Читать книгу "Тот, кто меня вернул"

Приблизившись, он трогает ладонью мое лицо. Пронзительнее его взгляда только его слова. Невозможные. Бесконечно щедрые.

– Давай же, Лера, признайся, что ты задумала, – и я все сделаю сам. За тебя. Все, о чем попросишь.

Сморгнув слезы, я выдыхаю в его губы.

– С чего ты взял, что я что-то задумала?

– Потому что ты похожа на невменяемую. Почти не разговариваешь и смотришь по сторонам безумным взглядом.

– Мне… есть о чем подумать. О работе, например.

– Значит, ты ищешь работу?

– Да, постоянно копаюсь в сети, читаю. Знаешь, сколько специальностей в медицине? Тьма! А медицинских учреждений еще больше. Столько всего надо прочитать…

– Твой планшет у меня. Я забрал его после того, как ты смотрела новости про Стаса. Так что не ври.

Попалась!

Прикрыв глаза, я качаю головой.

– Я ничего не задумала.

Задумала, задумала, задумала. Но не могу сказать правду. Пока у Ада нет доказательств, пока не прозвучали признания, он в безопасности. Он не причастен к моему безумию. Заставить его причинить вред человеку, который его спас? Разрешить ему взять на себя мою ношу? Нет. Это моя ноша, конец моего света.

– Слышишь? Скажи, чего ты хочешь, и я все сделаю. Все! Сделаю за тебя, но ты должна произнести слова.

Мне становится холодно. Жутко. Судорога бежит по телу, путая мысли.

Я не знала, что во мне заложена разрушительная сила. Ослепляющая, убийственная, несвойственная врачам. Или, наоборот, свойственная? Я хирург. Мой инстинкт – убрать то, что причиняет вред. Отрезать.

Василий Седов причиняет вред.

Пересев к Аду на колени, я целую его. Он отстраняется. Ждет моего признания, раскрытия тайного плана мести, а не порыва страсти. Однако я не сдаюсь. Покусываю его губы, ласкаю, отвлекаю.

Он относит меня в свою спальню. Раздевает. Мы забираемся под одеяло, как давно знакомая пара. Без игр, притворств, без растворенного в полутьме голода. Ад… нет, не Ад. Андрей смотрит на меня, гладит ключицы кончиками пальцев. Он пытается расслабить меня, раскрыть, чтобы я ему доверилась.

Мы задаем друг другу вопросы, словно только что познакомились.

– Когда ты решила стать хирургом?

– Когда ты увлекся футболом?

– Как зовут твоих родителей?

– Что случилось с твоими?

– Как давно ты живешь в этом городе?

– Где ты родился?

– Когда закончились твои последние отношения?

Ответ на последний вопрос оказывается неожиданным. Ад расстался с прежней женщиной в тот самый день, когда мы встретились в больнице.

– Я позвонил ей, пока ждал вылета, и разорвал отношения. Мне вдруг стало неприятно от мысли, что она будет ждать моего возвращения. Уже тогда знал, что найду тебя, как только вернусь домой. Извинюсь за то, что напал на тебя и напугал. Само собой, ты бы злилась и отказывалась со мной разговаривать, но я бы смог тебя переубедить.

Ад целует меня и проводит пальцем по губам, словно втирая поцелуй в кожу.

– Ты бы дала мне шанс?

– Возможно…

Сдвигаясь ниже, он проводит ладонями по моим бедрам.

– Я не шучу, Лера. Только скажи, и я сделаю все, о чем ты попросишь.

Он имеет в виду не секс. Не только секс.

Ад соблазняет меня в попытке вырвать из меня признание. В надежде взять мой грех на себя.

Почему же я молчу?

Женщины просят об этом не стесняясь. В фильмах и в обычной жизни. «Отомсти за меня, любимый! Накажи виновных! Сними этот грех с моей души!»

Почему я не такая, как они? Почему не могу сказать два слова: «Убей Седова!»

«Я сделаю все, о чем ты попросишь».

Ведь действительно сделает. Все.

Месть руками Ада.

Двойная месть, потому что она будет исполнена руками человека, которого Седов считает почти сыном. Которого ставит в пример Стасу. Ад станет предателем. Змеей, пригретой на груди известного олигарха.

Глупо искать красоту в словах, в витиеватых обещаниях и слезных признаниях. Слова имеют вес, только если они превращаются в действие. Ад человек действия, и сейчас он ждет моей просьбы. Моего доверия.

Ничто не сравнится с только что прозвучавшим обещанием Ада.

Ничто не сравнится с его возможными последствиями.

Я должна встряхнуться и осознать, что Ад готов ради меня на преступление. Его жертвы должно быть достаточно, чтобы я отрезвела и отказалась от мести. Но, увы, разумные мысли ворочаются где-то на заднем плане, не попадая под прицел моего внимания. Словно заклинило рычаг, и теперь я не могу сдвинуться с места, пока кровавый долг порезанных сухожилий не будет оплачен сполна.

Иногда самое лучшее, что ты можешь сделать для человека, – это отказаться от него. Я не могу воспользоваться невероятной щедростью Ада, не попрошу его о помощи. Усыплю его бдительность – зацелую, вберу в себя так глубоко, что у него не останется сомнений в моей искренности.

Он лежит, распятый на постели, вцепившись в простыню. Руки напряжены, каждая мышца прорисовывается, перекатывается под кожей. Впускаю его глубоко в тело, но не в душу.

Ад раскрылся передо мной, чтобы добиться ответной откровенности. Я не могу ответить тем же. Самые прекрасные истории – недосказанные. Несостоявшееся счастье, светлая грусть и загадка намного лучше прозаичного конца. Этим я успокаиваю себя, отталкивая Ада ради мести.

Если завтра я доведу месть до конца, то стану другой. Меня, конечно же, поймают. Видеокамеры запишут все до мельчайших подробностей. Охрана запомнит меня в лицо или сразу узнает, если мы встречались раньше. Меня увидят медсестры и другие врачи.

Что будет дальше?

Я не думаю о «дальше».

Даже если каким-то чудом мне удастся остаться безнаказанной, это буду уже не я. Преступница, отравленная ненавистью. Увы, Ад не смог предотвратить мое саморазрушение.

В ту ночь я отдаю Аду свою невинность. Не физическую, нет, невинность моей души. До конца. Потому что с завтрашнего дня я буду виновата во всем, что произойдет в моей жизни.

Судьба наказала меня за неведомые грехи, а теперь я собираюсь сломать свою судьбу. Сама. Своей искалеченной рукой.

Глава 8

Это был хороший сон, на грани легкой эротики, поэтому я сопротивлялась пробуждению. Дыхание на моем плече, теплая рука между бедер, легкий укус в шею.

Мы с Адом спим вместе. Это плохо. Такой день, как сегодня, не должен начинаться с обещания счастья. Он должен быть пасмурным от начала и до конца.

Но разве можно противиться, когда счастье настырно обволакивает тебя, сковывает движения и волю? Если прижаться к теплому телу за спиной, то снова провалюсь глубоко, как в детстве, когда я летала во сне. Теперь не летаю, выросла.

Или нет, летаю, только по-другому. В руках Ада.

– Где мой завтрак, лентяйка? – смеется он мне в волосы. – Уже девять утра.

– А ногти тебе не накрасить? – ворчу, пристраиваясь к его телу в надежде, что он забудет о еде. Хотя он уже и так не помнит. Завелся с пол-оборота и меня завел, вошел быстро и глубоко, со стоном удовлетворения. Променял завтрак на острую близость.

Мое «Ох!» растворяется в его напоре. День, начинающийся с обладания, с жадной принадлежности. А потом – нежность. Незнакомая ни мне, ни ему. Неиспробованная.

На самом деле Ад не такой. Не мягкий, не нежный, но он старается. Показывает мне целую гамму оттенков, весь возможный и невозможный спектр себя. Придумывает красивые слова, броские признания. Ищет подход, который сработает и отвлечет меня от плана мести, свернувшегося в моих мыслях спящей гадюкой.

Даже когда Ад нежен, его глаза пылают. Взгляд пульсирует в моем теле, выискивая спрятанную правду. Но ее уже не найти, она растворилась в крови, разбежалась по всему телу. Стала частью меня.

Сегодня – день моей мести.

Где бы Ад ни спрятал меня, куда бы ни отвез, я все равно доберусь до клиники. Сегодня.

Я лежу на животе, Ад сверху, придавливает всем телом, покусывая за шею.

– Какие у нас планы?

Он давит, испытывает меня после ночных откровений. Все еще надеется услышать правду.

– Грандиозные! – отшучиваюсь я. – Как только стряхну с себя трехтонную мужскую тушу, займусь делами.

– Какими еще?

– Приберусь, полистаю журналы, поболтаю с Женей, поджарю курочку.

Пытаюсь приподняться, но тут же оказываюсь прижатой обратно к постели.

– О-па, красавица! Не виляй задом, а то не будет тебе ни журналов, ни курочки. Только трехтонная и очень возбужденная мужская туша.

Хорошо, что он не видит моего лица. Хорошо, что я не вижу его. Так легче шутить, давясь правдой.

– А у тебя какие планы? – спрашиваю осторожно.

Какое-то время он молчит, водит губами по моему виску.

– А давай ты мне скажешь, какие у меня планы? – тихо предлагает.

– Откуда же мне знать? Главное, чтобы ты не болтался под ногами, пока мы тут с Женей зажигаем.

Посмеиваюсь, но получается нервно, неестественно.

– Да уж, вы зажигаете, – вздыхает он.

– Поезжай на работу, ты же вчера там толком не был! – вкрадчиво предлагаю я.

Ад тяжело дышит мне в затылок, словно разбегаясь для прыжка. Словесного. Предлагать ему уехать на работу – рискованный шаг, можно ненароком усугубить его подозрения.

– Не хочешь на работу, выпишу тебе больничный, – хихикаю я. – Острое воспаление похоти. Три дня в постели.

– Не меньше недели! – улыбается мне в волосы.

– Поезжай на работу, не волнуйся! Сам же сказал, что на даче безопасно.

Как будто дело в Седовых! Мой самый страшный враг – я сама.

Ад долго молчит, поглаживая меня по плечу. Сомневаюсь, что он всерьез раздумывает о больничном. Мужчинам, которые носят на работе оружие, справки ни к чему.

– Работа так работа!

Поднимается с постели, разочарованный, ведь я так и не призналась ему в том, что задумала. Не доверилась. Ему не удалось пробить кирпичную стену моей одержимости. Он мог бы запереть меня в доме или взять с собой в город и не спускать с меня глаз. Мог бы спросить напрямую, собираюсь ли я ехать в клинику. Он, конечно же, догадывается о моих планах. Тоже мне, секрет века! Но не вмешивается. Выполняет мою просьбу – уезжает.

Наверное, мне должно быть стыдно, но, увы, я думаю только о мести. Смотрю на ее манящие огни, как олень на автомобильные фары.

Стоя на пороге, Ад поднимает ворот куртки и говорит:

– Поверь, Лера, можно начать жизнь сначала. Можно все переиграть. Даже если кажется, что ты зашла в тупик, можно повернуть свою жизнь одной мыслью. Одним решением.

Одной мыслью.

Или одной местью?

Внедорожник Ада скрывается за деревьями, и я выдыхаю с облегчением. Мною управляет одержимость – изнанка украденного счастья. Говорят, ты не знаешь, где находится твой предел, пока через него не переступишь.

Я собираюсь и выхожу из дома, старательно избегая камер. Захожу к Жене и прошу одолжить стакан муки. Она смотрит на меня с обоснованным недоверием.

– Э-э-э… ты печешь? Да еще и в десять утра?

– Приспичило сделать блины.

– А не мало одного стакана? – Лицо Жени внезапно раскрывается в улыбку. – Ты часом не того?.. Не беременна?

– Ты что! Я на таблетках.

Внимательно осматриваясь, прохожу за Женей на кухню, замечаю ее сумочку на подоконнике.

– Если ты беременна, Ад будет счастлив. С ним непросто, но поверь, он относится к тебе очень серьезно. Немного терпения, и у вас получится все, о чем другие могут только мечтать.

Часть меня знает, что это правда. Вчера я разглядела настоящего мужчину, прячущегося за личиной Ада, и увиденное покорило меня. Наши отношения могли сложиться по-другому, но его признание пришло слишком поздно, и меня не остановить. Между нами затесались два врага – Василий Седов и моя жажда мести.

– Если оттолкнешь Ада, пожалеешь! – ворчливо добавляет Женя.

– Угу. – Я поглядываю на ее сумочку. Как только Женя отвернется, мне надо добраться до ключей от ее машины. Попросить не могу. Ад запретил нам ездить по лесной дороге из-за снега, и Женя сразу ему наябедничает. С ним я тоже поехать не могла, он бы не спускал с меня глаз.

– Ненавижу холод. – Женя зябко поводит плечами, продолжая разговор, в котором я почти не участвую. – Всегда была жуткой мерзлячкой, но несколько лет прожила с мужем за полярным кругом, в Мурманске. В любой мороз мне с мужем было тепло. Мы с ним с первой встречи поняли, что созданы друг для друга. Любовь, она такая, с ней не замерзнешь. Бывало ругаемся, спорим, а потом посмотрим друг на друга – и снова горим. Это как торфяной пожар, его не потушить. У вас с Адом то же самое. Он горит тобой.

На меня накатывает отчаяние. Василий Седов отобрал не только мою жизнь, но и возможность восхитительного, безмятежного счастья для нас с Адом. Я должна отомстить.

Пока Женя лезет в шкафчик за мукой, я незаметно достаю ключи из ее сумочки. Договариваюсь, чтобы они с Гришей пришли попозже, в полдень. Закрываю за собой калитку и подхожу к гаражу с улицы. Дрожащей рукой отпираю замок. Пальцы прилипают к ледяному металлу, но я не чувствую ни холода, ни боли.

Выехав из гаража, второпях закрываю ворота. Следы шин не скроешь, но Женя не выйдет до полудня. А то и вообще не выйдет, без ключей не сможет запереть дом. Будет их искать и винить Гришку.

Машина маленькая, вертлявая, ее заносит на каждом повороте. Неудивительно, если учесть, что я выдаю шестьдесят километров в час на заснеженной улочке. Пакет с мукой скатывается с пассажирского сиденья и лопается, заполняя салон белым облаком, но я не сбавляю скорости. Так и доезжаю до города, виляя и рисуя причудливые узоры на снегу. Благо дорога ровная, а то лежать мне в кювете до возвращения Ада.

В городе сплошные пробки, поэтому паркуюсь у торгового центра и бегу к метро. Вхожу в вагон и, как вижу свое отражение в стекле, ужасаюсь. Растрепанная, обезумевшая, на черном пальто затейливый узор из муки. Соседи по вагону сторонятся, пропуская меня к поручню.

На входе в больницу здороваюсь со знакомой вахтершей. Она с интересом смотрит на припорошенное мукой пальто и впускает меня без пропуска.

Спешу в ординаторскую, благо сейчас все на обходах, без дела не сидят. Сбрасываю пальто, надеваю белый халат и подхватываю стетоскоп. На выходе смотрюсь в зеркало. Вроде вижу отражение, но не узнаю себя. С усилием тру виски, пытаюсь прийти в чувство. Если уж собралась совершить убийство, хорошо бы продумать план. Изменить внешность, что ли, хоть как-то защитить себя. Но нет, я не хочу прятаться.

Хочу, чтобы моя жизнь взорвалась, и тогда ее остатки, ее дымящиеся хлопья осядут на землю справедливостью.

Дыхание пятнает зеркало влажным облаком. Касаюсь холодной поверхности лбом, огонь ненависти горит во всем теле, в мыслях.

Отстраняюсь от зеркала, ощущая себя совсем другой. Оглушенной неизбежностью надвигающего поступка. Я собираюсь сознательно взорвать свою жизнь.

Поднимаюсь на десятый этаж, где находятся VIP-палаты. Даже осматриваться не надо, и так очевидно, в какой из них Седов. Два незнакомых охранника скучают у двери. Прохожу мимо палаты деловой походкой. В конце коридора кабинет Ярослава Игоревича, встреча с ним может расстроить мои планы. К счастью, его дверь закрыта.

У работников больницы зрительный иммунитет к белым халатам. На меня почти не смотрят, даже когда здороваются. Захожу в процедурную. Молодая медсестра встречает меня отвлеченной улыбкой. Узнает меня, конечно. В моей голове звон, все вокруг затянуто серебристой дымкой. Вроде привычный мир – штатив для капельницы, полуовал раковины, упаковки с перевязочными материалами, – но сегодня мне все кажется другим. Чужим. Откашливаюсь, дергаю за стетоскоп, он душит меня, свивается вокруг шеи змеей.

– Вам помочь? – приветливо улыбается медсестра.

В ее взгляде столько искренности, столько желания помочь, что хочется выть в голос.

– Ключи на посту?

– Вот, возьмите! Я как раз Базарову в пятнадцатой собралась уколы делать.

Протягивает мне ключи.

Беру их левой рукой. Твердо, без дрожи. Открываю дверцу, нахожу искомый стеклянный флакон. Инсулин.

– А вы к кому идете? – любопытствует медсестра.

К счастью, ей не видно, что именно я достаю.

– К Седову.

– Я почему-то думала, вы хирург. Простите! Я на этом этаже недавно, а в больнице столько ординаторов и студентов, что легко запутаться. Вы очень кстати, а то я все до Астахова пытаюсь дозвониться. Он вас прислал? У Седова сильная головная боль, дайте ему что-нибудь посильнее. Совсем измучился. Хорошо, что вы пришли!

Да, хорошо, что я пришла, а то бедняга Седов измучился…

Уже сейчас я виновна в преступлении. Меня можно взять с поличным, осудить и вынести приговор за крамольные мысли, за выбранный флакон. За безумный блеск сухих глаз.

Пальцы левой руки судорожно сжимаются. Ногти впиваются в ладонь, в мою единственную рабочую ладонь.

– Вы левша? Моя дочка ест левой рукой, а пишет правой…

Мычу бессвязный ответ и выхожу из процедурной, почти не чувствуя ног.

Кажется, я слышу собственный плач, но на меня не обращают внимания. Медсестры работают, переговариваются, а я иду мимо. Больничные коридоры длинные, во время обходов набегаешься до боли в ногах, а сейчас кажется, что до палаты Седова два шага.

Охранник сам открывает дверь в палату, мне не приходится ничего объяснять. Вежливо кивнув, он ворчит:

– Заходите, мы давно ждем врача! Василий Борисович заснул минут двадцать назад, но то и дело просыпается от головной боли.

Какой смысл в охране, если они пропускают к нему убийцу?

Не к месту вспоминается старая шутка: четыре смертельно опасные вещи белого цвета – это соль, сахар, кокаин и белые халаты. Врачи.

Охранник закрывает за мной дверь, и вот я стою в тамбуре палаты Седова. В нем двойные двери и вход в отдельный санузел.

Василий Седов спит. Постаревший, взлохмаченный. Дело не в самой болезни, а в том, что он потерял контроль над своей жизнью. От этого теряются тонус мышц, уверенность движений, сила взгляда. Перед лицом болезни мы все одинаковы.

Открываю вторую дверь. К счастью, она не скрипит. Стараюсь не думать о камерах видеонаблюдения. Несколько шагов отделяют меня от смертного греха, от полного падения. От убийства.

По-прежнему сжимаю левую руку, не раздавить бы флакон. Вот она – месть, к которой я шла, которая должна взорвать мою жизнь, чтобы унять разрушительную боль потери. Могу выкрикнуть мою ненависть, наброситься на Седова, убить его. Мы наедине, никто не успеет меня остановить, а он слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Все в моих руках.

И в этот момент я понимаю, что ошиблась. Месть не поможет, ничего не решит. Мне не станет легче, если я отомщу Седову. Только хуже, намного. Мне уже плохо от одной мысли о том, что я собиралась сделать. От вида беспомощного врага в постели.

Мне нет спасения. Придется жить с тем, что случилось. От прошлого не избавишься. Никак.

Одержимость стекает с меня дождевой водой, оставляя после себя неуютный холод правды.

– За что ты меня убил? – спрашиваю одними губами. – И почему я не могу убить тебя?

Закрываю глаза, сглатываю всхлипы. Все еще держу перед собой левую руку, вдавливая ногти в ладонь. С самого процедурного кабинета так и не разогнула пальцы. Судорожно сжимаю.

Внезапно ощущаю теплые сильные пальцы вокруг моих.

В груди что-то обрывается и падает с утробным «Ух!». Глаза распахиваются почти со щелчком, как у куклы.

Ад.

Все это время он стоял за дверью в палате Седова. Ждал меня. Догадался, что я задумала, и ждал. Признал за мной право поступить так, как я сочту нужным.

А теперь стоит рядом.

Как оправдаться? Мне нужно было прикоснуться к мести, попробовать ее на вкус, чтобы потом отпустить. Навсегда.

Как сделать так, чтобы он поверил?

Серьезный взгляд, побелевшие скулы – Ад не похож на себя. Его рука все еще удерживает мою. Одними губами он говорит: «Отдай!»

Отвечаю беззвучным: «Нет».

Ад наклоняется ко мне, лицо к лицу, губы в губы и говорит:

– Отдай мне, я сам сделаю!

Целует меня этими словами, вдыхает их в меня, растворяя отчаяние. Берет мою боль на себя.

Ладонь ноет от боли, но я не могу расслабить застывшие от ужаса мышцы.

Ад оглядывается на Седова, снова смотрит на меня.

– Инсулин? – спрашивает почти беззвучно, показывая на мой кулак.

Смотрю на него во все глаза и не верю, что это происходит на самом деле. Ради меня Ад готов на убийство. Он сказал это прошлой ночью, а сейчас доказывает, что он человек действия. Собирается взять на себя мой смертный грех. Прямо под камерами. Ради меня.

Мне страшно, как не было никогда, даже во время похищения. Я захлебываюсь остротой момента и мириадами возможных последствий. Горю. Излучаю физический ужас.

– Доверься мне! – говорит Ад одними губами.

– Не надо! – едва успеваю воскликнуть я.

Шагаю к нему, но он останавливает и заставляет вернуться в тамбур. Не пускает меня в палату.

– Просто доверься мне! – повторяет.

Его дыхание щекочет висок.

Я не успеваю ответить – за спиной открывается дверь.

Ад не выпускает мой кулак, наоборот, накрывает его ладонью и притягивает меня ближе. Прислоняет к своей груди, непослушную, бесчувственную, как деревянную куклу.

– Золотой мальчик и обиженная девочка! Неожиданно! Застать вас в палате отца в такой компрометирующей позе!.. – Металлический смех Станислава Седова бежит по спине отточенным лезвием.

Сейчас он разбудит Василия, и тогда… Боюсь представить последствия, да и не хватает фантазии.

– Что, Лера, твоя кишка оказалась на удивление тонка?

Инвалидное кресло скрипит, въезжая через порог, колесо задевает меня, оставляет синяк на голени.

В тамбуре слишком тесно.

– Не смогла, Лера? Так я и думал! Врачебная клятва Гиппократа встала на пути к справедливости? Но ничего, твой рыцарь готов помочь, вон как сверкает глазами! – Стас толкает меня в палату с такой силой, что я не падаю только благодаря Аду. – Заходите, дорогие мои, не стесняйтесь!

– Станислав Васильевич, вам помочь? – интересуется охранник в дверях.

– Дверь закрой! – злобно шипит Стас и въезжает в палату. – Надо же, папочка проспал самое интересное. Прямо страсти египетские! Золотой мальчик, совершенный во всех отношениях герой готов прикончить своего благодетеля. – Стас вроде как обращается к отцу, но говорит вполголоса, то ли не желая будить, то ли голос его осип от раздирающих чувств.

Выглядит он ужасно. Встрепанный, как воробей, лицо раскраснелось, в глазах нездоровый блеск.

Ад притягивает меня ближе, сжимает сильнее.

– Стас, успокойся! – говорит он вполголоса. – Лера просто зашла…

– Заткнись! Не держи меня за идиота! Ты знал, что Лера заявится сюда после моей вчерашней провокации, поэтому выключил камеры и сидишь здесь, караулишь. Неужели не догадался, что я буду за вами следить?

Закашлявшись от злобного шепота, Стас потирает горло.

Ад на удивление спокоен, словно предусмотрел не только мое появление в больнице, но и выходку Стаса.

Василий ворочается и бормочет что-то неразборчивое во сне.

– Что ж, приступим к делу! – Стас подъезжает ближе к нам. – Давай, Валерия Михайловна, открывай свою ладонь! Полюбуемся, насколько ты креативна. Надеюсь, ты выбрала диковинный яд. Кобры, например, или черной мамбы. Что угодно, только не инсулин!

Стас тянется к моей руке, но Ад задвигает меня за спину.

– Кто здесь? – сонно бормочет Василий. – Не нашли другого места шептаться?! Ад? Ты здесь?

– Да, папуля, драгоценный Ад у твоей постели, и сейчас ты узнаешь, с какой целью! – восклицает Стас.

Как же долго он ждал возможности отомстить Аду за то, что тот лучше него во всех отношениях! И теперь своего шанса не упустит.

При первой встрече мне показалось, что у Василия взгляд кобры. Теперь остались лишь помутневшие глаза пожилого мужчины, усталого и сонного. Больного.

– Что вы тут устроили? – пытается прикрикнуть он, потирая ладонью лоб. – Больше негде потрепаться? А ты, Стас, с какой стати разъезжаешь по больнице? Почему не на работе? Что здесь творится?

С полыхающей ненавистью глянув на Ада, Стас подъезжает к отцу.

– А вот что здесь творится. Вчера я сказал нашей общей знакомой, что ты лежишь в больнице, и она приготовила тебе небольшой подарок. Не так ли, Лера?

Над нами должны разверзнуться небеса. Сейчас Василий соскочит с кровати, выхватит оружие из-под подушки. Десяток вооруженных охранников вытащат меня в коридор, свяжутся с полицией по рации, Ада поволокут следом…

Не происходит ничего подобного, ни шума, ни паники. Только очень раздраженное бормотание Василия, который даже не смотрит в мою сторону.

– Валите в коридор! И баб своих заберите! – Он дергает одеяло, обнажая старческое колено под задравшейся пижамной брючиной.

Стас дышит так глубоко, что, кажется, сейчас потеряет сознание. Ад молчит, обнимая меня и с силой прижимая к груди.

– Неужели тебе не любопытно посмотреть на подарок, приготовленный золотым мальчиком и его подружкой? – цедит Стас сквозь сжатые зубы.

Щедро дополняя речь матом, Василий поясняет, куда Стасу следует запихнуть подарки и подружек Ада с ними заодно.

– Лера, иди сюда! – кричит Стас, протягивая мне руку.

– Стас, оставим твоего отца в покое, поговорим в коридоре! – говорит Ад.

Пытаюсь высвободиться, но он удерживает. Встречаюсь с ним взглядом и шепчу:

– Пожалуйста…

Ад неохотно отпускает, и я подхожу к Стасу. Наказание будет только моим. Я заставлю Седовых поверить, что Ад не знал о моих планах и не собирался помогать.

– Дай мне руку! – орет Стас.

Василий раздраженно трет лоб ладонью.

– Хватит орать тут! Хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь, кроме себя! Устроили гладиаторские бои в палате, а у меня голова раскалывается. Умоляю вас, Лера, дайте этому безумцу руку, а то он не заткнется! – Кряхтя, Василий поворачивается и смотрит на меня. Заметив белый халат, вздыхает. – Стас, что за цирк ты устроил при враче? Извините, Лера, что я сквернословил. Мне нездоровится, а мои близкие выбрали этот момент, чтобы сцепиться рогами. Давление у меня в порядке, но, если можно, дайте что-нибудь посильнее от головной боли.

Неужели Василий меня не узнал? Сколько жизней надо разрушить, чтобы с такой легкостью забывать о своих жертвах?

Стас издает дикий, булькающий звук, словно накопленная за годы ненависть кипит в его горле.

– Ты что, ее не узнал?! Посмотри внимательней!

Приподнявшись, Василий хмурится и снова смотрит на меня. В этот раз пристально. Узнавание читается в его неуверенном взгляде.

Ад пытается развернуть инвалидное кресло и вывезти Стаса в коридор, но тот делает неожиданный выпад и хватает меня за сжатую в кулак руку.

Без слов и колебаний Ад обнимает меня, накрывает мою руку своей, показывая Седовым, что мы вместе, что это преступление наше общее. Глупо, бессмысленно подставляет себя. Почему же от его действий так сладко ноет в груди? Почему ужас смешивается с нежностью?

Потому что мы не имеем права ожидать такой жертвы от другого человека, не смеем даже мечтать. Это слишком сильно, слишком остро и навсегда. Ад позволил мне сделать страшный выбор, а потом встал рядом и взял меня за руку. Такое не сотрешь из памяти. Такие поступки меняют всю дальнейшую жизнь. С таких моментов начинаются новые эпохи.

Стас сжимает мое запястье и кивком приказывает открыть ладонь. Василий наконец понял, что происходит нечто важное, во что его забыли или не успели посвятить, и теперь смотрит на Ада. Не на мою руку, не на сына, а на Ада, который закрывает меня своим телом. В глазах Василия шок и непонимание. Коварный, жестокий, беспринципный мужчина оказался не готов к мысли, что Ад способен его предать.

Момент истины.

Медленно, один за другим я разжимаю пальцы. Ногти оставили синюшные следы на ладони. Глубокие лунки, из которых сочится кровь.

Мы все четверо смотрим на мою ладонь с волнением.

Ни один из нас не дышит.

Моя ладонь пуста.

Никто не удивлен этому больше, чем я сама. Снова смыкаю пальцы, открываю – та же картина. Украдкой смотрю на пол под ногами – не выронила ли? Разглядываю кровавые лунки на ладони… нет, я не размыкала пальцы с процедурной.

Стас с силой дергает меня за руку, так, что я чудом удерживаюсь на ногах.

– Ты! – вопит Стас, показывая на Ада. – Ты забрал у нее флакон!

– Какой флакон? – спокойным голосом спрашивает Василий, хотя догадка уже теплится в его глазах.

– Они собирались тебя убить! – с пеной у рта клянется Стас. – Я поставил дополнительную камеру у входа и следил за ними, а потом застал их в палате.

– Ад не имеет никакого отношения… – говорю я, но Ад закрывает мои губы ладонью, и слова превращаются в мычание.

Убедившись, что я молчу, он задвигает меня за спину и шагает к Стасу, разводя руки в стороны.

– Обыщи меня!

– И обыщу!

Резко развернув кресло, Стас зовет охранника.

– Не смей… – пытается прикрикнуть Василий, но тут же устало откидывается на постели, массируя пальцами виски.

Несколько недель назад он приказывал и карал, а сын, обессилевший после операции, устало сопротивлялся воле отца. Теперь они поменялись ролями.

– Я требую, чтобы меня обыскали! – настаивает Ад.

– Что искать? – обыденным тоном интересуется охранник.

– Все, что найдешь.

Обыск занимает не больше трех минут, после чего охранник поворачивается к Стасу с пустыми руками. Если не считать оружия, бумажника и ключей.

– Теперь моя очередь!

Несмотря на немое возражение Ада, я шагаю вперед.

Обыскав меня, охранник пожимает плечами – ничего.

Тогда Стас приказывает обыскать палату.

Еще несколько минут напряженного ожидания.

Безрезультатно.

– Я видел… я точно знаю… Ты не просто так пришла в палату. Вчера, когда я сказал, что отец в больнице, ты изменилась в лице. А сейчас ты вышла из процедурной и что-то несла в руке… сжимала… Что ты в ней держала?!

Лицо Стаса покрывается красными пятнами, он шипит, брызгает слюной, но при этом выглядит потерянным и отчаявшимся. Дело не во мне. Он надеялся столкнуть Ада с пьедестала – и не получилось.

Я пожимаю плечами, не отвечаю на вопрос.

Тишину разбивает на удивление спокойный голос Василия.

– Лера, сделайте любезность, порекомендуйте моему сыну хорошего психиатра. – Кряхтя, он поворачивается на бок и натягивает одеяло до ушей. – Все вон! – приказывает и тут же, спохватившись, добавляет: – К вам, Лера, это не относится, но прошу вас, сделайте так, чтобы мой сын ушел. Сил на него нет! И если можно, дайте мне что-нибудь от головной боли.

Мы с Василием Седовым сплетаемся взглядами. В его глазах остатки былой силы, взгляд обессилевшей кобры. Еще день-другой, и он придет в себя, но сегодня им правят вселенская усталость и разочарование.

Если бы взгляды могли говорить, Василий сказал бы…

Что?

Клянусь, не знаю.

Пока Стас разворачивает кресло, я иду к двери, еле передвигая одеревеневшие ноги. Василий поднимает голову с подушки и следит за моим уходом. Он меня узнал, так почему отнесся ко мне так… нейтрально?

Куда делся инсулин? Ведь я взяла его, не так ли? Помню, как смотрела на флакон, касалась его, слушая щебетание медсестры. Помню ощущение, будто парю над миром, в шоке от своих действий…

Я не взяла инсулин. Да что там, я даже шприц не захватила!

Я не собиралась причинять вред Василию Седову. Пришла в больницу, чтобы подержать месть в руках и сознательно от нее отказаться. Даже в момент сумасшедшей, слепой одержимости я осталась верна себе.