Читать книгу "Принцесса Элли"

15. Логан

Она пытается убить меня.

Своими словами, своими взглядами, невинными прикосновениями – прикосновениями руки и бедра, когда она проходит мимо меня, – и крошечным, соблазнительным нарядом, который она надела сегодня. Черт возьми, у меня в голове полный бардак. Все пошло наперекосяк с тех пор, как она улыбнулась мне в машине прошлой ночью, улыбка была уверенной и твердой, а потом она назвала меня лжецом. Даже когда я отрицал это, Элли не поддалась.

– Ты же лжешь прямо сейчас, мать твою!

Мой голос холодный и резкий – ради нас обоих.

– Элли, я не чувствую…

– Я тебе нравлюсь, Логан?

Я с трудом сглатываю.

– Нет.

– Это тоже ложь! – пищит она в полном восторге. – Это как сверхсила! Вот каково это – быть тобой?

Она приближается, чтобы коснуться моей груди, и я отпрыгиваю назад в тесноту машины, как будто ее рука в огне. Плохой ход.

– Ты боишься, Логан?

Чертовски боюсь. Девушку. Маленькую, соблазнительную, красивую девушку, которая владеет мной. Которая способна меня разрушить.

– Я не боюсь.

– Я пугаю тебя. Между нами…

– Между нами ничего нет.

Она пренебрежительно машет рукой.

– Теперь ты действительно, мать твою, лжешь. Конечно, между нами что-то есть. – Она меняет тактику, наклоняясь ближе и понижая голос. – Ты хочешь поцеловать меня, Логан?

И лишь слова, простое предположение, вызывают в моем мозгу обжигающие образы – о великолепии того, чем может быть поцелуй милой Элли: сосущие губы, покусывающие зубы и влажные, ищущие языки.

Я говорю как человек, которого пытают, потому что так оно и есть – в самом прямом смысле этого слова.

– Нет.

Элли облизывает губы, и ее грудь вздымается, она приближается ко мне – мне просто нужно опустить голову всего на несколько сантиметров, чтобы попробовать ее на вкус.

– Лжец, – шепчет она.

И я рычу.

– Элли… черт.

– Да, мы дойдем до этого. – Она улыбается так мило, что я хочу целовать ее до изнеможения, потом перекинуть через колено, поднять платье и поцеловать ее и там тоже.

Я прижимаю кулаки к глазам, пытаясь прогнать эти мысли. Пытаясь восстановить контроль над ситуацией. Затем я показываю в сторону дворца.

– Элли… иди в свою комнату.

Она смеется мне в лицо.

– Ты хочешь пойти со мной?

Господи, помоги мне.

– Нет.

Каким-то чудом она выходит из машины, но, прежде чем закрыть дверь, оставляет меня с одним легкомысленным прощальным ответом.

– Это тоже ложь.

После того как Элли благополучно оказывается во дворце, я возвращаюсь к себе домой – и не нахожу покоя.

Потому что она здесь: я чувствую ее запах, как будто она пропитала стены своим ароматом флердоранжа, я вижу ее в каждой комнате, как будто она оставила здесь свою душу. Я слышу ее слова в голове – самые прекрасные слова, которые она когда-либо мне говорила.

Я так сильно хочу тебя…

Когда я прикасаюсь к себе…

А потом я делаю то же самое. Сжимаю в кулаке свой член и представляю, что это ее нежная ручка на моей горячей плоти. Я мечусь на матрасе, резко и быстро дрочу, а когда кончаю, моя спина выгибается дугой, и ее имя вырывается из меня, эхом отражаясь от пустых стен.

И все же я не могу уснуть. Я снова мастурбирую, на этот раз медленнее, растягивая процесс, представляя, как ее гибкое тело скользит по моему торсу – все то, что она сделала бы со мной, если бы я позволил. Все то, что она позволила бы мне сделать с ней. Охотно. Грязные, темные, пошлые штуки – где бы я ее трахнул, места, в которые она позволила бы мне кончить – ей в рот, на сиськи, на волосы, на ее задницу, глубоко в ее тугую, горячую вагину.

Как будто открылись шлюзы, и все желание, все мысли, которые я держал в узде, теперь вырвались на свободу и вышли из-под контроля. Было бы так легко сдаться. Просто фантастика – мне больно от того, как это было бы хорошо.

Но потом мне больно по другой причине.

Потому что я бы потерял все. Все, что построил за эти годы: мой долг, мое благородное призвание. Это все, что у меня есть. Парни из команды, члены королевской семьи – они моя единственная семья. И, если я пересеку эту черту с Элли, если выберу ее, все исчезнет. Все в дыму. Пути назад нет, только не после этого шага.

Черт меня возьми.

Я подумал о том, чтобы взять больничный, просто чтобы избежать искушения. Но это показалось трусостью.

Так что теперь, ближе к вечеру, я здесь, в «Похотливом козле», смотрю, как Элли поет и танцует на сцене – делает все возможное, чтобы сломить мое сопротивление. Чтобы соблазнить меня, подразнить, загипнотизировать.

И это работает.

Я, должно быть, гребаный трус.

– Вот Элли дает, да? – говорит Томми.

Так оно и есть. Она исполнила целый плей-лист прекрасных песен в караоке-автомате: «What About Love», «Angel of the Morning», «Silver Springs».

Я не идиот. Я знаю, о чем она поет. Поет мне.

Она начинает новую песню «Piece of My Heart». Я смотрю на нее – не могу смотреть ни на что другое. Она делает все всерьез – закрывает глаза и напевает, как Дженис, блин, Джоплин. Дергает себя за волосы, трясет задницей.

И я твердый. Как камень.

Все из-за Элли.

Она вертит тазом, и я представляю, как сжимаю эти стройные бедра и держусь за них, пока она скачет на мне. Трется своей киской прямо о мой член.

– Как будто она кому-то поет. – Томми толкает меня локтем.

Я хмыкаю.

Глаза этого придурка прямо светятся.

– Ты хочешь чем-то поделиться с классом, Ло?

– Нет.

– Возьми его… – поет Элли, словно умоляя о помощи.

Твою мать, мысль о том, как она сладко умоляет, лежа на спине и глядя на меня своими большими голубыми глазами, доводит меня до края. Я почти делаю шаг к сцене – я хочу схватить ее, перекинуть через плечо и унести ее милую задницу оттуда, как пещерный человек. Как будто она принадлежит мне.

Вместо этого я поворачиваюсь к сцене спиной, разглядывая блестящие бутылки за стойкой бара. Я никогда не был большим любителем выпить, но сейчас мне не помешало бы опрокинуть дюжину рюмок.

– Я пойду. Проверю, как дела во дворце, а потом уеду пораньше, – говорю я Томми.

И я даже не чувствую себя виноватым. Потому что инстинкт самосохранения бьет трусость по яйцам.

Томми кивает, медленно и понимающе.

– Давай. Я буду с Элли до конца вечера. Беги, Форрест, беги.

Я показываю ему средний палец.

Я выхожу за дверь, и голос Элли преследует меня.

* * *

Я оставляю машину Томми у паба и возвращаюсь во дворец. Чтобы отвлечься от мыслей об Элли, я проверяю ход расследования дела о преследователе леди Оливии и принца Николаса. Мы все еще не поймали этого ублюдка. Как будто он призрак, роняющий свои мерзкие заметки то тут, то там, а затем растворяющийся в воздухе. И дело только обостряется. Последнее письмо пришло с фотографиями. Снимки Оливии в дворцовом саду, на пикнике с ее другом Саймоном, его женой, леди Фрэнсис, и их трехлетним сыном Джеком.

Фотографии были сделаны не с помощью широкоугольного объектива, а это значит, ублюдок был на территории дворца. Вот почему он послал их: он хотел, чтобы мы знали, что он проскользнул внутрь. Что он близко. Мы усилили охрану по периметру, но это все еще гложет меня. Зудящее беспокойство. Как сказал Уинстон, одержимые психи приходят с расширением территории. Обычное дело для таких известных и могущественных людей, как королевская семья, – на каждую тысячу подданных, которые их обожают, найдется один, кто хочет увидеть, как их сожгут на костре.

Но этот неприятно настойчив. И смелый. У меня плохое предчувствие, и я делаю пометку, чтобы завтра обсудить все с Уинстоном.

Примерно во время ужина я уезжаю из дворца, но домой не возвращаюсь. Я не могу – там слишком много соблазнов. Священники всегда говорили, что мастурбация чревата слепотой, а мне нравится быть зрячим.

Вместо этого я иду в паб «Кэти». Меня приветствуют, когда я вхожу, я ослабляю галстук, беру пинту пива в баре и направляюсь в заднюю комнату, чтобы поиграть в бильярд. В комнате нет окон и темно. Отличное место, чтобы блокировать все снаружи, чтобы скоротать время – так быстро, что не осознаешь, что оно проходит. Место, где можно забыть… и спрятаться.

Я играю несколько раундов с завсегдатаями. Затем гоняю шары сам, сосредоточившись на простом акте вбивания бильярдного шара в лузу. Это расслабляет, уравновешивает – что-то вроде моего варианта йоги. Немного позже, после того как я кладу восьмой шар в угловую лузу, я выпрямляюсь и потягиваю шею. Я возвращаюсь в бар еще за одной пинтой.

Но, когда я выхожу в соседнюю комнату, я вижу других посетителей и Кэтлин, держащую свою дочь на руках, собравшихся вокруг бара. Молчаливые и серьезные, все они сосредоточены на маленьком экране, висящем на стене в углу.

Кий в моей руке с грохотом падает на пол.

Мгновение я не могу пошевелиться, не могу думать – даже, мать твою, не могу дышать.

Из-за изображения на этом экране.

Изображение черного дыма, валящего из окон «Похотливого козла». Яркое пламя, лижущее ветер и взбирающееся по стенам. Охватывающее здание, пожирающее, стирающее его с лица земли. Как будто паба там вообще никогда не было.

– Бедный Макалистер, – шепчет кто-то. – Надеюсь, с ним все в порядке.

Моя душа будто превращается в пыль, словно я статуя из песка, рассыпающаяся на ветру. Потому что я знаю – чувствую каждой клеткой, – Элли там, внутри.

В мгновение ока я вылетаю за дверь. Бегу – мышцы на пределе, они горят, – я бегу быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Как будто я спасаю свою жизнь… потому что так и есть.

Я размахиваю руками и заворачиваю за угол, мои ботинки шлепают по тротуару. Но мне кажется, что я двигаюсь сквозь плотную пелену. Сквозь желатин. Как в том кошмаре, который бывает у всех – я толкаюсь, наклоняюсь, напрягаюсь и тянусь, но не могу двигаться достаточно быстро.

Шевелись, быстрее, мать твою, быстрее!

Ее лицо вспыхивает у меня в голове. Она улыбается. Смеется. Ее танцующие глаза и порхающая походка.

Я обещал ей. Я поклялся, что буду оберегать ее. Буду ее стражем, ее стеной, чтобы она могла быть свободна. И я, черт возьми, не подведу ее.

Я чувствую запах дыма. Если я посмотрю вверх, то увижу серый туман и пепел в воздухе, но я не буду смотреть. Мой взгляд прикован к земле, одна нога перед другой. Я все ближе.

К ней.

Я иду. Я почти на месте.

Нет времени для печали или взаимных обвинений. Еще нет.

Я вижу это в своем воображении – как все будет. Как я доберусь до нее, найду ее, заключу в объятия, защищу от жара. Унесу подальше от пламени. Я буду рядом с ней.

Я спасу ее.

Потому что я такой, какой есть. Вот что я делаю. Это единственная причина, по которой я здесь.

И она принадлежит мне.

Элли – моя, чтобы держать и обнимать ее. Чтобы охранять и не отпускать. Навсегда.

Наконец я вижу перед собой «Козла». Мои глаза находят дверь, охваченную пламенем. Я толкаюсь, прыгаю и пробираюсь сквозь толпу перед пабом. Жар на моем лице, он обжигает кожу, воздух удушающий и раскаленный. Мои легкие сжимаются от едкого дыма, который пропитал все вокруг. Но мне все равно – она там, так что именно здесь я и должен быть.

Я выбираюсь из толпы людей и оказываюсь всего в нескольких шагах от двери… когда меня вдруг сбивают с ног, хватают сзади и валят на землю.

Мое сердце бешено ревет, хоть горло и не может этого сделать. Я толкаюсь и борюсь, готовый уничтожить все, что меня останавливает.

Но наваливается еще один груз, и еще один, придавливая меня.

Позже я узнаю, что это пожарные, они хватают меня, держат. Они кричат мне в ухо, но я их не слышу. Я вижу только дверь.

И тогда я начинаю кричать. Кричу так, что мои легкие разрываются.

Кричу ей. Кричу ее имя.

Но я не слышу собственного голоса.

Он заглушен, сметен адом и оглушительным звуком трескающегося дерева. Крыша «Похотливого козла» проваливается, посылая в воздух сноп темно-красных искр, как вулкан.

И все, что там внутри, поглощает пламя.

16. Логан

– Где ты был?

Оливия, герцогиня Фэрстоун, моя леди и даже больше, смотрит на меня сверху вниз с пепельным лицом, ее глаза похожи на два сапфира, оставленных под дождем, – твердые и влажные.

Я не знаю, хочет ли она, чтобы это прозвучало как обвинение, но я слышу это в ее голосе.

Где ты был? Почему тебя там не было? Что ты вообще делал, никчемный ублюдок?

Или, может быть… может быть, это просто мое собственное чувство вины, сжигающее меня заживо.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают комом в горле. Я должен прокашляться, чтобы говорить.

– Она была с Томми. Я рано ушел.

Мы в парадной гостиной замка Гатри. Где мы собрались все вместе – я, Оливия, Николас, Генри и Сара, – чтобы дождаться новостей, пока пожарные проведут расследование, а Уинстон и его армия в темных костюмах найдут хоть какие-то зацепки. Эван Макалистер, владелец «Козла», в больнице, он надышался дыма. Томми этажом ниже, без сознания, с сотрясением мозга от упавшей на него балки. Их обоих вытащили из горящего здания; остальные посетители выбрались самостоятельно.

Кроме Элли.

– Почему? – спрашивает Оливия.

Я протираю глаза.

– Я не… – Держи себя в руках. Не смей, мать твою, прямо здесь разрыдаться. – Я не могу вспомнить…

Когда мне было семнадцать, я служил в армии и видел, как рядом со мной умирал парень. Снайперский выстрел попал ему прямо в сердце. Я помню, что видел дыру в его куртке, ткань была опалена по краям. Он не истекал кровью, не сразу. И сначала он не упал, он остался стоять.

Мертвый парень стоял и смотрел на рану у себя в груди. Ожидая, пока истечет кровью.

Вот кто я сейчас.

Боль есть – изысканная, интенсивная агония, подобной которой я никогда не испытывал. Но я не чувствую ее, как раньше. Мне кажется, она по другую сторону стены, и я ощущаю нарастающий прилив.

Я должен продержаться, еще немного.

Я не могу думать о ней. Не могу представлять ее лицо. Эти завораживающие голубые глаза – самые красивые из всех, которые я когда-либо видел. Звук ее голоса… ее смех. Одно неверное слово, одна мысль, и боль перехлестнет через стену. Это поставит меня на колени, и я не думаю… Не могу представить, что я когда-нибудь снова встану.

Принц Николас входит в комнату с напряженным выражением лица, в его позе сквозит нерешительность. Оливия тоже это видит.

– Что? – Она бросает взгляд ему за плечо, ожидая увидеть, не следует ли кто-нибудь за ним. – Они тебе что-то сказали – я вижу это по твоему лицу. В чем дело, Николас? – Голос Оливии становится резким, на грани с истерикой, и этот звук эхом отдается в моих венах. – Скажи мне!

Он сжимает ее руку, гладит по волосам, затем кладет ладонь на ее круглый живот.

– Тише, любимая. Тише.

Затем Николас опускает взгляд в пол.

– Они нашли кое-что: телефон, который, по их мнению, может принадлежать Элли. Они хотят, чтобы ты его опознала.

Оливия кивает, и ее муж показывает на мужчину, стоящего за дверью. Он входит и протягивает прозрачный пластиковый пакет. Внутри – обугленная, искореженная куча. Когда он переворачивает его, я вижу следы бледно-розового чехла для телефона и остатки того, что раньше было буквой «Э», выведенной стразами.

Она купила его в воскресенье, в киоске на весенней ярмарке, всего через несколько дней после того, как мы приехали в Весско. Мне это показалось обычной безделушкой, но для Элли это было сокровище. Ручная работа – другого такого точно нет в мире, сказала она. И она так светло улыбалась. Такая счастливая.

Оливия смотрит на него несколько мгновений, а затем ее лицо искажается. Она прикрывает рот руками, и из ее горла вырывается этот звук – ужасный, хрипящий, пронзительный звук, какой издает собака-мать, когда у нее забирают щенков.

Николас притягивает ее к себе, но она сопротивляется, хватается и крутит его рубашку пальцами, слезы текут по ее лицу.

– Я должна была знать, Николас. Послушай меня. Я должна была почувствовать. Я бы узнала, если бы она была…

Оливия закрывает глаза и качает головой.

Моя стена слабеет и трескается.

– Я не верю, – шепчет она как молитву. – Я не верю в это.

– Ш-ш-ш… – Николас обнимает ее лицо, вытирает слезы большим пальцем и клянется: – Тогда я тоже не поверю.

Мгновение они смотрят друг другу в глаза, затем Оливия делает глубокий вдох, шмыгая носом, и пытается взять себя в руки. Одной рукой она вытирает влажные щеки, а другой обхватывает живот.

– Мой отец… Я должна позвонить ему. Я не хочу, чтобы он услышал об этом из новостей…

Генри встает, но продолжает держать за руку леди Сару, сидящую рядом с камином.

– Бабушка поговорила с твоим отцом. Самолет уже на пути в Нью-Йорк. Чтобы привезти его сюда.

Реальность того, что это значит, резко обрушивается на меня: сама королева не верит, что все закончится телефонным звонком Элли, который докажет, что это просто глупое недоразумение или несчастный случай.

Она думает, что все закончится по-другому. Поэтому нужно, чтобы Эрик Хэммонд был здесь со своей единственной оставшейся дочерью, потому что он ей понадобится. Они будут нужны друг другу.

Прилив еще на несколько дюймов выше.

Я встаю, быстро и твердо, как стойкий оловянный солдатик.

– Мне нужно идти.

Я должен выбраться отсюда.

– Я поеду в больницу, посмотрю, не очнулся ли Томми. Я доложу, если он что-нибудь скажет.

Как только принц Николас кивает мне, я выхожу за дверь. Почти бегу. Но в коридоре меня останавливает чей-то голос.

– Логан.

Это леди Сара. Медленно я поворачиваюсь к ней лицом, и ее большие карие глаза полны сострадания.

– Я просто… Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, это не твоя вина. Я знаю, сейчас тебе так может казаться, – она качает головой, – но это не так.

Она добрая девушка. Нежная. Это исходит от нее и окутывает любого, кто находится поблизости, как успокаивающее одеяло. Вот почему Генри так заботится о ней – вот почему он так тщательно охраняет ее.

Но в этот момент ее утешение может разбить меня вдребезги.

Поэтому, не говоря ни слова, я киваю, мое лицо напряженное, жесткое – вероятно, даже злое. Я быстро кланяюсь и буквально убегаю оттуда.

* * *

В стерильном, холодном отделении больницы, возле палаты Томми, я понимаю, что выгляжу как вчерашнее собачье дерьмо. Мои щека и руки в крови от ожогов, которые дополнительно повредили, когда прижимали меня к гравию. Я весь в черной саже и воняю, как адская яма. Незнакомые люди проходят мимо, окидывая меня настороженными взглядами.

Но мне, черт возьми, все равно. Я ничего не чувствую.

Где-то включен телевизор – последние новости о пожаре, но я не слушаю.

Мои глаза встречаются с ярко-зелеными глазами Джейни Салливан, огненно-рыжеволосой старшей сестры Томми, через окно его больничной палаты. Не колеблясь, Джейни выходит и обнимает меня длинными сильными руками.

– Привет, Ло.

Я поднимаю подбородок при виде Томми с закрытыми глазами, неестественно неподвижного на больничной койке.

– Как у него дела?

Джейни наклоняет голову.

– Мой брат всегда был твердолобым – на этот раз это пригодилось. Доктор говорит, что все будет в порядке…

Рядом с кроватью Томми мистер и миссис Салливан болтают без умолку, разговаривая со своим сыном, а он не произносит ни слова.

– …ну, если наши мама и папа не заговорят его до смерти.

Я фыркаю, но просто не могу выдавить улыбку. Затем лицо Джейни становится серьезным, а голос мягче.

– Говорят, сестра герцогини Оливии пропала.

Жар поднимается в моем горле, сковывая его.

Я киваю.

– Томми говорил, что вы с ней были близки?

Тысячи воспоминаний обрушиваются на меня одновременно, и я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на том, чтобы отогнать их.

– О, Логан. Мне так жаль.

Я качаю головой, потираю слезящиеся глаза.

– Они все еще ищут. Официальных итогов нет.

Джейни кладет руку мне на плечо, сжимая его.

– Если тебе что-нибудь понадобится, мы здесь. Ты тоже член семьи. В большинстве случаев ты нравишься нам даже больше, чем Томми.

Это заставляет мои губы дернуться – получается не совсем улыбка, но немного лучше, чем хмурый взгляд. Как и сказал Томми, Джейни крутая.

Я показываю на дверь в его палату.

– Могу я его увидеть?

– Да, конечно. Пойдем, я утащу родителей вниз, чтобы они что-нибудь съели, и ты сможешь немного посидеть с ним. Заодно у него уши отдохнут.

После того как Салливаны покидают палату, я сажусь на стул рядом с Томми, замечая его ужасный цвет – он почти такой же белый, как простыни. На затылке у него повязка, закрывающая пару дюжин скоб и швов, которые, как сказали, были необходимы, чтобы закрыть рану.

Я пристально смотрю на него, желая, чтобы мой лучший друг открыл глаза.

– Я тут, черт возьми, схожу с ума, Томми. Мне нужно, чтобы ты проснулся, друг. – Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. – Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что знаешь, где она. Что ты высадил ее где-то… или она ушла с каким-то парнем – мне все равно. Если она в безопасности. Если с ней все в порядке.

На мои глаза будто что-то давит, затуманивая зрение. И мой голос срывается.

– Мне просто, господи, нужно, чтобы ты это сказал. Ты – единственная надежда, которая у меня осталась.

* * *

Сожаление – самое острое лезвие. Оно колет, отрезает кусочки моих внутренностей, когда я иду домой. Темно и идет дождь. Холодный, непрекращающийся ливень, который пропитывает насквозь одежду и от которого немеет кожа.

Но я не онемел.

Потому что моя стена рухнула. Рухнула огромными, неровными кусками. Я не борюсь с болью, когда она бросается на меня, окутывает меня. Сидя в машине на подъездной дорожке перед моим домом, я погружаюсь в нее, позволяя ей поглотить меня целиком, тысячи лезвий режут меня одновременно.

Когда я выхожу, дождь пропитывает меня насквозь. Я кладу руку на крышу машины, постанывая от горя. Агония.

Мне нравится твой галстук.

Она была здесь. Она была прекрасна, драгоценная и такая живая.

Однажды… Я тоже спасу тебя.

У меня были все эти годы, все те моменты, когда я знал – я знал, что я чувствую к ней, но я был слишком осторожен, чтобы что-то предпринять.

Ты мне нравишься, Логан.

Мужчинам не положено колебаться. Не таким, как я. И не насчет таких женщин, как она. Но она была не просто какой-то девчонкой. Она никогда не была такой. С самого начала.

Ты когда-нибудь думаешь обо мне?

Ее слова проносятся в моей голове, повторяясь шепотом, как насмешливая песня, когда я поднимаюсь по тропинке к крыльцу моего дома.

Это всегда был ты. Всегда.

Так много ошибок и упущенных шансов.

Ты тоже это чувствуешь?

И мне очень жаль. Боже, мне так жаль.

Я опускаюсь на колени, потому что мои ноги больше не держат меня. Моя спина сгибается, и я поднимаю лицо к небу, позволяя дождю смешаться с сожалением и печалью, льющимися из моих глаз.

Потому что я должен был сказать ей. Я должен был сказать ей эти слова. И я бы отдал все… Я бы умер за шанс вернуться и сказать ей их сейчас. Сказать ей правду.

Я тоже это чувствую, Элли. Я всегда это чувствовал.