Текст книги "23"
![](/books_files/covers/thumbs_240/23-61090.jpg)
Автор книги: Игорь Лесев
Жанр: Ужасы и Мистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)
Вернувшись к перекрестку, я пошел вдоль забора интерната в противоположную сторону города. До дома Федченко было еще минут двадцать ходьбы. Пройдя центральную площадь с памятником Ленину, кинотеатром и парком, я свернул к убогому частному сектору – здесь начинался самый бедный район Г.
Я шел по извилистым улочкам, где время от времени на меня лениво лаяли собаки, и чувствовал, что погода вновь стала портиться. Поднялся ветер, и пошел мелкий дождь. Действие алкоголя стало проходить, и я вновь стал ощущать простуду. Наконец появилось медучилище, за ним, на следующей улице, уже жили Федченки. Дойдя до их забора, я остановился и прислушался. Кругом была тишина, свет нигде не горел. Просунув руку в щель забора, я оттянул засов, и калитка сама со скрипом открылась. Прямо передо мной за бетонной дорожкой стояла летняя кухня, а слева дом. Я подошел к будке и тут услышал тявканье – внутри оказался крупный щенок, который пытался цапнуть меня за руку. Наличие пса меня озадачило. Щенок был еще маленький, и, если он здесь, значит, или мама Сани сейчас в доме, или каждый день приходит, чтобы его покормить. В любом случае следовало вести себя очень тихо, чтобы не разбудить ни ее, ни соседей.
Одной рукой я стал гладить щенка (он тут же завилял хвостом и принял меня в друзья), а второй нащупал ключ под потолком будки, который по-прежнему висел на том же месте.
Уже через минуту я очутился в летней кухне – сухой, с мягким старым диванчиком. Я закрылся изнутри, залез под старый плед и уже собираясь заснуть, как вспомнил про записку от барменши. Решив ее прочесть, я вылез из такой уютной постели, зашторил единственное в помещении окно и, включив свет, стал читать записку. «Дорогой В. У меня все хорошо. Я много читаю. Скоро меня примут в комсомол, а потом я поеду учиться и стану известной актрисой. Злобная А. сказала, что все тайны хранятся на кладбище, но я с ней не согласна. Я бы тайны хранила в библиотеке. Всего хорошего тебе, В.! Апрель 1969 г.».
Я выключил свет и опять лег на диван. Но спать уже не хотелось. Этот почерк я не спутаю ни с каким другим в мире. Потому что эта записка была написана рукой моей мамы.
Глава 48
НОВЫЕ НАХОДКИ
21 апреля. Пятница
– Чапа! Чапа! Иди ко мне, мой хороший! Есть хочешь, да? – разбудил меня голос на улице. Я даже не понял, во сне это еще или уже нет. – Так. А я что, дверь забыла закрыть вчера?
Я тут же вскочил с дивана и залез под стол с инструментами, пытаясь не грохотать банками, которых здесь было полно.
Дверь открылась, и я увидел очертания тети Наташи, матери Сани Федченко.
– Точно, забыла закрыть, – она прошла на кухню, взяла что-то со стола и вышла обратно на улицу кормить Чапу.
Меня всегда умиляла манера одиноких женщин разговаривать с собою. Ну забыла ты закрыть дверь, и что? Нельзя об этом про себя подумать? А если не забыла, а кто-то туда вломился? Нужно этого «кого-то» предупреждать? Мои мысли тут же были прерваны щелчком замка снаружи – на этот раз Федченко уже не забыла закрыть летнюю кухню. Еще какое-то время я слышал возню на улице и разговоры с Чапой, а затем скрипнула калитка и наступила тишина.
Ситуация выходила не то чтобы очень скверной, но немного паскудненькой. Чердака в летней кухне не было, а окно было небольшое (впрочем, я бы в него пролез при желании), но с решеткой. Как ни крути, а придется выламывать или дверь (что может привлечь внимание соседей, дом которых буквально за забором), или решетку. Но для того чтобы выламывать дверь, не мешало бы решить, для чего рваться наружу. Я осмотрел кухню при утреннем свете (будильник на подоконнике показывал начало восьмого): два стола, за одним из которых летом обедали, второй использовали как верстак. Старый холодильник «Минск», тумбочка, велосипед, разбитая люстра, какие-то лохмотья в углу. Мой взор остановился на двух лопатах, одна была для угля, а вторая – обычная, огородная. Я взял ее в руки и попробовал лезвие – оно давно затупилось, но все равно пойдет. На холодильнике я обнаружил чашку с ручками и карандашами и несколько тетрадей. Я открыл верхнюю – это оказалась Санина тетрадь по алгебре за девятый класс. Сзади обнаружились несколько дурацких рисунков (в основном танков и автомобилей) и квадратов морского боя. Холодильник был забит старыми журналами (где же их еще держать?) и катушками ниток. Я вернулся с тетрадью и ручками к столу, вырвал чистый листок и в самом верху написал корявым почерком слово «План».
Итак, зачем я сюда приехал? Найти маму и обезвредить Анилегну. С мамой пока неясно. Остановимся на Анилегне. Лопата у меня уже есть. Это плюс. Я написал на листке «лопата» и поставил «+». Но я не знаю, где ее могила, это минус. Тут же под словом «лопата» я написал «могила» и напротив «-». Так, это можно выяснить через собес или директора кладбища. Для этого мне нужен телефон. Под «могилой» появилось «найти телефон (стационарный)». Итак, телефон – могила – лопата, – очень хорошо. Но копать днем не получится. И что делать весь день, до наступления ночи, кроме как узнать, где находится могила Анилегны?
Я отложил листок в сторону. Поиск телефона у меня сводился к простому проникновению в дом Саниной матери. Если уж я в кухню залез, то какой смысл останавливаться? Да и как я буду шататься днем в поисках телефона, находясь в розыске? К тому же полно людей в Г. меня знают лично, я все таки уже не в Василькове. В конце концов, я же не обворовывать их лезу, а только чтобы добраться до телефона. Хотя про себя давно сразу же решил, что «не обворовывать» на продукты не распространяется.
Затем я еще раз прочел записку, которую мне вручила перед уходом барменша Ира. Мне совершенно непонятно было, откуда она у нее появилась. Ну да хрен с ней. Я стал анализировать прочитанное. Предположительно, моя мама обращается к некому В. До моего рождения еще 11 лет, но, допустим, она писала письмо своему будущему сыну, то есть мне. Хотя это еще не факт, так как непонятно, как меня зовут по-настоящему. Дальше. В записке фигурирует некая «злобная А.». Здесь само собой напрашивается, что это Анилегна. Обухова рассказывала, что Анилегна появилась в школе приблизительно в это самое время. В1969 году моей маме было пятнадцать лет, а Анилегна, из ее же рассказа, родилась в конце XIX века. Значит, ей в 69-м было уже лет восемьдесят. Так, что дальше? Она капает моей маме на мозги про какие-то тайны, которые «хранятся на кладбище». Вполне логично. Но моя мама пишет, что она бы «тайны хранила в библиотеке». Понятно, что в пятнадцать лет меньше всего думается о кладбище, но все же. В библиотеке… Хм… В Г. есть две библиотеки, районная и детская. Но детская была открыта в середине 90-х, когда я уже учился в Г. Значит, в 60-е здесь была только одна библиотека – районная. Но какие тайны может хранить районная библиотека города Г.? Стоп, записка датируется апрелем 69-го. Может, следует просмотреть подписки районных газет и разузнать, что случилось в этот период?
Я отложил записку в сторону. Сегодня пятница. Библиотека завтра может не работать. Значит, нужно туда попасть сегодня. Ну вот, а я переживал, чем бы заняться днем. Вопрос только, как туда попасть. Для этого нужно днем пройти в центр города, зайти в читальный зал, записаться (я там последний раз был лет десять назад) и при этом не назвать свою фамилию. «Всего хорошего тебе, В.!» Если эту записку действительно написала мама, значит, в библиотеке точно что-то есть.
– Ну что ж, остается только выбраться из этой кухни, – я уже тоже начал разговаривать сам с собою.
Выбраться наружу оказалось пустяковым делом. Решетка на окне только с первого взгляда была грозной, на самом деле она держалась на одних соплях, и мне удалось ее оторвать с помощью насоса, ручку которого я использовал в качестве рычага. Когда я отпер изнутри окно и вылез головой вперед на двор, ко мне тут же подбежал Чапа, радостно виляя хвостом. Хороший охранник подрастает.
– Нет, парень, жрать у меня нечего. Сам в поисках, – я оттянул щенка от ноги и осторожно проследовал к веранде дома.
В принципе, тетя Наташа еще не возвращалась, но вдруг там есть ее мама? Я прислушался, нет ли какого-то звука внутри, а затем для проверки два раза нажал на входной звонок. И только затем стал соображать, что вот откроет, допустим, кто-то дверь, и что я скажу тогда?
Дверь, как я и ожидал, не открыли, и я стал искать ключ от дома, где только можно – под ковриком, возле колодца, лавочки, за ведрами. Обычно ключи от дома все сельские и околосельские жители оставляют возле дома. Исключительно идиотское свойство. Другое дело, попробуй их вот так сразу найди. Ключа, как назло, нигде не было. В это время из своего дома вышла соседка и остановилась возле самого забора в нескольких метрах от меня. Я пригнулся и стал ждать, когда эта дуреха зайдет в дом. Она протопала к своей калитке, что-то там повысматривала, затем прошмыгала тапочками обратно к дому и, наконец, скрылась внутри.
Времени и желания искать дальше ключ не было, поэтому я решил проблему точно так же, как и с проникновением на балкон в квартиру покойной Веры, – с помощью элементарного взлома. Обмотав руку висевшим на веревке полотенцем, я выбил окошко на веранде. Но за ним никакого шпингалета не оказалось, поэтому пришлось выбивать еще два окошка, чтобы можно было пролезть в дом через них. Пока я осторожно и как можно тише крошил окно, все время оглядывался на дом справа, откуда недавно выходила соседка. Слева дом был относительно далеко, потому услышать меня могла только дура в тапочках.
Наконец, сделав проход пошире, я подтянулся и влез в окно. Тут же умудрился порезать бедро о битое стекло. Левая брючина тут же залилась алой кровью. Теперь еще нужно было и одежду искать, хотя тут проблем было меньше всего, – у Федченко было два сына моего возраста, что-нибудь да найду.
Первым делом я прошел на хорошо знакомую кухню, стащил штаны и промыл в раковине рану. Оказалась, всего лишь царапина, просто длиннющая – от пояса и почти до колена. Затем я подкрепился еще теплым борщом прямо из кастрюли (не в тарелку же его наливать?), в холодильнике нашел йогурт, который тут же съел, и бананы (оставил тете Наташе один из четырех) и, как был, в трусах, пошел в комнату к телефону. Он стоял на журнальном столике рядом с фотографией Сани и его младшего брата – Максима, обнимающих свою мать. Мда. Видели бы сейчас, ребята, что я вытворяю в вашем доме.
Я набрал 09.
– Довидкова.
– Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, телефон дирекции городского кладбища.
– Хвылынку. Два – тринадцать – двадцать один, – и тут же в трубке раздались короткие гудки.
Так, 2-13-21. Как всегда, говорящий номер. 2 – два дня до 23-его, 13 – день моего рождения, 21 – сегодняшнее число. Я набрал номер.
Через шесть гудков я услышал мужской старческий голос:
– Слухаю.
– Куда я попал?
– А куды вам нада?
– На кладбище. В смысле, в дирекцию кладбища.
На том конце безобразно загыкали, в стиле моих бывших селюков-соседей:
– Гы-гы. Туды завжды вспиетэ. Дырэктора зараз нэ-мае.
– А вы кто?
– Сторож.
– А знаете, вы мне, уважаемый, даже больше нужны, чем директор.
– Чого цэ?
– А того, що у мэнэ е дви пляшкы водкы и я нэ знаю, кому йых подаруваты, – после последней фразы я почувствовал, что сторож меня стал слушать внимательней. – Вы сможете сделать мне маленькую услугу?
– Ну, я нэ знаю. А що за послуга?
Разговор со сторожем мне явно нравился. Никаких тебе «помощник народного депутата» или «капитан уголовного розыска» были здесь ни к чему, есть водка – есть человек.
– Мне нужно узнать могилу одной женщины, которую недавно здесь похоронили.
– А колы самэ цэ було?
– Да в прошлую субботу. Ее с Василькова привезли.
– Звидкы?
– Ну, городок такой под Столицей. Короче, на прошлой неделе в субботу и воскресенье сколько человек похоронили?
– Да нэбагато. Десь з десять.
А ни хрена себе «нэбагато»! Я понял, что разговор по телефону ни к чему не приведет, и потому тут же предложил:
– Давайте так. Я через час подойду к центральным воротам кладбища. С водкой. И вы мне покажете могилу женщины, которая меня интересует. Договорились?
– Ну, я спробую. А як я вас впизнаю?
– Я же с водкой буду.
– А-а-а. Гы-гы.
– Значит, договорились, через час?
– Добрэ.
Я повесил трубку и пошел в комнату ребят поменять свой гардероб. Перебрав кучу вещей в первом шкафу, я остановил свой выбор на джинсах, свитере и ветровке. Но содержимое второго шкафа кардинально поменяло мои планы. В шкафу висел новенький зеленый курсантский китель, брюки и куртка зимнего образца. Внизу стояли армейские ботинки, а на полке – голубой берет. Я натянул весь этот маскарад на себя и стал красоваться в зеркале. Если бы я был девушкой, обязательно влюбился бы. Только туфли оказались чуть тесноваты (явно не 46 размер) и берет маловат, а так – хоть сейчас в «клюб на танци». Переложив в карманы все свое нехитрое барахло из костюмных брюк и пройдя обратно к входной двери, я остановился. Хорошо я в гости к маме своего друга сходил. Выломанное окно в летней кухне, выбитое окно на веранде, окровавленные брюки на кухне, съеденный борщ, вместе с йогуртом, и один оставшийся банан, полный кавардак в комнате ее мальчишек и пропавшая военная форма Максима. Только что не насрал нигде.
Я открыл дверь и быстро проследовал к калитке под счастливое повизгивание Чапы.
В этот момент отворилась дверь соседского дома, и на улицу выглянула та самая тетка в тапочках:
– Максим, ты уже приехал?
Не поворачиваясь к ней лицом, я махнул рукой и молча быстрым шагом проследовал в переулок. Ну вот, будет теперь рассказывать тете Наташе: «Я сразу подумала, что это не твой Максим». Так, времени на самом деле у меня немного. Федченко работает до пяти, значит, придет домой самое раннее без двадцати шесть. Это если никуда не зайдет. И тут же заявит в милицию. Соседка будет свидетельницей, и менты начнут искать человека в курсантской форме. Но пока, до пяти, милиция активно ищет Лескова в какой угодно форме, но только не в военной. В самом Г. военных полно, а потому внимания на меня особо обращать не должны. Значит, сейчас быстро на кладбище, а затем до пяти нужно успеть в библиотеку.
По дороге я зашел в магазинчик и, купив две бутылки самой дешевой водки (денег оставалось теперь почти ничего, чуть больше тридцати гривен), я стал подниматься вверх по дороге. Пройдя мост и миновав табличку с перечеркнутым названием города, практически сразу же увидел первые надгробия.
Честно говоря, я не на многих кладбищах бывал в своей жизни, но кладбище городка Г. было своеобразным. На нем не были захоронены какие-то выдающиеся люди, как, скажем, в Москве или Питере, здесь не было оригинальных крестов и статуй, как во Львове, здесь вообще ничего такого не было, о чем можно сказать, что да, это – только у нас.
Кладбище городка Г. поражало только одним – своим размером, который совершенно не соответствовал населению и площади самого Г. Такое огромное кладбище может быть в Столице или в областном центре, но никак не в заштатном провинциальном городишке с населением в двадцать пять тысяч человек. А все остальное самое типичное – могильные плиты, чугунные оградки, звездочки у ветеранов войны, кресты из мрамора и снова плиты, плиты, плиты.
В назначенный час (было около 10 утра) я уже стоял возле центральных ворот с двумя бутылками водки. Никого возле них не было. Начинал мелко моросить дождь, из нос снова потекли сопли, и выпить водки уже захотелось мне самому.
– Прывит, курсантик, – это был тот же голос, который я слышал в трубке. Но подошел ко мне совершенно молодой мужик лет тридцати, правда, полностью седой. Его появление вызвало на моем лице изумление. – Шо такэ? Чого злякався?
– Думал, что вы постарше будете.
– Так я и так старшэ за тэбэ, двадцять висим рокив.
– А что с голосом?
– Жыття мэнэ нэ любыть. Ось лыцэ молодэ, а голос и волосся, як у старого. Да ты, я бачу, тэж весь сидый. Щэ голос тилькы вбыты, и будэш як я. Гы-гы-гы.
Типун тебе на язык, придурок.
– Мне нужна могила женщины по имени Ангелина. Фамилии не знаю. Хоронили на прошлых выходных. Покажете?
– Давай за мною, – и мы пошли в глубь кладбища. Я пытался запоминать дорогу, потому как этой же ночью собирался прийти сюда опять. Минут через пятнадцать мы пришли к свежей могилке возле самой дороги. Могила выделялась своей пустотой. У изголовья был водружен деревянный крест, а на самой могиле был лишь один венок. Я подошел поближе и прочел надпись: «Дорогой Ангелине от ее коллег. Скорбим». От каких коллег? Ну да ладно, главное, что я теперь знаю, где она.
– Тилькы йийи тут нэмае, – заговорщицки прошептал мне сторож в самое ухо.
– Что значит «нэмае»? – опешил я. А сторож еще тише прошептал:
– Вона у иншому мисци захована.
Я почему-то тоже перешел на шепот:
– Где?
– Тут нэподалик. – У меня отлегло на сердце. Слава богу, что где-то рядом, а, скажем, не в Туве. – Алэ я нэ скажу.
Твою мать!
– Так я ж водку принес.
Сторож посмотрел на бутылки грустными глазами и снова нагнулся к уху:
– Мэнэ тоди вбьють.
– Покажешь, куплю третью бутылку. Литровую. Последний аргумент перевесил.
– Тилькы ни кому. Идэмо. – Мы прошли еще метров десять правее и остановились все под тем же забором в небольшом земляном стоке. – Ось тут.
– Где тут?
Сторож указал прямо на то место, где я стоял. Я огляделся кругом: обычная канавка, кругом ровная земля, нигде нет никакой пометки. Мне даже показалось, что сторож меня разыгрывает. Он в это время нагнулся и отковырял из-под земли консервную банку.
– Ось тут йийи голова. Туды йдуть ногы.
Только сейчас я пригляделся чуть внимательней к месту, куда указал сторож. Последнее время часто шли дожди, и земля именно в этом месте осела чуть глубже, чем в остальной части канавы. К тому же, получается, похоронили Анилегну не к забору ногами, как всех умерших здесь хоронят, а вдоль забора.
– Ты ее здесь закопал? – я как-то незаметно перешел со сторожем на «ты».
– Я.
– А кто похоронен в официальной могиле Ангелины?
– Нэ знаю. Жинка якась.
У меня похолодело в груди. Я почему-то подумал о своей маме.
Глава 49
ОПЕРЕЖЕНИЕ
21 апреля. Пятница
Это фобия. Я просто перепуганный придурок. Нельзя вообще о таком думать. Я действительно постоянно призываю беду. И – стоп! Эсэмэску от мамы я получил прошлой ночью! А хоронили женщину в могиле Анилегны неделю назад! Там не может быть моей мамы. Просто не может – и хватит.
С такими мыслями я перешел мост и оказался в городе. Впереди начинался старый город, затем монумент Вечного огня, «Детский мир» и дальше – площадь Мира. Именно на ней и располагалась районная библиотека городка Г. По дороге мне стало попадаться все больше людей, среди которых, к счастью, пока не было ни одного знакомого. Впрочем, одной из особенностей этого тухлого городишки заключалась в том, что меня как раз могли и узнать, в то время как я об этом мог даже не догадываться.
Я уже прошел половину пути к библиотеке, как заметил краем глаза сумбурное движение на противоположной стороне улицы. Лишь чуть повернув голову, я увидел офицера с повязкой «П» на рукаве и двух солдатиков. Все трое быстрым шагом двигались в мою сторону. Я тут же сообразил, что если милиция меня на некоторое время в таком одеянии оставит в покое, то военная комендатура Г. может с успехом временно занять их место. Сорваться с места и попробовать убежать, конечно же, можно, но тогда в библиотеку я уже точно не попаду. Но и не показывать же им удостоверение помощника народного депутата? Я шел чуть впереди, и патрульные могли предположить, что я их еще не увидел: поэтому я резко свернул в узкую улочку и завернул за двухэтажный дом. За спиной я услышал топот кирзовых сапог. Времени размышлять не было, я перепрыгнул низенький забор, который начинался от дома и шел вдоль всей узкой улочки, и прижался к одинокому кусту, прилегающему к этому же забору. Тут же в полуметре от меня остановилось три пары сапог, и я услышал голос:
– Убежал сучок?
– Сейчас найдем, товарищ капитан!
Товарищ капитан, так же как и мой депутат С., любит употреблять словечко «сучок» к своим подчиненным. Видимо, у них какая-то особенная любовь к древесине. Я еще плотнее прижался к кусту, стоит только этим солдафонам заглянуть за забор, как я тут же буду обнаружен.
– Женщина, вы тут курсантика не видели? – обратился к кому-то товарищ капитан.
– Не видала.
У меня похолодела спина. Это был голос Обуховой!
– Так, ты давай за дом, а мы дальше по улице, – скомандовал капитан, и солдафоны разбежались в разные стороны.
Я остался лежать под забором, уже практически забыв про них и прислушиваясь к удаляющимся шагам Обуховой. Когда топот кирзовых сапог стих совсем, я посмотрел в щель: за поворотом на улицу, с которой я только что свернул, скрылась фигура в черном, прихрамывая на одну ногу. Пусть и со спины, но я ее узнал, это точно была Татьяна Александровна Обухова. Как только она скрылась за поворотом, я выпрыгнул из-под своего куста и, перепрыгнув забор, направился вслед за женщиной. Несколько секунд подождав, я вышел за Обуховой обратно на улицу – она направлялась в центр. Татьяна Александровна явно куда-то спешила, по крайней мере, шла значительно быстрее среднестатистической женщины, которой уже за пятьдесят. Попеременно оглядываясь назад, чтобы из-за спины не выскочил патруль, я последовал за Обуховой. Каково же было мое удивление, когда она свернула на площади Мира и направилась прямо в библиотеку.
Районная библиотека представляла собой большое двухэтажное здание с мраморными колоннами и была одним из самых красивых строений в Г. Напротив через площадь располагался бывший Дом пионеров, ныне занятый налоговой, слева от библиотеки находился кинотеатр, а справа уродливая трехэтажка горсовета. И в центре всего этого архитектурного ансамбля гордо возвышался памятник Владимиру Ильичу Ленину.
Обухова на несколько секунд задержалась возле одной из колонн, а затем скрылась за дверью библиотеки. Я проследовал за ней и тут же увидел причину ее заминки. На колонне висела моя отксеренная паспортная фотография, сверху которой красовалось жирное «Розшукується». Натянув поплотнее на голову берет, я вошел в библиотеку.
Собственно библитека располагалась на втором этаже, в то время как весь первый этаж представлял из себя непонятно что. Здесь была и парикмахерская, и студия звукозаписи, и танцевальный кружок, и еще черт те что.
По лестнице прошлепали ноги Обуховой, затем сверху скрипнула дверь. Обухова прошла в библиотеку. Я остановился перед лестницей в нерешительности. Идти наверх? И как я покажусь на глаза Обуховой? Но и не идти нельзя – вчерашняя записка явно указывала на некую тайну, хранящуюся в библиотеке.
В это время кто-то вошел в холл и, вспомнив про свой портрет на колонне (а каждая морда обязательно остановится и прочитает, кого это там разыскивают), я ринулся вверх по лестице и остановился только возле самой двери. Чертов посетитель холла тоже поднимался по лестнице вслед за мной, ему именно сейчас приспичило что-то почитать. Я лихорадочно стал вспоминать план библиотеки, в которой не был уже уйму лет. Сразу за дверью маленький коридорчик. С правой стороны – основной фонд. С левой – периодика. И двери всегда нараспашку. Куда Обухова пошла? Пусть в зал периодики. Значит, мне направо. Шаги за моей спиной уже приблизились вплотную, и я, открыв скрипучую дверь, вошел в коридор и сразу же повернул направо. Прямо передо мною стояла спина Обуховой, и я в последний момент успел свернуть в зал периодики. Тут же я услышал крик библиотекарши:
– А кто это туда зашел? Зал периодики до понедельника не работает.
Но в этот же момент дверь отворилась снова, и я мельком увидел входящего старичка:
– Здравствуйте! Это я. Пришел обменять книги.
– Уже все успели прочесть? А чего в зал периодики заходите, давайте сюда идите, – библиотекарша, на мое счастье, повесила посещение зала периодики на старичка. – Татьяна Александровна, одну секунду. Сейчас читателя отпущу и все вам покажу. Я подготовила.
Что покажет? И что она подготовила? Я спрятался за стеллажами с журналами и газетами. Из противоположного зала раздавались голоса старичка и библиотекарши (старичок все никак не унимался и просил подыскать ему чтиво «в его вкусе»). А я стал оглядываться, ища глазами то, что могла подготовить Обуховой библиотекарь. Мои глаза наткнулись на плотную стопку пожелтевших газет, которые стояли отдельно от других под библиотекарской стойкой. Сама стойка располагалась впритык к открытой двери в коридор, и уже оттуда было видно стоящую вполоборота Обухову, которая молча ждала, когда старичок наконец уйдет. Газетная стопка была связана веревкой накрест, и под ней был тетрадный лист с какими-то крупными каракулями. Я прищурился и увидел две большие литеры, небрежно выведенные карандашом: «Т.А.». Татьяна Александровна. Это для нее! Я встал на карачки и стал двигаться к стойке.
– Спасибо вам. Я очень быстро прочитаю.
– Да-да. Как только прочтете, приходите опять, – библиотекарша вышла в коридорчик и выпроваживала старичка.
– А я вам ничего не забыл принести? – старичку очень хотелось поговорить, но библиотекарша действовала проворно.
– Я потом посмотрю. У меня посетительница. Она ведь вас пропустила…
Я уже дополз до самой стойки.
– Все, все, я уже ухожу. Еще раз спасибо вам. Я быстро прочту.
Моя рука дотянулась до газетной стопки.
– Я не сомневаюсь. Всего хорошего!
Дверь скрипнула и застала меня в позе эмбриона под библиотечной стойкой, с газетами в руках. Мне не хватало нескольких секунд, чтобы скрыться в глубине зала. – Татьяна Александровна, идемте сюда!
Библиотекарша не сразу прошла за стойку, а остановилась перед входом, дожидаясь Обухову, чем я сразу же и воспользовался, быстро прошмыгнув обратно за стеллажи.
– Тоня, ты мне сделала большую услугу, и я в долгу не останусь, – заговорила Обухова, почему-то обращаясь к библиотекарше на «ты».
Тем временем я прошел три стеллажа и остановился в самом конце зала у стены.
– Не поняла! – я услышал удивленный возглас Тони. То, что она «не поняла», я крепко сжимал в руках. – Я же их десять минут назад сюда положила.
– Где подшивка? – голос у Обуховой мгновенно изменился и стал отдавать злобой.
– Татьяна Александровна, не волнуйтесь! Сейчас я их найду, – библиотекарша стала виновато оправдываться. – Наверное, автоматически унесла обратно, чтобы никому на глаза не попались. Вы же просили.
Библиотекарша стала приближаться ко мне, змейкой обходя каждый стеллаж и заглядывая поочередно на каждую полку.
– Сейчас, сейчас найду, – скорее уговаривала она себя. Хотя, действительно, скоро найдет.
Я стал думать, что сейчас делать. Дико закричать, ошеломив тут всех, и выбежать с газетами на улицу? Или ударить кулаком сначала Тоню, которая ни в чем не повинна, а затем Обухову (а уж ту с большим удовольствием)?
Мои мысли прервал голос Обуховой, который остановил Тоню перед предпоследним стеллажом, за которым стоял я:
– Тоня, ты ведь понимаешь, что если не будет газет, могут случиться неприятности с твоим Вовочкой?
– Татьяна Александровна! Пожалуйста! Я сейчас их найду, – сказала Тоня плачущим голосом. – Не надо только Вовочку. Он у меня единственный. У него ведь и так такие ужасные проблемы с позвоночником!
Теперь библиотекарша уже точно начала плакать.
– Не будет газет, настанет беда, – голос Обуховой в этот момент звучал особенно мерзко.
Мне сейчас захотелось взять нож и перерезать этой тварюке горло. Но ножа у меня не было, а потому, пока Тоня стояла лицом к Обуховой, я быстро прошел два стеллажа вперед, оставив, таким образом, библиотекаршу за своей спиной. Мне стало жаль и Тоню, и, как я понял, ее сына Вову с проблемным позвоночником, но газеты мне нужны сейчас не меньше чем ей.
Библиотекарша завершила свой обход зала и, не обнаружив ни газет, ни того, кто эти газеты держал в руках, вернулась к стойке:
– Я не понимаю, куда они могли деться! Татьяна Александровна, я.
– Тонечка, милая! Меня не разжалобят твои слезки. Я тоже любила своего сына. Сегодня к пяти я еще раз сюда приду. Если не будет подшивки, – Обухова сделала небольшую паузу, – поверь, искривленный позвоночник не самое страшное в этой жизни.
Они обе вышли из зала периодики. В коридорчике стали раздаваться несвязные извинения Тони, которая все обещала найти стопку газет к пяти часам, затем скрипнула дверь и стали слышны только одинокие всхлипывания библиотекарши.
Она прошла в противоположный зал (где и был основной фонд библиотеки) и, набрав на телефоне номер, стала быстро говорить:
– Вовочка, сыночек! Ты почему так рано со школы пришел? Отпустили? Хорошо. Ты уже поел? Сынок, никуда сегодня не ходи. Ну я очень тебя прошу. У меня нормальный голос. Я не плакала. Говорю, не плакала. Побудь сегодня дома, пожалуйста. Ну все, Вова. И покушай обязательно, – библиотекарша положила трубку и, закрыв дверь зала на замок изнутри, зарыдала.
Мне стало ее безумно жаль. Во мне даже вспыхнул порыв вот сейчас постучаться к ней и вместе прочесть эти чертовы газеты. И пусть она потом их отдаст Обуховой. Точно, прочесть их до пяти и подбросить обратно Тоне.
Я как можно тише прошел в коридор и остановился перед дверью выхода. Открыть ее так, чтобы она не скрипнула, не получится никак. Пока библиотекарша вытрет слезы, пока отопрет дверь, пока выглянет в коридор, я успею за все это время сто раз спуститься на первый этаж и выбежать на улицу.
Но вот только не в парке же мне их читать? Я вспомнил, что от площадки перед входом в библиотеку идет лестница на третий этаж. Там, собственно, ничего нет, два лестничных проема и кафельная площадка, от которой поднимается железная лестница прямо на крышу. Чердак, конечно же, закрыт, но вот сама площадка довольно-таки просторная и полностью скрытая от глаз. Значит, туда.
Я резко открыл дверь (скрип все равно получился порядочный, неужели некому смазать петли? Эта дверь скрипела, когда я еще школьником был!) и, пробежав два лестничных пролета, замер на самом верху.
Через секунд пятнадцать дверь снова скрипнула, и я услышал сдавленный голос Тони:
– Кто здесь?
Я ожидал, что она, не дождавшись ответа, удалится на свое рабочее место, но она неожиданно для меня стала подниматься по лестнице на третий пролет. Я вжался в стену. Меньше всего мне сейчас хотелось слышать: «Что вы здесь делаете? Откуда у вас эти газеты?», – и, как результат, обязательный крик, который будет стоять в ушах, пока я не выбегу за черту Г.
– Здесь кто-то есть? – Тоня поднялась на один пролет, но заглядывать выше поленилась. К тому же кто-то опять поднимался на второй этаж, и библиотекарша вынуждена была спуститься вниз. Все-таки не так часто жители Г. посещают библиотеки.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.