Читать книгу "Путешествие по вложенным мирам"

Право выбора

Одним из главных проявлений свободы является возможность самому решать, «что такое хорошо, а что такое плохо». Есть такие темы, рассуждая о которых можно легко прослыть демагогом.

В первую тройку, несомненно, входит трактовка свободы.

Пожалуй, с момента, когда зародилась жизнь, начался процесс ущемления и отвоевывания свободы. Человек разумный, в отличие от прочих млекопитающих, стал не только отнимать жизнь в поиске пищи, но и ограничивать или лишать свободы другое существо. Проявляется это во всем. От физического ограничения передвижения до лишения возможности выбора цвета одежды. От навязывания места жительства до обращения в новое вероисповедание. От принуждения к бесплатному труду до «промывания мозгов». Почему-то человечество в своем развитии идет не по пути развития свободной личности, а по извилистой колее ущемления чужих свобод. За тысячелетия расцвета и падения цивилизаций у нас таинственным образом не выработался иммунитет к этому. Делай как я, живи как я, думай как я. Это лейтмотив, или, как раньше любили писать в рецензиях к книгам, «красная линия» всего происходящего в мире. Для меня состояние, ощущение свободы – вопрос очень трепетный. Я остро реагирую на малейшие попытки ее ограничения. Это не означает, что я сильно сопротивляюсь, когда ее ущемляют. Во всем есть разумная целесообразность.

Но меня можно отнести, скорее, к тем людям, которым близок герой анекдота: «Женился восточный мужчина на русской. Вечером спать ложатся, он и говорит:

– Ты, жена, мне на ночь поставь стакан с водой и стакан без воды!

– А зачем же еще без воды?

– Глупый ты женщина, я же, когда проснусь, могу захотэть пить, а могу и не захотэть».

Вот и я хочу сама решать, например, есть мне итальянский буррито или произведенный в Тверской области? Лететь мне в ту страну, которую захотелось увидеть, или только в ту, куда есть действующая виза?

Игнорировать человека или вынужденно вежливо ему улыбаться? Каждый может вспомнить сотни случаев, когда он поступал не так, как хочется, а так, как надо. Или так, как ожидают от него окружающие. А ведь это тоже ограничение свободы. Только не подумайте, что я призываю отменить все правила и устои. Как раз наоборот. Они нужны человеку, чтобы уберечься от хаоса. Дать ему ощущение безопасности и… иллюзию свободы. Вы скажете, что я сама себе противоречу?

Нет. Просто, когда я говорю о доступности свободы, я имею в виду не просто человека, а личность. А их, как утверждают маститые психологи, только 5 % населения. Всем остальным только предстоит пройти путь от ограничения свободы до управления ею. Дорогу осилит идущий.

Договориться с правдой

Начну с признания. Я редко говорю правду. В том ее неприкрытом виде, которая рубит, оголяет и выворачивает наизнанку. Оголтелая сила правды обладает такой мощью, что должна вызывать катарсис и взрывной волной сносить все на своем пути. Но мир и люди в этом мире не могут существовать в состоянии нуля. А Абсолютная Правда и есть абсолютный ноль. Поэтому появляются полутона и полутени, иносказания и трактовки. Ты недоговариваешь, потому что боишься обидеть человека, и незаметно оказывается, что обижают тебя. Ты умалчиваешь часть правды, и это искажает оценку твоей объективности. Ты предпочитаешь промолчать, а это принимают за слабость. В какой-то момент жизни этот калейдоскоп недоговорок превращается в мощный груз, который давит на плечи и затрудняет дыхание. И тогда долго притесняемая правда начинает мстить и провоцировать странные поступки. Именно это происходит довольно часто, когда внешне благополучный в глазах окружения человек вдруг оставляет дом, семью, работу и уезжает в Таиланд или бросается во все тяжкие, как неперебесившийся подросток. Наверняка у каждого из нас в окружении есть хотя бы один такой человек. Тот, кто пропустил момент и вовремя не сбросил лишнее. Тот, кто начал верить в им самим придуманную полуправду. Я не знаю универсального рецепта, как балансировать между правдой и ее антагонистом. Я лишь на протяжении всей своей жизни экспериментирую с ее оттенками.

История номер один. Начало девяностых. В разгаре Карабахская война. Семья моего дяди бежит из-под бомбежек и поселяется в нашей ереванской квартире. У меня студенческие каникулы, я, без пяти минут выпускница МГУ, до конца не понимаю реальность происходящего в их жизни. До тех пор, пока не обнаруживаю, что осколок разорвавшегося снаряда повредил глаз младшему и очень долгожданному сыну дяди. Живой и подвижный мальчик еще не понимает, что стремительно теряет зрение, пока не начинает натыкаться на углы из-за проблем с координацией. Его мама предлагает игру в доктора и проверяет зрение, поочередно показывая разное количество пальцев на руке. Радостно «отгадав» по одному пальцу на каждой руке, мальчик побежал во двор, а мы начали лихорадочно искать доктора. Показанных на руке пальцев было три. Он чудовищно ошибся. Но ни она, ни я и глазом не моргнули, а радостно закивали и похвалили ребенка за правильный ответ. Мы откровенно солгали. Но была ли ему нужна правда в тот момент?

История номер два. Середина 2000-х. Мы достроили дачу и потихоньку стали ее обставлять. Я нашла невероятной красоты диван, который идеально по размерам и внешнему виду вписывался в зимний сад и стоил космических денег. Хотя и с колебаниями, но я купила его. И попросила выписать два приходника, разбив стоимость пополам. Хорошо зная маму, я отдавала себе отчет, что она будет переживать из-за таких трат. Даже половина стоимости вызвала у нее подъем артериального давления и охи-вздохи. Чтобы привыкнуть к новым реалиям, к стоимости дивана, в несколько раз превышающей размер пенсии, моей маме понадобилось несколько лет. И когда уже через восемь лет обновляли ремонт, переживаний по поводу стоимости было значительно меньше. Но тогда моя лукавая полуправда была уместна и оправдана. Нужна ли человеку вся информация, если она не влияет ни на что, кроме переживаний по пустякам?

История номер три. Наши дни. Безобразный развод семьи друзей. Дележ имущества, поливание грязью, шантаж детьми, разделение друзей на лагеря сторонников и защитников. У каждого из бывших супругов своя правда и список обид и претензий. Кто-то правее другого. Кто-то откровенно обеляет свою позицию. И каждый ждет от тебя безоговорочного принятия. Многолетняя дружба с обоими, их выросшие на твоих глазах дети-школьники не оставляют возможности самоустранения. Какую сказать им правду? Что жена постоянными требованиями и частыми недовольствами отвратила его от дома? Что муж вместо усилий по преодолению кризиса предпочел завести молодую и привлекательную «подругу», которая создает праздник души? Что, признавшись в потере любви, они стали растрачивать крохи уважения друг к другу? Это очень неприятная правда. Она мешает беззастенчивым оправданиям собственного эгоизма и слабости. Она заставляет признавать свои ошибки. Она, вероятно, может научить избегать таких ошибок в будущем. Но, высказав такую правду, ты с большой вероятностью потеряешь дружбу. Стоит ли она того и имеет ли кто-то право учить взрослых людей?

В каждую минуту нашей жизни мы делаем выбор. Даже если мы об этом не знаем. Мы сталкиваемся с правдой, даже если ее не видим. Каждую минуту нашей жизни мы принимаем решение, даже если оно уже принято за нас. Правда капризна и обидчива. Ей сложно угодить. Она не любит ходить обнаженной, еще более ненавидит быть скрытой под семью покровами. С ней надо как-то договариваться. Как? Я пока не знаю…

Мир догорает

Сидела и пыталась написать эти строки, но каждая страница отправлялась в виртуальную топку внутренней самокритики. Странное это ощущение, когда мысль тлеет, тлеет, но так и не разгорается. Ты дуешь на эти головешки, совершаешь вокруг них ритуальные танцы, решаешься на жертвоприношения, а им все нипочем. Ни навороченный ноутбук, ни ручка с золотым пером и сваренный по личному рецепту кофе в турке, ни даже табличка «Не беспокоить», которую за версту обходят сотрудники, не помогают. И вдруг ни с того ни с сего налетевший случайный ветерок подхватывает искру, и из нее стремительно возгорается пламя. И вот тогда уже даже техника скоростной машинописи не поспевает. Мысли, словно языки пламени, взмывают вверх, переплетаются, мешая порой друг другу. Периодически взрывается сноп искр и придает особое, невиданное ранее освещение окружающим предметам. Не знаю, как у вас, а у меня так происходит, не только когда я пишу.

Жизнь она вообще подобна пламени. Хотя, если копнуть глубже, жизнь начинается там, где пламя. И может закончиться там, где пламя решит, что оно и есть сама жизнь.

Тихий курортный город, где я люблю отдыхать, мне всегда казался малонаселенным и сонно-ленивым. Я лишь иногда видела прогуливающихся по набережной статных красавцев-полицейских, не менее симпатичных представителей «Красного креста» на пляже и изредка проезжающие машины скорой помощи. Самое оживленное событие – турнир пляжного волейбола. И тут загорелся лес на склоне горы, окаймляющей город. Как оказалось позднее, это был намеренный поджог, который из-за ветра вышел из подчинения, как и любая стихия, которая с трудом подчиняется человеку. И это еще несколько недель после пожара взахлеб обсуждали в городе. А в первые часы толпа заполнила все пространство, и многочисленные ютьюберы и инстаграмщики посылали в прямой эфир кадры с проезжающими с визгом тормозов и противной сиреной пожарными машинами, пролетающими вертолетами и самолетами. Невероятной красоты кадры, которым я лично стала свидетелем, когда винтокрылая машина подлетала к бухте пляжа, создавая завихрение морских брызг, конусообразным ковшом зачерпывала воду и, взмывая ввысь, обрушивала ее на полыхающий склон. Все зачарованно наблюдали за этой картиной. Издалека. Охали, ахали, но воспринимали как репортаж «Би-би-си». До тех пор, пока огонь не стал подступать к домам. И тогда городок пришел в движение. Точнее, обратился в массовое бегство. Оказалось, что в городе есть администрация и она вполне компетентна и активна, что полицейские не только красивы, но и организованны, что люди умеют не только хорошо делать селфи, но и помогать друг другу. За несколько часов жизнь в городе кардинально изменилась. Из-за одного зажженного костра. Из-за одной капризной искры. Человеку свойственно верить в свою всесильность. А природа наблюдает, улыбается и периодически щелкает по носу, напоминая, кто в доме хозяин.

Взять хотя бы эту беспрецедентную, практически историческую ситуацию с коронавирусом. Чем не костер в общемировом масштабе? Сначала где-то что-то тлело, периодически вспыхивало, но было далеко. Потом это стало стремительно занимать все окружающее пространство. И речь, как вы понимаете, не о реально заразившихся и, увы, не выздоровевших людях. Массовая депривация, кардинально изменившаяся картинка мира, чувство беспомощности, подозрительность, граничащая с патологией, – все это языки пламени, в которых сгорает «все нажитое непосильным трудом» личности и цивилизации развитие. Адекватность, автономность суждений, критичность, логика, принятие реальности, нравственность и сбалансированность защитных реакций поглощаются в пожарище. Большинство или впадает в ступор, или разбегается. И лишь «настоящие пионеры» пытаются его тушить.

Призрачный мир

Дело было в 1993 году. Моя почти девяностолетняя карабахская бабушка Анаит поздним утром тихо дремала, полусидя на кушетке. Я собиралась на работу и решила сварить себе кофе. Надо сказать, что настоящий кофе не только варится в турке, но и обязательно должен быть свежемолотым. Тогда его вкус, аромат и воздушность идеальны. Отсыпав нужное количество правильно прожаренных зерен в электрокофемолку, я нажала на кнопку, и… Моя бабушка резко вскочила, размахивая руками, побежала к входной двери с криками:

«Самолеты! Самолеты!» Откуда же я могла знать, что звук мотора электрокофемолки очень похож на гул двигателя бомбардировщика?

Именно в ту минуту, выключив эту злосчастную кофемолку, я поняла, что война совсем рядом. Можно убежать от бомбежек, как сделали бабушка и вся моя карабахская родня, бросив родной дом. Но невозможно убежать от войны, потому что она ломает твой мир даже на расстоянии.

Как реагировать на разговоры детей, весело обсуждающих разницу между действием установок «Град» и «Ураган»? Как улыбаться маленькому двоюродному брату, которому осколком повредило глаз? Как слушать неспешные разговоры его односельчан о том, кого ранило, а кого убило? Как выдержать опустошенный взгляд человека, рассказывающего, что на его глазах уничтожали людей, мирно собиравших виноград, а он не успел их спасти? Как, в конце концов, жить с пониманием, что ты ничего не знаешь о своем прадеде и прабабке с маминой стороны, потому что они сгинули во время резни 1915 года в Карсе?!

Я не понимаю, почему люди на протяжении веков уничтожают друг друга. Точнее, конечно, понимаю. Страх, власть, гнев, слабость, глупость, жадность – эта смесь обостряет худшее в человеке и лишает его самого главного – разума. Ведь если хотя бы немного подумать, то лучше не воевать, а мирно жить. Если хотя бы немного проанализировать историю, то можно понять: лаврами победы пользуются вовсе не те, кто ее принес на своих штыках. Созданные ценой миллионов жизней империи рано или поздно разрушаются. А человек как был, так и остается нуждающимся в базовых потребностях: пище, жилище, безопасности. И только мирная жизнь может дать ему это.

Лукавят те, кто утверждает, что война – лучший способ обогатиться. Богатство – это призрачное. Если ты считаешь, что можешь построить свое благополучие, уничтожая и притесняя другого, то почему этого не могут сделать с тобой?

P.S. Через год моя бабушка вернулась в свой дом. Война закончилась. Мир изменился. Наступило перемирие. И я молюсь, чтобы оно длилось вечно.

P.P.S. Еще через 25 лет война вернулась на крыльях беспилотников. И я снова молюсь о перемирии.

Свобода с закрытыми глазами

Месяц назад у меня отобрали Родину. Пришли двести человек в черной камуфляжной экипировке, обвешанные обмундированием, которое я видела однажды в кино с Томом Крузом. Переговариваясь друг с другом по рации на языке страны allincluded, они рвались заменить своих предыдущих двухсот коллег, рассеянных накануне снайперами по окрестным горам. Им это удалось только с третьей попытки, и теперь у меня нет Родины. Точнее, не так. Теперь она у меня только в сердце. Потому что можно разрушить церковь, в которой до революции служил мой прадед. Можно разбить могилу моего предка XVIII века. Можно сжечь дом, в котором родился мой папа, дом на улице имени его двоюродного дяди. Можно оперативно в Википедии изменить название и даже придумать новую древнюю историю. Но они не властны над моей свободой любить Родину и хранить ее в сердце.

Я реалист и, в общем-то, прагматик. Я умею принимать реальность и адаптироваться к ней. И я понимаю, что сейчас в этой моей реальности у меня отобрали Родину. Как это случалось с миллионами и миллионами людей до меня сто, двести, пятьсот, тысячу лет назад на всех континентах, кроме Антарктиды. История вообще очень капризная дама. Она постоянно меняет любимчиков, обещает и не держит слово, постоянно переодевается и перекрашивает лицо до неузнаваемости. Но ей так и не удалось вторгнуться в свободный мир, в котором время не имеет значения. Незримые связи в свободном полете мысли, в звуках музыки, в генетических кодах, в обрывочных сновидениях и полузабытых молитвах сохраняют внешне, порой физически, утраченное.

Человечество было фактически уничтожено после потопа. Но сумело возродиться и сейчас практически довело себя до того, допотопного состояния. Обросло таким количеством груза обид, ошибок и откровенных глупостей, что почти похоронило под ними свободную волю. Настоящее заменяется фальшивкой. Начиная от брендовой сумочки и заканчивая историческими персонажами. Реальные эмоции кипят в виртуальной реальности, обделяя живым теплом тех, кто рядом. Смерть становится вирусным видео и ротируется в YouTube. И для человечества это становится нормой. На этом фоне почти средневековые события на земле моих предков уже не кажутся столь неожиданными. События мелькают с такой стремительностью, что создают у человека ощущение полной беспомощности, неспособности на них повлиять. И это только у тех, кто в принципе еще сохранил стремление к проявлению свободы. Свободы выбора, свободы суждений, свободы желаний. Остальные легко плывут по течению или, может, даже бегут впереди толпы, потому что боятся отстать, в своем рвении упуская из виду, что могут быть ею же затоптаны и так и не достигнут призрачной цели.

Тот самый мой прадед-священник, уводимый навсегда из церкви и из жизни большевиками, перед лицом смерти пытался предостеречь двоих самых рьяных. Но те не послушались, полезли на крышу невысокой деревенской церкви XVI века, чтобы снять казавшийся им золотым крест. Они его не послушались и… разбились насмерть. С тех пор ровно сто лет крест на этой церкви освещался золотыми лучами солнца даже в самую острую атеистично-коммунистическую фазу истории нашей страны. Я была там пять лет назад. Я не думаю, что в ближайшие пять или пятьдесят лет я туда попаду. Но никто не может отнять у меня свободу видеть эту церковь каждый раз, когда я закрываю глаза и возношу молитву. Для истинной любви преграды нет, потому что она живет в сердце.

Теория вложенных миров

Лет до двенадцати лето моего детства двигалось по одному и тому же маршруту. Щедро-абрикосовый июнь в Ереване, в котором с каждым днем во дворе редели ряды друзей, увозимых на каникулы с такой активностью, что к моему дню рождения практически никого не оставалось в городе. Все еще зеленый и пока терпимо жаркий двор был идеальным местом для игр, что очень не нравилось соседу с первого этажа. В порыве праведного гнева он однажды облил шумную компанию водой. Хотя вряд ли это можно было счесть за наказание.

В первых числах июля, после дня рождения родителей, мама увозила нас с братом к бабушке и дедушке в Баку. Там, на четвертом этаже квартиры дореволюционного дома с шестиметровыми потолками, мы буквально плавились в те дни, когда не ездили на море. Со стремительно появившимися новыми друзьями мы играли во дворе и убегали на парапет, потому что там было самое удобное место играть в прятки. А еще мы гуляли по бульвару и пили газировку из автоматов. Сладкую, за три копейки. Кстати, именно на бульваре в летнем кинотеатре с дедушкой я впервые увидела «В джазе только девушки». Почему-то это воспоминание – одно из самых ярких из тех лет. В середине августа мы садились на поезд, который довозил нас до станции Горадиз, где нас встречал папа, приехавший к этому моменту из Еревана, и на шикарной дядиной «Волге» мы в темноте доезжали до Гадрута, где попадали в сдержанно-любящие объятия моих карабахских бабушки и дедушки. В отличие от брата, на третий день начинавшего говорить на карабахском диалекте и убегавшего вечно куда-то с ватагой многочисленных кузенов и племянников, я, совершив налет на библиотеку, забиралась под кизиловое дерево, посаженное в юности моим папой, и читала взахлеб. Именно там, под этим кизиловым деревом, я придумала свою теорию вложенных параллельных миров. Точнее, конечно, я ничего не придумала. Я просто была уверена, что мир существует одновременно во многих мирах. И как я смотрю на муравья, упорно ползущего по тростинкам, так и кто-то сейчас может смотреть на меня. И возможно, это даже я, но в будущем времени…

В общем, как понимаете, я была ребенком с буйной фантазией. Почему я об этом вспомнила? Заданный на успевшей вклиниться между двумя ковидными волнами презентации журнала вопрос о том, кого возьмут в будущее, заставил меня задуматься: а что такое будущее для меня? Точнее, не задуматься, а вспомнить. Воссоздать мое детское представление об идеальном мире и жизни. Человек привык мечтать и строить планы. Он рисует свое будущее, он что-то делает в своей жизни для этого будущего, но в какой-то момент рискует попасть в его ловушку. Потому что, думая о будущем, легко потерять настоящее. Никто никого не приглашает в будущее. Оно сплетается из наших поступков, мыслей, дел и почти никогда нам не подвластно. Мы просто идем по своему жизненному пути и в какой-то момент можем обнаружить, что часть нашего будущего вдруг стала нашим прошлым. И может быть, тогда мы начинаем понимать, насколько важно наше настоящее.

P.S. Последний раз в Ереване я была два года назад. Квартира стоит закрытая, как символ моего прошлого. Квартира в Баку насильно отобрана во время событий 1988 года. Дом и сад в Гадруте обстреливаются из тяжелого оружия… Это точно не то будущее, о котором я мечтала. Поэтому я буду жить настоящим.

P.P.S. Пока писался текст, дом и сад в Гадруте сожгли, в ереванской квартире поселились спасшиеся родственники. Будущее случается каждый день. Оно не спрашивает моего мнения. А я не спрашиваю его разрешения. Я живу настоящим.

Порой в поисках Выхода

лучше искать Вход