Читать книгу "Путешествие по вложенным мирам"

Любовь как мир

Существо забывающее

Человек – существо боящееся. Проживая свою жизнь от бессознательного младенчества до, если повезет, сохранившей рассудок старости, он лавирует между страхами. Страхом потерять защиту родителей, быть не принятым в компанию во дворе, остаться непонятым, быть вызванным к доске, упустить шанс стать победителем, не получить повышения, быть обманутым, не дотянуться до мечты, заболеть, провести жизнь в одиночестве, не получить отпущения грехов и получить отказ в выездной визе. Не бояться совсем у него не получается, просто фокус страха у каждого свой.

В глобальной квинтэссенции страх воплощается в Судном дне и угрозе чистилищем. Литература, культура, религия готовят нас к чистилищу как к суду, за которым следует наказание.

Но ведь там, за порогом, финал. Нечто конечное. А парадокс в том, что финал освобождает. И рубеж переходит уже другой человек, которому неведом страх, оставленный на пороге.

Знаете, что такое чистилище?

Это состояние полной беспомощности, погруженное в тягучее ожидание. Когда воспринимаешь происходящее как дурной сон, но проснуться невозможно, хоть до синяков щипай себя. Оно постепенно прорастает щупальцами страха, сковывающего и скручивающего внутренности, и нереальность происходящего становится поглощающей реальностью.

Чистилище – это оркестр из ста двадцати аппаратов искусственной вентиляции легких, играющих приглушенно главную тему в сопровождении визгливых мониторов. Периодически в самых неожиданных местах вступают литавры кнопок экстренного вызова, раздается барабанная дробь сестринских ортопедических уродливых сабо, и ты гадаешь: что это – знаменующая финал кода или просто очередной пассаж?

Самое удивительное, что, когда ты уже способен получать ответ, вопрос перестает быть важным, ибо человек – существо приспосабливающееся. Он привыкает и адаптируется ко всему. Даже ценой собственной деградации. Через неделю пребывания в отделении ИВЛ уже перестаешь замечать их постоянный глухой гул и начинаешь слабо реагировать на сирену снижения показаний пульса. К характерному больничному запаху и к ограничению права на личное пространство привыкать сложнее и дольше. Еще недели через две воспринимаешь как данность хаотичное появление застеленных аккуратно коек, дожидающихся новых постояльцев взамен выбывших, и привычно пропускаешь потухшие взгляды с соседних подушек. К началу второго месяца пребывания мир сужается до размеров палаты и дарит сомнительную радость наблюдать череду искусственно жизнерадостных посетителей. Эти вторжения из другого мира порой единственная страховочная веревка, которая может помочь вернуться обратно. Ибо человек – существо забывающее. Он подвергает забвению события, слова, обещания, обиды, людей и себя прошлого. Он забывает то, что считал важным, из-за чего остро переживал и даже боялся. В этой своей постоянно сужающей окружающий мир депривации он способен забыть, зачем живет, и замереть. Некоторые в этом замершем состоянии могут провести годы. Более того, некоторым для впадания в него совершенно незачем попадать на больничную койку. Страх неизведанного, необъяснимого, непонятного, неконтролируемого лучше любых бинтов и проводов связывает по рукам и ногам. Страх превращает жизнь в наказание и не позволяет увидеть, что настоящее чистилище – это ожидание финала.

Тропинки жизни

Нет ничего случайного в нашей жизни. Все, кого мы встречаем на своем пути, посланы нам свыше.

Словно сад расходящихся тропок, переплетаются судьбы, люди, отношения, воспоминания. В нем много калиток, в которые можно войти и никогда не выйти. Тропинок, выводящих к заросшему пруду или ухоженному фонтану. Скамеечек, где можно тихо переждать и даже выпить кофе из бумажного стаканчика, «укравшего» настоящий вкус напитка. Встреченных путников, стремительно проходящих и оглядывающихся вслед. Беспорядочно мечущихся и тявкающих четвероногих, заставляющих, кроме всего прочего, внимательно смотреть под ноги. Жизнерадостных велосипедистов, готовых ради своего пути скинуть вас на обочину. Хорохорящихся старушек, отчаянно подкрашивающих губы красной расплывающейся помадой. Розовощеких карапузов, убежденных, что весь мир и этот сад крутятся вокруг них. И вас – с полной уверенностью, что где-то в этом саду найдется то, зачем пришли.

Борхесовская новелла была немного не об этом. Выше, философичнее, что ли? Но она с удивительной точностью метафоры описывает то, что мы в своей жизни называем объемным словом «отношения». С нашей привычкой давать всему названия и определения мы, кажется, облегчаем свою жизнь. Казалось бы, ведь насколько легче, когда короткое слово, как ценник, определяет стоимость, состав, срок годности. Друг, знакомый, приятель, воздыхатель, поклонник, возлюбленный, любовник, партнер, муж, соперник, конкурент, коллега, обожатель. Сколько вариантов! Приписав номенклатурный номер, мы редко делаем инвентаризацию. И однажды с удивлением обнаруживаем, что товар либо испортился, либо просто исчез.

У людей, которые встречаются нам в разные отрезки нашей жизни, определенно есть предназначение. Они нас учат понимать себя. Кто-то, сыграв роль, уходит. Кто-то останется надолго, попав с тобой в резонанс. Но помним ли мы, что сами для других становимся теми самыми частичками судьбы? Понимаем ли, что любое наше слово, поступок, взгляд может стать указателем в этом саду расходящихся тропок? Может быть, зря задаем себе вопрос в минуты меланхолии и грусти: почему? Ответ настолько на поверхности, что мы его просто не замечаем.

Поднимите глаза, снимите «шоры», оглянитесь вокруг и станьте поводырем и проводником для тех, кто заблудился в саду. И они вас непременно выведут на вашу тропинку.

Другой ракурс

Билеты были куплены заблаговременно. Я пропустила празднование дня рождения подруги и хотела это достойно компенсировать. Совмещая приятное с полезным, выбрала Большой и его нашумевший балет «Драгоценности».

Кто же знал, что за неделю до спектакля я сломаю ногу, сяду на коляску и открою для себя совершенно иную, очень неудобную и негостеприимную Москву.

Первый же «выезд в люди» на коляске обрушил на меня море эмоций, и я еще больше стала уважать людей, которые, несмотря на физические ограничения движения, живут активной общественной жизнью. Потому что в Москве это сродни подвигу. Начнем с того, что невозможно выбраться из квартиры без посторонней помощи. Пороги, порожки, ступеньки, заставленные узкие проемы с множеством поворотов, крутые рельсы на выезде, которыми не просто опасно, невозможно пользоваться, так как коляска с них просто «кувыркнется». Бетонный уличный пандус, с боем отвоеванный во время очередного ремонта, крошится, «ходит» волнами и сделан с таким наклоном, что нужно обязательно страховать снизу и сверху.

В целом ситуация такова: чтобы выбраться из дома, нужны два взрослых помощника. Далее передвижения по городу. Общественный транспорт был отметен сразу, а дальнейший опыт подтвердил правильность отказа. Поиск специализированного такси показал, что любая поездка туда-обратно обойдется в сумму если не равную стоимости билетов в партер Большого, то вполне смело конкурирующую с балконом. Красивые двери десятого подъезда, где дежурит специальный сопровождающий для таких, как я, настолько узки, что нужно открывать вторую створку, но охранник не хочет и не может этого сделать, поэтому очень пригодился опыт внедорожного маневрирования. С честью, с шутками и прибаутками въехав наконец в театр, я проехала к своему месту и сделала потрясающее открытие. Наши люди смотрят только вперед. Они не видят человека на коляске. Исключение составляют только дети и иностранцы. Дети завороженно замирают, иностранцы вежливо улыбаются и пропускают. Всех остальных приходится громко окликать, чтобы они тебя не затоптали. Не могу сказать, что это проявление равнодушия и черствости, потому что на просьбы почти все откликаются мгновенно.

Нежелание замечать человека на коляске происходит из какого-то глубинного страха оказаться на его месте. Чем больше город, чем больше в нем людей, тем более обезличен этот страх.

Вынужденное домоседство колясочников приводит к тому, что каждая встреча с ними – мини-стресс, которого хочется избежать любой ценой. Может быть, поэтому идея безбарьерной Москвы больше похожа на профанацию? Ведь человеку сложно понять что-либо, пока он сам не попробует. За первую же неделю на коляске был придуман и изготовлен съемный пандус для высокой ступеньки клиники, ступенчатые пандусы для дверных порогов подъезда. Когда я встану на ноги, я, конечно, их оставлю. Для мамочек с колясками, например. Но, может быть, для того чтобы этот город стал приветливее, сделать чуть больше?

Жизненный диагноз

Она родилась с безнадежным диагнозом. В роддоме родителям предложили ее оставить, чтобы не привыкать и не мучиться. Позднее в Бакулевском институте на ней делали экспериментально-показательные операции без надежды на исцеление, а только науки ради. Мы сидели с ней утром на заснеженной даче, пили кофе, и она рассказывала о своей внучке, которая, продолжая династию, учится в Суриковском институте и собирается стать художником, как бабушка.

Она показывала мне пропитанные утренним многослойным светом пейзажи и рассказывала, что каждый день ее жизни – это подарок. Поэтому ей не понадобились усилия или отговорки, чтобы встать ни свет ни заря и приехать ко мне за десятки километров всего на полчаса. Ведь это так просто – радоваться возможности просыпаться каждое утро и понимать, что у тебя сегодня новая жизнь…

Кто бы что ни рассказывал на новомодных марафонах «самопрокачки», мы живем повседневностью. Совершая массу действий, не всегда приятных, в ожидании выходных, праздника, отпуска, чуда (нужное подчеркнуть). Мы откладываем встречу с другом, потому что пробки и снегопад. Мы не покупаем билет на спектакль актера-легенды, потому что вечером после работы нет сил, а в выходные много других дел, да успеем еще. Мы мало спим и много работаем, потому что копим средства и настраиваемся на отпуск. А потом вдруг оказывается, что самолеты не летают, театры закрыты, а друг скоропостижно скончался.

То, что произошло в 2020-м, можно воспринимать по-разному. Удивляться, злиться, бояться, отрицать, хорохориться, подчиняться. Каждый реагирует в меру своей подготовленности. Но одно у всех общее. Это серьезный стимул начать относиться к жизни как к подарку. И проживать каждый день как благословение. И находить в нем маленькие радости, даже если их на первый взгляд там нет. Новая жизнь здесь и сейчас. Потому что вся та жизнь, в ожидании которой мы живем, может и не наступить.

Солнечный мальчик

Весна наступила неожиданно. То есть, конечно, еще начиная с февраля лелеялась надежда, что серое низкое небо, холод и сопровождаемая ими ежегодная затяжная зимняя депрессия закончатся с наступлением весны. Но пришел март, и ничего не произошло. Потом пришел апрель и тоже обманул ожидания. Первого мая вообще выпал снег. Правда, второго растаял, но успел до того испугать почки и бутоны, что они от беспардонного негостеприимства скукожились и попрятались, дожидаясь своего следующего шанса на весну.

Весна неожиданно наступила в Питере, куда мы приехали на один день. Последний «Сапсан» из Москвы, ночь в отеле, ранний подъем и запись на ПЭТ-КТ. Водитель такси, вежливо улыбавшийся при встрече балагур, как-то сразу подсобрался, стал серьезным. Он знал этот адрес и знал, зачем туда приезжают люди. Высаживая из машины, оставил свой телефон, шумно выдохнул и с необъяснимой надеждой в голосе заверил, что все будет хорошо.

Снаружи здание выглядело так, словно пережило не только Великую Отечественную, но и Ледовое побоище. Внутри обстановка была посовременней, из шестидесятых. Комната ожидания с традиционно неудобными облезлыми стульями, немытым с зимы окном и обязательным фикусом была заполнена людьми, объединенными заговором молчания. Это в обычной поликлинике люди в очереди взахлеб рассказывают о своих болячках. А здесь все говорили о чем угодно, но не о себе. Скорее, даже не говорили, а обменивались короткими малозначащими фразами и долгими многозначительными взглядами.

Напряженность усилилась, когда пухленькая, «кровь с молоком» медсестра бодрым голосом в дверях сообщила, что аппарат не работает, когда заработает – неизвестно, потому что техники еще не приступили к осмотру.

Неизвестность страшит. А откладываемая на неопределенный срок неизвестность страшит необъятно. На страх перед результатом обследования накладываются обыденные переживания не успеть на поезд и потерять билеты. И это срабатывает как курок, открытый шлюз, через который хлынула волна долго сдерживаемой несправедливой боли. Казалось, воздух вибрировал и заражал паническими мыслями.

А потом появился солнечный мальчик. У него было неожиданно историческое имя Рэм и классическая старорежимная бабушка в сопровождении. Почти сразу выяснилось, что это прабабушка. Что у мальчика есть бабушки, мама с папой и здоровый младший брат, которого они родили взамен Рэма. Он подходил к каждому, здоровался, представлялся и заводил разговор, словно светскую беседу в английской гостиной. Рэму было шесть лет, и я сразу в него влюбилась. Безоговорочно. Он был таким мужчиной, о котором я мечтала. Ну или должен был стать таким лет через двадцать. Море обаяния, чувство юмора и такта, грамотная речь, самоирония и способность растопить любое скованное холодным страхом сердце. И вот уже напряженные мама с дочкой расслабленно улыбаются, и пропадающие билеты на поезд временно забыты, а полубандитского вида суровый парень рассказывает о своей жизни и работе в Люберцах, и рот у него до ушей.

Прабабушка суетится, достает какие-то пакетики с травами, размешивает в воде из принесенного с собой термоса и предлагает Рэму. Он, не прерывая разговора, на секунду сморщившись, выпивает эту микстуру и продолжает «интервьюировать» собравшихся.

Я до сих пор жалею, что у меня не было диктофона и я не сообразила делать записи. Эти короткие и спрессованные невыдуманные истории людей были об их жизни без болезни, словно на эти несколько часов ожидания она отступила за стены комнаты, в которой царил Рэм. Прабабушка периодически вздыхала и просила его не приставать к людям, а он, вздыхая в ответ, сетовал на свою «неугомонность», с которой ничего не может поделать.

Мы просидели долго в ожидании починки аппарата. Я успела сводить Рэма в больничный буфет, где мой «кавалер» по секрету рассказал, что ему нельзя конфеты и мороженое, хотя он их любит. Но еще больше он любит бабушку, поэтому не будет ее огорчать нарушением запрета.

Когда мы вернулись, оказалось, что аппарат починили, и очередь стала редеть. Прабабушка Рэма засуетилась и прошептала мне: «Вы знаете, мне 87 лет. Я живу только потому, что за Рэмом некому ухаживать. Его родители устали надеяться и родили еще одного ребенка. А я с ним. Пока».

Я оставила ей все свои телефоны, я просила ее связаться со мной после обследования, я обещала, что приеду в гости к Рэму к ним на Сиреневый бульвар и мы погуляем среди кустов расцветающей весной сирени. Но она не позвонила. У Рэма не было шанса на новую весну.

Уберечь любимых

В моей жизни был период, когда я жила за городом. Это было не очень удобно. В день я проезжала минимум сто пятьдесят километров. Можно было оставаться в городе, но, даже освободившись от дел около одиннадцати вечера, я все равно садилась за руль и ехала домой. Там, дома, меня всегда ждали родители, неважно, как поздно я возвращалась, они меня ждали. Однажды, не в столь поздний час, на дороге я случайно догнала папину машину, и мы ехали домой уже друг за другом. На последнем участке папа, включив поворотник, начал обгонять фуру, но, как водится, некоторые дальнобойщики не любят уступать. Этот был из таких. Он увеличил скорость и вынудил папу уйти на встречку, практически подтолкнув в аварийную ситуацию. Папа чудом вырулил, а я в эти мгновения пережила калейдоскоп эмоций, финальной из которых был гнев. Я была готова разорвать этого водителя и даже попыталась бессознательно его догнать и подрезать. К счастью, разум возобладал. Мы благополучно добрались до дома. Папа пошутил над произошедшим инцидентом. Мы с ним вместе посмеялись. А про себя я подумала, что в тот миг была готова пожертвовать собой, только бы уберечь от беды того, кого люблю.

Честно говоря, я не понимаю другой любви, кроме самопожертвования. Конечно, в жизни любовь проявляется столькими сторонами, гранями, оттенками, что порой может показаться: вся наша жизнь – это любовь. Я сама об этом часто говорю. Но, положа руку на сердце, я не могу согласиться, что любовь дающая и любовь берущая – это одно и то же. Истинная любовь – в принятии, в готовности взять на себя часть жизни другого человека. Идеально, когда это взаимно. Хотя такое крайне редко встречается.

В реальной жизни проявления любви выстраиваются в незримую и нестройную иерархию. Интерес, расчет, симпатия, возбуждение, привычка, страсть, страх, зависимость, доминирование, поглощение, растворение, вера… На каждую из этих граней любви я могу вспомнить историю из своей или чужой жизни. Каждая из них – это робкий шаг к познанию, на что способна человеческая душа. Возможно, эти проявления любви – что-то вроде тренировки, репетиции. Даже если ты сам в ней не участвуешь. Еще с раннего детства я наблюдала много разных отношений, называемых любовью. Часть из них были суррогатными, другие – искренними. Для меня эти наблюдения складывались во внутреннюю копилку и научили очень тонко чувствовать фальшь. И не осуждать ее.

Фальшивая любовь, как и неверная нота в мелодии, не от злого умысла, а от неспособности сыграть чисто, умело, талантливо. Как музыкальные способности, так и умение любить развивается от некой данности при рождении. То, как человек распорядится подаренным талантом, зависит от столь многих случайностей, причудливых событий и разных встретившихся в жизни людей, что удивительно, как люди вообще умудряются сохранить и приумножить этот талант. Возможно, энергия любви настолько мощная, что способна прорываться сквозь железобетонные наслоения огорчений, боли, разочарований, предательств и равнодушия. А может, наоборот, она не отчаянно прорывается, а беззаветно защищает от всех этих напастей? У меня нет ответа на этот вопрос. Любовь была до нас и будет после нас.

Унесенные шансом

Помните ли вы состояние первой влюбленности? Когда смутный объект желания просачивается под кожу, проникает в клетки мозга, пробирается в печенку? Даже на расстоянии этот человек видится в каждом прохожем, слышится в каждом смехе, навязчиво возвращается в мысли. Нечто сходное не отпускало меня весь последний месяц. Только это был не человек, а идея.

Эпизод первый. Большой театр.

В соседней ложе они сидели ко мне спиной, и поначалу я вежливо старалась не вслушиваться в их разговор. Первая в темном свитере и с неаккуратным хвостиком. Вторая, существенно старше, в элегантном «заслуженном» пиджаке с брошью на левом лацкане. Дочь читала маме либретто. Настолько громко, что я оставила свои попытки «погуглить» краткое содержание и стала вслушиваться. Голос ее звучал воодушевленно, она повторяла неясные пассажи и даже пыталась комментировать замысловатый сюжет Вольтера. Мать приглушенно задавала вопросы, и на какой-то краткий миг я им позавидовала. Уже шесть лет как у меня нет ни единого шанса пригласить мою маму в театр… Размышления прервал третий звонок, и дочь засобиралась. Оказалось, что им удалось купить билеты в двух разных ложах, практически на противоположных сторонах зрительного зала. Приобняв и поцеловав маму, она ушла. Погас свет, поднялся занавес, и я на некоторое время забыла о них.

Прямо скажем, спектакль был специфический, не лучший в репертуаре Большого, и я откровенно скучала. В антракте, как только умолкли аплодисменты и я всерьез подумывала уходить, в соседней ложе снова появилась дочь, и что-то заставило меня остаться и досмотреть мой личный спектакль. Мама была явно недовольна. Дочь оправдывалась. Маме не нравился стул, не нравилась музыка, не нравилось еще что-то, что невозможно было разобрать в какофонии звуков настраиваемых инструментов. В какой-то момент виновато понурившаяся дочь вдруг пошла в наступление: «Ну почему ты всегда недовольна? Все тебе не так! Посмотри, какой у тебя телефон шикарный!» Мама сначала от неожиданности согласилась: «Да, хороший». Но через мгновение вернулась «в образ» и стала жаловаться, что когда ей звонят, то ничего не слышно.

И вообще, все плохо. Они еще немного попререкались, и дочь, значительно ссутулившись, ушла в свою ложу. Мать проводила ее растерянным взглядом и погрузилась в свои мысли. Возможно, в воспоминания, где ей лучше, чем с собственной заботящейся о ней дочерью.

Эти двое уже не вызывали у меня ни умиления, ни зависти, а только сочувствие.

У мамы с дочкой была редкая возможность насладиться обществом друг друга. У них был шанс порадоваться еще одному дню жизни вместе. Но они этого не сделали. Может быть, потому, что не умели? Не замечать то ценное, что совсем рядом, – в природе человека.

Эпизод второй. Поезд.

Сначала на свободное сиденье напротив плюхнулась сумка с характерным коричневым логотипом с буквами L и V. Потом в поле зрения попали черные сапоги-ботфорты на длинных стройных ногах. Их обладательница протащила «старшего брата» сумки в отсек с багажом и облегченно расположилась в кресле. До отхода «Сапсана» оставалось две минуты. Ее сосед, голубоглазый, бородатый, высоченный газпромовский командированный, наконец оторвавший взгляд от экрана гаджета, попросил ее поменяться местами с его коллегой, сидящим в одиноком кресле. Девушка кивнула, встала, и… он тут же пожалел о своей просьбе. Он увидел ее ноги. Все следующие четыре часа он предпринимал неуклюжие и всем заметные попытки с ней познакомиться. Девушка отстраненно улыбалась. Но и только. Стоя у нее над головой, долгие беседы вести невозможно. Пересадить обратно коллегу – нелепо. Так он и метался по салону, периодически вздыхая и бросая на нее заинтересованные взоры. На подъезде к Москве он предпринял отчаянную попытку узнать ее род занятий, чем вызвал всеобщий интерес. Весь вагон напряг слух. «Домохозяйка», – прозвучало в ответ, и я сильно пожалела, что не могу в этот момент увидеть выражение его лица. Он вернулся, сел напротив меня и сосредоточенно уставился в гаджет.

Что это было? Шанс завести новые отношения или вляпаться в них? Удалось бы ему заинтересовать ее за четыре часа беседы в соседних креслах, или через десять минут каждый из них предпочел экран своего телефона? Жили бы они долго и счастливо, или ее «домохозяин» быстро положил бы этому конец? Многовероятность придает шансу его остроту, держит в напряжении и всегда будит воображение. Каждый наш шаг, каждое действие, каждое слово переписывают сценарий. Какой? Ответ неизвестен.

Эпизод третий. Пушкин.

Моя приятельница живет на две страны. Три недели там, две недели тут. Там дети, тут работа, которую нельзя бросить. Периодически в ее приезды мы устраиваем театральные вылазки. Выбираем не спектакль, а удобную дату. В этот раз замахнулись на Александра нашего Пушкина и знакомого почти наизусть «Евгения Онегина». Нетленные строки, старая актерская школа и завораживающий блюз обеспечили нам непревзойденное культурное пиршество. Но, когда я самозабвенно аплодировала в финале, меня не покидало чувство досады. Почти все великие произведения – это история упущенных возможностей. То ли это литературная иллюстрация реальной жизни, то ли это внутренний код поведения, программирующий нас со страниц книг. «А счастье было так возможно, так близко», – словно эхо сквозь века вторится и слышится во многих воспоминаниях и разговорах.

Шанс быть счастливым чаще всего распознается после его потери. Возможность избежать ошибок раскрывается только после их совершения. Каждое поколение пишет свою историю, но она оказывается удивительным образом похожей на предшественников. Может ли быть по-другому? Может ли жизнь состоять из просто хороших и очень хороших шансов? А может быть, она такая и есть, и мы просто не видим…

Высший смысл жизни

в ее осмысленности