбург! – сказала я, также не сводя глаз с портрета.

– Пусть будет Луи, Элена! – наконец, согласился барон, отрывая глаза от портрета и глядя на меня. – Он прожил достойную, хотя и достаточно сложную жизнь.

– Вторым именем возьмем Себастьян, как у тебя, – предложила я, улыбаясь. – Мне нравится это имя.

– Подлиза! – тут же отреагировал барон. – Вторым именем тебе нужно брать Анри или Андре.

– Почему? – совершенно искренне изумилась я.

– Раз тебе так запал в душу первый князь Острожский, деточка, тебе следовало бы знать, что, по словам моего отца, существовало довольно сильное фамильное сходство между ним и его потомком, князем Анри Острожским, отцом Алиции, твоим прадедом.

– Отцом Алиции, которого убили большевики? – для надежности переспросила я.

Барон вздохнул.

– Анри Острожского убили не столько большевики, сколько его собственная глупость. Как только началась революция, ему надо было брать в охапку жену и детей и уезжать за границу!

– Ты не понимаешь, Гюнтер! – в свою очередь вздохнула я. – Они были принципиальные! Это еще хуже, чем гордость и глупость вместе взятые. К сожалению, это очень популярная в моем семействе черта. Поэтому имя Анри брать не будем. Хватит с нас несчастного князя Анри Острожского. Я хочу, чтобы мой сын был сильным, умным и счастливым, как великолепный Луи Острожский, Анжуйский принц!

Луи-Себастьян фон Ротенбург родился 25 марта 1992 года. Первый год жизни Луи был самым счастливым временем в моей жизни.

В первые несколько месяцев он был таким спокойным ребенком, что целыми днями спал, просыпаясь только для того, чтобы поесть. Я жутко переживала по этому поводу, чуть ли не каждую минуту прислушиваясь к его дыханию и намереваясь его разбудить.

– Оставь ребенка в покое! – сердился барон, с трудом сдерживая улыбку. – Потом, когда он проснется и начнет капризничать, будешь рыдать с досады, что не спала, когда была возможность! Продолжишь так себя вести, найму Луи няню!

Это была самая страшная для меня угроза. Я категорически не желала, чтобы между мной и малышом Луи вставала еще какая-нибудь женщина, будь она кормилицей, няней или воспитательницей. Несмотря на протесты барона, я отказалась от кормилицы и кормила его сама. Моя тощая фигура от этого никак не пострадала. Талия осталась по-прежнему тонкой, зато увеличилась после беременности и кормления ребенка грудь.

– Люди платят бешеные деньги за операции по увеличению груди, – говорила я барону через шесть месяцев после рождения Луи в первый раз примеряя купальник. – Смотри, сколько денег я тебе сэкономила!

– Согласен, – глубокомысленно отвечал барон. – Это вторая статья расходов, которая позволяет мне экономить на тебе миллионы.

– Есть еще первая? – удивилась я, подозревая подвох.

– Ну конечно! – все так же невозмутимо отвечал он. – Ты же пьешь чай без сахара и молока!

В день первой годовщины нашей свадьбы барон подарил мне старинное, необычайно красивое, ювелирной работы кольцо с бриллиантами.

– Это кольцо Алиции фон Ротенбург, дочери князя Острожского, жены основателя нашего рода, – сказал барон, одевая мне кольцо на палец. – В некотором роде, это реликвия нашей семьи.

– Реликвия? – рассеянно повторила за ним я, и изумленно рассматривая замечательное кольцо, которое, оказавшись на моем пальце, ощущалось теплым и живым.

– С ним связана старинная легенда, – продолжал барон.

– Легенда? – удивилась я, поднимая на него глаза.

– Это кольцо наследник рода Ротенбургов одевал на палец женщины, которую он любил и выбирал своей женой. Ротенбурги всегда женились по любви!

«О-ля-ля! не слишком ли сильно сказано!» – пронеслось у меня в мозгу знаменитая фраза дАртаньяна, но я тут же устыдилась своего цинизма.

– По той же традиции, мать должна была передать кольцо сыну, когда он выбирал себе жену, – продолжал барон. Чуть помедлив, он со странным выражением добавил: – Так уж получилось, что это кольцо какое-то время носила мать Алиции, Каролина фон Вирхофф, а потом сама Алиция, будучи моей женой. Но его никогда не носила моя мать.

Мне показалось, что в голосе барона прозвучали одновременно насмешка и грусть.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что мой отец не любил мою мать. Он отдал кольцо Каролине, но после того, как она разорвала помолвку с ним чтобы выйти замуж на князя Анри Острожского, она вернула ему его.

Он снова какое-то время молчал, слегка прикрыв глаза, словно отдавшись воспоминаниям.

– Надо сказать, что в 20 веке этому кольцу пришлось испытать немалый шок, – продолжал барон уже с явной насмешкой. – Ротенбурги стали изменять традиции надевать его на палец одной единственной избранницы. Сначала мой отец. Он женился, завел сына, но не отдал кольца своей жене. Он отдал его Алиции. После того, как на ней женился я.

– Я оказался достойным сыном своего отца! – барон издал сухой смешок. – Я внес свою лепту в разрушение семейной традиции. Сначала я согласился с тем, чтобы его носила Алиция, теперь я даю его тебе. Я любил Алицию, и я люблю тебя. Просто невероятно, куда катится мир!

Я поймала его ироничный взгляд, в глубине которого таилась непонятная растерянность.

– Ты бы не выбрал меня, если бы не любил Алицию, Гюнтер, – тихо сказала я. – Так что, технически, ты снова отдаешь его не мне, а Алиции. Точнее, своей мечте прожить счастливую жизнь с единственной женщиной, которую ты любил.

Барон посмотрел на меня и покачал головой.

– Моя мать была права. Русские барышни для нас опасны.

– Так ведь проклятье рода Ротенбургов, ваша светлость, ничего не поделаешь! – фыркнула в ответ я, пытаясь рассеять его мрачные мысли. – Раньше думать надо было. Когда ваш прадед русскую барышню обижал!

– Какую русскую барышню? – изумился барон.

– А что, проклятье есть, а подробностей не сохранилось? Совсем тяжелый случай! – подчеркнуто сокрушенно вздохнула я, вызвав смешок со стороны барона. – Но ничего, разберемся и выясним. В конце концов, мой сын тоже Ротенбург, так что придется каким-то образом нейтрализовать ваше родовое проклятье!

В четыре месяца малыш Луи неожиданно проснулся от спячки и решил для себя, что ему необходимо наверстать потерянное время. С этого момента на протяжении следующих пяти месяцев он спал около трех часов в сутки. К счастью, он не плакал и не капризничал, он просто все время был занят. Он тащил в рот все подряд. Когда у него резались зубки, он, как маленький щенок, грыз деревянные прутья своей кроватки. Как только он научился вставать на ножки, он сразу же попытался вылезти из манежа. Не помогало ничего, никакие ограничители и высокие спинки. Луи задумчиво ползал из угла в угол, пока не находил решение проблемы. Причем, эти решения часто оказывались настолько гениально простыми, что я чувствовала себя старой дурой на фоне неистощимой творческой мысли моего семимесячного сына. Пару раз в поисках свободы он распускал сетку манежа. Пару раз разбирал сам манеж. Недоверчивый Гюнтер, решивший поймать меня на лжи о творческих эскападах своего сына, как-то провел почти целый день в детской, укрывшись от глаз Луи и потихоньку наблюдая за ним. Когда около полудня я услышала раздавшийся из детской взрыв гомерического хохота барона, я ворвалась в комнату, ожидая самого худшего. Стоя посреди детской с маленьким Луи на руках, барон смеялся так, что у него по лицу текли слезы, и никак не мог остановиться. Когда он успокоился и сумел объяснить мне, что произошло, я сама не знала, плакать мне или смеяться: раскачав одну из стоек манежа, Луи, пользуясь своим весом, сумел наклонить ее и вывалиться наружу. После этого манеж был разобран и выброшен в чулан.

На том этапе жизни, когда Луи встал на ножки и научился ходить, мне все-таки пришлось нанять себе помощницу, молоденькую немецкую девочку Ингу. К этому времени мы вернулись жить в замок. Появление в замке барона со мной и малышом Луи на руках произвели фурор. Прислуга плакала поочередно от радости, что у барона появился наследник, и от умиления его проделками. Луи стал всеобщим любимцем. Его безмерно баловали и тискали, как котенка. Чрезвычайно любознательный и подвижный, он был неуловим, передвигаясь по комнатам замка, все увереннее и увереннее топая своими маленькими ножками.

Через несколько дней после первого дня рождения Луи мне позвонил мой брат Алекс, чтобы сообщить, что моя мама попала в больницу с инфарктом и за ней нужен уход. Сам Алекс учился на первом курсе института в Москве, отец целыми сутками пропадал на работе в ракетостроительных цехах завода после защиты докторской по космонавтике. Оставалась только я, единственная женщина в семье после мамы. В тот момент, как я положила трубку, я уже знала, что мне придется ехать в Россию.

Гюнтер был в ярости.

– Я завтра же организую перевозку твоей матери в Германию, мы поместим ее в лучшую клинику! Ты никуда не поедешь! У тебя маленький ребенок! Ты не можешь бросить Луи!

– Гюнтер! – чуть не плача от мысли о том, что мне придется расстаться с Луи, возражала я. – Она только что перенесла инфаркт. Ты понимаешь, что это такое?! Ее сейчас просто нельзя никуда перевозить! Может быть, через неделю-другую, но не сейчас! Я должна поехать и ухаживать за ней! Это моя мама!

– Почему именно ты?! – возмущался барон. – Ты даже не профессиональная медсестра! Я заплачу любому, кого ты найдешь, чтобы ухаживать за матерью! Любые деньги! Квалифицированному специалисту! Который сможет обеспечить ей наилучший возможный уход!

– Гюнтер! – повторила я, прижимая к себе Луи, не сходившему у меня с рук, словно чувствовавшего близкую разлуку. – Она ждет меня. Она не поймет и расстроится, если я заплачу кому-то ухаживать за ней. Это недопустимо в России! У нее больное сердце, она не переживет такого позора!

Прижав к вискам свои тонкие аристократичные пальцы, барон сделал попытку успокоиться.

– Что ты намерена делать? – наконец, спросил меня он.

– Я поеду в Россию, успокою маму, – с трудом собираясь с мыслями, сказала я. – Посмотрю, в каком она состоянии и как можно скорее попытаюсь привезти ее в Германию. Если ты подберешь подходящую клинику.

– Я оборудую ей палату в замке! – рявкнул от собственного бессилия что-либо изменить Гюнтер. – Приглашу врачей и могу даже поселить их всех в замке, места, слава богу, хватает! Главное, чтобы ты была рядом со мной и Луи! Собирайся, я закажу тебе самолет, как только ты будешь готова!

Уткнувшись мне в грудь лицом, Луи неожиданно расплакался, обхватив меня своими маленькими ручонками.

– Мама! С тобой! – пролепетал он, поднимая ко мне свою мордашку с заплаканными серыми глазенками.

Мы с Гюнтером в шоке смотрели на него. До этой минуты мы даже не подозревали, что Луи умеет плакать. Потом выражение лица Гюнтера стало упрямым и таким же несчастным, как у Луи.

– Малыш останется со мной! – коротко и жестко сказал он. – Это не обсуждается! Ты будешь в госпитале, а за ним нужен постоянный присмотр. Он у тебя до финской границы доползет, пока ты будешь общаться с врачами и выносить за матерью судно!

Я сквозь слезы улыбнулась, признавая его правоту.

Через два часа, собрав сумку со своими вещами и уложив Луи спать, я села в машину Эриха, который отвез меня в аэропорт. Утром следующего дня я была в Саратове. Даже не распаковав свои вещи, я отправилась в больницу и увидела маму.

Маме просто дико повезло. Приступ случился, когда она возвращалась с рынка, куда она ходила за продуктами. Подойдя к дому, она остановилась поболтать с соседкой, и внезапно почувствовала себя плохо. Взглянув на ее побледневшее, перекошенное в гримасе боли лицо, соседка немедленно вызвала скорую помощь. Это был, несомненно, мамин день – скорая приехала через полчаса и тут же увезла ее в больницу.

Мама встретила меня слезами.

– Приехала! – пробубнила она, плохо выговаривая слова из-за последствий инфаркта. – Приехала, моя дорогая! Моя доченька! Я всегда знала, что ты не бросишь меня!

– Мама, тебе нельзя волноваться! – твердо сказала я, прекращая поток слез и соплей. – Ты, главное, держись. Мне надо поговорить с врачами, а потом я тебе организую лучшую больницу в мире.

– Мне бы домой! – не слушая, что я сказала, пробормотала мама. – Здесь холодно. И плохо пахнет.

Я устало вздохнула и не смогла с ней не согласиться.

К вечеру, поговорив с врачами, я убедилась, что ей придется на несколько дней остаться в больнице.

– Ей нужен покой, девушка. Понимаете, покой! – накричал на меня главврач, усталый мужчина неопределенного возраста. – Дайте ей хотя бы неделю на восстановление, она не перенесет перелет даже в самом комфортабельном самолете! Куда вы ее собираетесь везти?

– В Германию.

– Вы там живете? – все еще сердясь на меня, ворчливо спросил главврач.

– Да, – коротко сказала я. – Помогите мне, Георгий Степанович! Мой муж обеспеченный человек, вы внакладе не останетесь.

– Вот оно, значит, как! – крякнул главврач. – Взятку, что ли, предлагаешь? А я вот возьму и не возьму!

Он рассмеялся собственному каламбуру, а потом по-отечески потрепал меня по плечу. – Твоей матери не нужны никакие дорогостоящие операции, – сказал он. – Все, что ей было нужно, мы уже сделали. Теперь ей нужен покой. Вот в отдельную палату ее могу перевести за деньги. Хочешь?

– Хочу.

– Вот и славно. Иди в регистратуру, плати, они тебе сразу номер бокса дадут и ключи.

– Спасибо! – прошептала я, прежде чем развернуться и пойти в мамину палату.

– И сама отдохни, на тебе лица нет! – прокричал он мне вслед.

На следующий день, поговорив с Гюнтером по телефону, мы решили, что я останусь в России до тех пор, пока маме не разрешат покинуть больницу.

Маму выписали через 10 дней. Последние три дня перед выпиской я так замоталась, что не обратила внимание на то, что уже почти три дня не говорила с мужем по телефону. Только вернувшись с мамой домой, я осознала это и начала беспокоиться. К счастью, мама чувствовала себя уже хорошо, и изо всех сил отговаривала меня от необходимости находиться под присмотром врачей. Я настаивала, она сердилась, отец отстраненно слушал наши споры за обеденным столом, но не вмешивался. У него был богатый опыт общения с мамой, и он потихоньку советовал мне соглашаться с тем, что она говорит, чтобы, не дай бог, не спровоцировать новый виток ее болезни.

В такой обстановке прошла неделя. Моя сумка с вещами, готовыми для отъезда, сиротливо стояла в коридоре.

Глава 7

29 апреля в квартире родителей раздались короткие нервные трели международного телефонного звонка. Отец поднял трубку, и почти сразу же протянул ее мне.

– Это тебя.

Я поднесла к уху ресивер и услышала сухой и невыразительный голос Марка фон Ротенбурга. Он просил меня к завтрашнему утру быть в нашем аэропорту в Курумоче с вещами, чтобы лететь во Франкфурт. На все мои вопросы он отвечать отказался. «Все остальное, – сказал он, – он объяснит мне завтра при встрече». Павел, муж Ксении, должен был подвезти меня в аэропорт. После этого Марк просто положил трубку.

Я увидела высокую фигуру Марка на ступенях возле здания аэропорта сразу же, как только юркий «жигуленок» Павла вырулил к стоянке аэропорта. Пока он парковался, я смотрела на него и думала, как легко было принять его со спины за барона, так похожи были их высокие, сухощавые широкоплечие фигуры потомственных военных.

Судя по его виду, Марк уже с некоторое время нетерпением ожидал нас. Я видела это по его непроизвольному движению, которое он сделал мне навстречу, но затем словно опомнился, одернул себя и спокойно направился к нам с Павлом.

– Спасибо, Пауль, ты сделал все, как нужно, – негромко сказал он. – Возвращайся. Мы сейчас улетаем.

– Улетаем? – удивленно спросила я, когда Павел ушел, поскольку именно к тому времени я успела опомниться от неожиданности, вызванной его заявлением. – Но самолет на Франкфурт будет только завтра днем!

Марк был как всегда лаконичен.

– Мы летим на моем частном самолете.

– Почему?!

– Элена, я все расскажу тебе позже. У нас мало времени.

– Что случилось? – в моем голосе явно прозвучали нотки зарождающейся паники.

– Поторопись.

Он подал мне руку, на секунду бегло прижал меня к себе, а затем чуть ли не насильно провел меня через залу таможенного и паспортного контроля на взлетное поле. Таможенники бегло взглянули на мой паспорт, на Марка и закивали головами.

– Куда ты меня тащишь? – возмутилась я. – Сначала нужно зарегистрировать билеты, сдать багаж.

– О господи!

Вздохнув, он остановился и указал мне на очертания своего маленького изящного самолетика иностранной конструкции.

– Нам не надо ничего регистрировать и кого-то ждать. Паспортный контроль мы прошли пять минут назад. Мой самолет здесь. Мы летим во Франкфурт.

– Это твой самолет? – глупо спросила я.

– Да!

– Я никуда с тобой не полечу, если ты сейчас же не скажешь мне, что происходит! – закричала я. – Где барон?

– Барон теперь я, – посмотрев на меня в упор, сказал он.

– Что-о?! – шепотом выдохнула я.

– Отец умер. Три дня тому назад. Завтра в полдень похороны. Мы должны успеть на них.

Мы успели только потому, что, впав в состояние полной прострации от таких новостей, я позволила ему делать то, что он хотел, машинально, как кукла, повинуясь всем его указаниям. На всю оставшуюся жизнь я запомнила бешеную гонку, которую мы с ним проделали на его шикарном черном «шевроле», пересев с самолета, приземлившегося в аэропорту во Франкфурте, до замка барона фон Ротенбурга. Порой мне казалось, что наша машина в буквальном смысле слова парила над автострадой, отрываясь покрышками шин от ровной, словно отполированной поверхности дороги. Лихо затормозив на подъездной аллее замка, Марк, не давая мне возможности осмотреться по сторонам, схватил меня за руку и увлек через массивные, старинной работы, входные двери замка внутрь, протащил на второй этаж и втолкнул в большую, просторную, богато обставленную в духе прошлого века такую знакомую мне гостиную с камином, занимавшем почти половину стены. Возле него с бокалом красного вина в руках нервно прохаживалась женщина в черном траурном платье. Присмотревшись, я обнаружила, что это пани Изольда.

– Ну наконец-то! – выдохнула она. – Марк, немедленно себе, переодеваться! У нас осталось меньше четверти часа! Я не думала, что вы успеете.

– Вы нашли, что ей одеть, тетя? – Марк нахмурил свои четкие темные брови.

– Нет. У меня не было времени, Марк! Но я думаю, ей подойдет что-нибудь из гардероба твоей матери.

– Ты с ума сошла! – гневно запротестовал он.

– Не горячись. Поспеши! И положись на меня.

Заговорщически подмигнув мне, пани Изольда дождалась, пока он вышел, а затем нажала на скрытую кнопку в панели стены, и стена медленно бесшумно отъехала в сторону, открыв богатейшую гардеробную баронессы.

– Вот это, я думаю, то, что надо! – через некоторое время заявила пани Изольда, вытаскивая из бесконечной шеренги платьев черное шелковое платье, туфли в пару к нему и такую же черную шляпку с вуалью. – Одевайся быстренько, деточка, быстренько, пока не пришел Марк.

Черное платье баронессы, сильно суженное в талии, плотно облегающее грудь и просторное на бедрах, сидело на мне как влитое, хотя это не совсем удачный фасон для того, чтобы подходить всем и каждому. Чему-то загадочно улыбаясь, пани Изольда проворно причесала мне волосы, подняв их вверх и, заколов их шпильками, помогла мне одеть шляпу. Опустив вуаль, она оглядела меня со всех сторон и усмехнулась:

– Черт возьми, Элена! В этом наряде ты просто вылитая Алиция фон Ротенбург!

После короткого стука в дверь, перебившего ее на полуслове, в комнату вошел Марк. Я повернула голову в его сторону, и он застыл на месте как вкопанный, как тогда, в московском аэропорту, когда с моей головы скинуло ветром капюшон.

– Господи всемогущий! – только и сумел вымолвить он. – Тебе нет прощения, тетя – она вылитая копия портрета матери из парадной залы! Немедленно найдите для нее, что-нибудь другое! Это скандал!

– Марк, у нас нет времени! – довольно посмеиваясь, заметила пани Изольда. – Предложи Элене руку, и пойдемте вниз. Церемония должна начаться с минуты на минуту!

Марк посмотрел на часы и покачал головой.

– Вы правы. Элена?

Все еще находясь в прострации, вызванной известием о неожиданной и непонятной кончине барона, автоматически оперлась на предложенную Марком руку, и спустилась вниз, на первый этаж здания, где в парадном зала размером примерно с наш стадион «Металлург» томилась целая толпа народа в черных траурных одеждах. В центре, под приспущенным флажком с пестрым гербом рода Ротенбургов, на постаменте, стоял открытый гроб с телом старого барона. При нашем с Марком появлении в зале стало тихо, а потом удивленной шушуканье возобновилось с еще большей силой. На последней ступени лестницы в зал я подняла голову и обомлела: прямо напротив меня, с правой стороны от гроба барона, последним в галерее семейных портретов, висел большой портрет Алиции фон Ротенбург, которого раньше здесь не было. Он находился на расстоянии полуметра от пола, не более, женщина, изображенная на нем, стояла в рост, в темном платье, почти как у меня, с лицом, поразительно похожим на мое лицо. При чуть приспущенной траурной вуали сходство было абсолютным. Я стояла на последней ступени парадной лестницы и смотрела прямо в лицо портрета, как будто смотрела в зеркало. Все присутствующие уставились на меня, как на привидение. Даже рука Марка, на которую я опиралась, чуть заметно подрагивала, несмотря на то, что это был, несомненно, он, тот, кто повесил портрет своей матери рядом с гробом барона в парадной зале замка.

Обозленная тем, что только я могу попадать в такие глупые ситуации, я убрала свою обтянутую перчаткой кисть с руки Марка и, решив выдержать роль до конца, медленно направилась к гробу. Лицо старого барона было бесстрастно и спокойно. Я откинула вуаль, не заботясь о том, что все могли увидеть слезы, текущие по моему лицу. Затем я ступила на ступень постамента, наклонилась над гробом и слегка коснулась губами его алебастрового цвета лба. Словно последнее «прощай!» прошелестело по всем уголкам огромного зала. Затем, выпрямившись, снова, в последний раз, я посмотрела на барона, отрешенным взглядом скользнула по толпе ошеломленных людей, и так же медленно спустилась с постамента навстречу Марку. В оглушительной тишине, установившейся в зале, вдруг кто-то вскрикнул, а затем послышался стук упавшего тела. Все засуетились, я почувствовала на своем локте руку Марка, я знала, что это он, даже не оборачиваясь.

От вспышек фотоаппаратов у меня рябило в глазах. Марк снова взял мою руку в свою, и уже не выпускал ее ни на минуту за все долгое время похоронной церемонии.

Когда мы стояли у могилы старого барона возле семейного склепа Ротенбургов, он набросил мне на плечи теплую шаль, несмотря на весну, было еще прохладно. Я благодарно взглянула на него снизу вверх и мое короткое «спасибо!» застряло у меня в горле: в его глазах было такое неприкрытое желание и торжество, что мне на секунду стало не по себе. Я невольно вздрогнула, и он, уловив трепет, прошедший по моему телу, склонил ко мне свой четкий чеканный профиль:

– Тебе холодно?

Это были его первые слова с начала церемонии, адресованные лично мне.

– Нет, благодарю вас, все в порядке, ваша светлость.

Почему-то он говорил со мной по-английски. Подчеркнуто холодно и официально. Он был со мной предельно вежлив, этот молодой барон фон Ротенбург, сын моего теперь уже покойного мужа, в которого я некогда влюбилась с первого взгляда.