Читать книгу "50 и один шаг назад"

Ник замолкает, а по моей щеке всё же скатывается слеза, я смахиваю её, представляя себе его слова так ярко и красочно. Грудь сдавливает от боли, его прошлой боли и я даже не могу представить, что чувствует он.

– И меня ты хотел придушить тогда? – Шёпотом спрашиваю я.

– Да. Очень. Я готов был наброситься на тебя, сотворить с тобой чудовищные вещи, о которых сейчас думать не могу, – с отвращением отвечает он.

– Но ты уехал… уехал и бросил меня там, а потом вернулся. Почему? – Недоуменно хмурюсь я.

– Знаешь, в чём твоё отличие от всех девушек, с которыми это случалось? – Ник поворачивается ко мне, а я отрицательно мотаю головой.

– Ты сделала это не нарочно. Ты не хотела этого, ты была под влиянием новых эмоций, сильных эмоций и адреналина. Такого же, какой испытываю я после окончания сессии. Ты не требовала у меня поцелуев, ты приняла это. И я уехал, потому что… я не знаю, что помогло мне уехать. Но не бил грушу тогда, как сказал. Бил себя. Я пытался понять, что происходит. Зачем ты так поступила. И меня озарило. Сравнил тебя с ними. Никакой мольбы, никаких условий, никакого соблазнения. Я приехал. Я хотел тебя. С той минуты захотел так сильно поблагодарить тебя за понимание, что расписал весь вечер и ночь. Я первый раз встретил такую как ты. Чужую и глубокую. Всё пошло с тобой снова наперекосяк, но ты вернулась. Ты удивила меня снова, крошка. Ты пришла ко мне, требуя продолжения. Не умоляя меня, а именно требуя. Не знаю, как можно объяснить облегчение, потому что я испытал его. Ты другая, в тот момент я понял, что ты не похожа ни на кого. И я могу… могу первый раз в жизни попробовать довериться.

– Но я просила тебя о поцелуях, я даже… даже целовала тебя.

– Ты предлагала, и я мог отказаться. Но я не мог, меня заинтересовало это, – он качает головой и тяжело вздыхает.

– Это было больно?

– Это было странно, но боль… они не вернулись, понимаешь? Я думал, что вернутся, я ждал их, но не было. И это похоже на головоломку, которую ты должен решить, потому что приз тебя не привлекал никогда так, как в тот момент. Я сам решился попробовать снова, чтобы проверить. И ничего. Просто ничего, кроме тепла. Но дальше мне идти было сложно, ведь становилось всё запутанней. Ты стала мне ближе, и я больше не решился рисковать. Я боюсь навредить тебе, Мишель. Знаю, что в сессии… когда ты стояла там и ожидала удара, осознавал, что это иное, нежели если я ударю тебя во сне и, не дай бог, убью. А я сильный, крошка, я очень сильный. А ты физически слабая, и я не хочу… если и причиню тебе когда-то то, что станет с моей жизнью? Значит, сдался и больше не стою тебя, Мишель.

– И всё же я не понимаю, – шепчу я.

– Чего?

– Ты признаешься сейчас в том, что был на сессии, потом говоришь об облегчении и нежелании туда идти. Далее, рассказываешь, что твоя фобия с поцелуями это непросто так, а намного глубже. Ты доверяешь мне, но недостаточно. Всё хорошо и прекрасно, на первый взгляд. Но ты вновь предостерегаешь о том, что уйдёшь. Зачем? Вот этого я не понимаю? Зачем ты постоянно пугаешь меня этим? – Поднимая голову, вглядываюсь в его глаза, в которых полыхает необъяснимое чувство страха, что я обнимаю себя руками, ожидая услышать ужасную правду про наши отношения. Вот чего я боялась весь день. Правды, которая должна была открыться сегодня. Вот к чему готовилась моя душа, к противостоянию против него и за любовь.

– Я не пугаю тебя, я привык расставлять рамки. И мы договорились что…

– Нет, ты не об этом подумал. Ты хотел ответить не так. Бережёшь мои чувства, Ник? Уже не стоит, потому что между нами или всё, или ничего. Такой смысл жизни, и я хочу услышать то, что ты на самом деле чувствуешь. Причины, – перебиваю его, а внутри вскипает злость, что так и не понял, насколько я готова отдать ему всю себя. Или же просто не захотел увидеть и понять. Обида, очень сильная обида на него за это нежелание наполняет всю меня, и я опускаю руки, впиваясь ногтями в подушечки ладоней.

Он отворачивается, сдвигая брови. Его дыхание сбивается, а грудь поднимается чаще. Но я уверенно поднимаю подбородок, ожидая честности, раз он заговорил о ней.

– И, если уж на то пошло, Николас, то твою фобию можно победить. Нужен только подходящий человек, который будет для тебя намного важнее, чем прошлое. Ты живёшь им. Живёшь той болью и питаешься этой ненавистью. Она съест тебя заживо, но я не хочу на это смотреть. Пока ты сам не отпустишь это. Пока ты сам не простишь отца за то, что он был вот таким моральным и эмоциональным ублюдком, ничего у тебя не выйдет. Да, всё, что ты пережил один большой кошмар. Но когда придёт время для будущего, Николас? Когда ты сможешь перестать останавливать себя и окунуться в омут, не опасаясь ничего? Но ты сам… ты не хочешь, вот в чём причина. Ты не меня предостерегаешь, а самого себя, уже готовясь к уходу в тот момент, когда почувствуешь, что я стала частью тебя намного больше, чем ты думал. Тебе хорошо со мной, и мне прекрасно, даже не могу подобрать слов для описания той, кем я чувствую себя рядом с тобой. Я не встречала в жизни такого сильного и удивительного человека, как ты. Но ты это потеряешь, если не простишь своё прошлое. Оно осталось там, как ты этого не можешь понять? Но ты как безумец цепляешься за него, вытаскиваешь его, лелеешь его и живёшь им. Никогда ты не забудешь, я это понимаю, но отпустить и не держаться за него ты можешь. И поэтому ты постоянно говоришь мне о своём уходе. Ты почувствуешь скуку рядом со мной, потому что больше не будет тех эмоций, не будет злости и агрессии. Тебе нравится она, признай это. Она твоя единственная любовь, твоё сердце полностью в её власти. И никто, ничто не изменит этого, кроме тебя, – продолжаю я, чувствуя, как поток слов, а параллельно слёз из-за того, что я попадаю в яблочко по виду напряжённого Ника, приносит опустошённость внутри и отчаяние.

– Ты не понимаешь, что несёшь, Мишель! Тебе не стоило пить грёбаное вино! – Повышает он голос, медленно поворачиваясь ко мне. – Простить? С ума сошла?! Никогда в жизни не прощу этого ублюдка! Если бы он не сдох, то я бы молился о его смерти! Я бы всё сделал, чтобы он отправился в землю! Всё, что в моей власти! И ты не имеешь права вот так раскладывать мои чувства, которые даже себе вообразить не можешь! Хочу этого? Уверена? Тогда я с радостью поменяюсь с тобой местами, чтобы ты поняла, каково это так жить. Думаешь, я не хочу прийти домой и увидеть семью? Думаешь…

– Нет, ты не хочешь, – перебиваю я его, отступая, пока он идёт на меня, сжимая кулаки. – Если бы ты хотел, то ты бы это сделал. И у меня есть пример. Ты хотел быть богатым, так обернись и посмотри. Ты добился этого, у тебя получилось. Ты миллиардер, даже больше. Ты мультимиллиардер. А вот контролировать своё прошлое ты не хочешь, как и отношение к нему, тебе так удобно. Просто удобно! Ты играешь во всё это! Играешь в плохого парня, да и только! Я не верю в то, что ты не можешь прекратить свои мучения, если это правда. Только вот и это ложь, Николас! Эта самая отвратительная ложь, и ты сам себе врёшь. Тебе никто не нужен, даже я. Тебе пока скучно, а тут я, с новыми проблемами, которые подпитывают твою злость. Но я не могу так больше, я тоже устала от этого. И я хочу тебя. Хочу настоящего тебя, в руках которого я могу заснуть. Руки которого снимают с меня прошлое, и выбрасывают его за пределы моей жизни. Я хочу быть рядом с тобой, вот таким, Николас. И я согласна, секс прекрасен у нас, как и твои замашки доминанта. Мне нравится, но я не буду довольствоваться малым. Я хочу всё. Всего тебя, Николас. Всего! Моего! Родного и моего! Неужели, не видишь? Неужели, совсем не чувствуешь, насколько я готова быть с тобой? Я готова отдать тебе всё, что во мне, лишь бы сейчас ты прекратил противиться правде.

Упираюсь спиной в стул, до которого мы дошли и останавливаюсь, быстро дыша, смотрю в глаза прижавшего меня Ника. Я собрала всю волю, всю силу, что была во мне, чтобы открыть ему свои чувства, и не смогла. Ненависть, читающаяся в глубине его взгляда, остановила меня, охладила меня и лишила спокойствия. Но я не собираюсь отступать, не собираюсь отдавать его кому-то, потому что он мой. Это мои плоды, и я стану той, кто завоюет право целовать его. Только я и никак иначе.

Мы стоим так, словно два врага, напротив друг друга. Наше дыхание шумное, вырывается, как у драконов. Ни один из нас не готов признать поражения, и этот адреналин подхлёстывает продолжать давить, выгнать из его души мрак любым способом.

– Уходи. Лучше уходи сейчас, Мишель. Скройся с моих глаз, – цедит он.

– Ни черта. Я никуда не уйду. Хочешь ударить? Давай, ударь меня. Ты же разозлился не на мои слова, а на то, что я права. И я не сделаю ни шага отсюда, пока ты не признаешь это, – категорично заявляю я, и он делает последний шаг, уже плотно прижимая меня к столу, издавшему скрипучий звук.

Уже верю, что он меня ударит. Схватит сейчас за горло и просто разорвёт. Безумство его взгляда остужает меня, подбрасывая резко куда-то вверх и с силой швыряя об землю. И я моргаю, теперь страх, который я познала с ним, просыпается во мне, моля о спасении. Ник расставляет руки, хватаясь за спинку стула, отрезая мне пути для бегства. Я сглатываю от напряжения и потрескивающей атмосферы между нами. В его тёмных зрачках полыхает свечение огня камина позади нас, и с моих губ срывается судорожный вздох, я закусываю внутреннюю часть щеки, только бы не расплакаться, а держаться.

– Я никогда не прощаю людей, если они предали меня. Я никогда не прощаю людей, причинивших мне боль и принёсших моей семье страдания, – от звука его голоса, пропитанного тихой, но такой сильной злостью, я вздрагиваю, но не отвожу глаз от его лица. – Если человек сделал это единожды, то это повторится. Это наркотик. Это болезнь. Неизлечимая болезнь, которой заражено больше половины человечества. За ударом всегда следует удар, и он будет ещё глубже, чем раньше. За предательством, ещё отвратительнее предательство. Наркотики вызывают привыкание, и наслаждение ими угасает. И чтобы этого не произошло, наказания и удары усиливаются, извращаются и становятся бесчеловечными. Это не прощается. И ты не имеешь права обвинять меня в том, что я не желаю прощать его за то, что он сделал с моей матерью и сестрой.

– Но с ними всё хорошо, я видела это. Только ты страдаешь. Только один ты мучаешься, – тихо произношу я. Ник на секунду закрывает глаза, сжимая руками спинку стула, а я слышу ответ дерева на его силу.

– Нет, я мучаюсь только с тобой. Ты стала для меня мучением. С тобой я начал вспоминать это. Ты вытягиваешь из меня прошлое, и ещё смеешь обвинять меня в том, что я это не отпускаю. Ты хочешь знать всё, ты лезешь в мою душу, а я предостерегал тебя этого не делать. Поэтому здесь ни один я виноват, что я купаюсь в этой боли. Ты стала для меня символом. Ты стала той, кто намеренно вдавливает меня туда, зарывает с головой. Но я сам позволил, и я не получил поддержки от тебя, какую ожидал. Я получил помои, которые ты бросила в меня.

– Что ты говоришь? – Ужасаюсь я его словам.

– Правду, которую ты начала. Я весь состою из ненависти и агрессии. Ты считаешь, что я не пытался? Ты хоть понимаешь, в чём меня обвиняешь? Если бы мне было по хрен на это всё, я бы не приехал вчера. Но я был, я был рядом с тобой. Я был в ту ночь рядом с тобой. Я всегда рядом с тобой, а тебя нет. Ты только умеешь, что заставлять меня отдавать тебе свои эмоции. Но они закончились. У меня их больше нет.

– В том-то и дело, что ты был. А где ты сейчас? Почему специально ранишь меня? Сам наносишь порезы изнутри и наслаждаешься ими. Ты решил признаться, и я приняла это всё. Но ты имеешь право высказывать своё мнение, а я нет. Так не пойдёт, Николас. Я тоже буду говорить, нравится тебе или нет. Но за что ты сейчас сознательно вынуждаешь меня испытывать страх? За то, что я сказала, как думаю и вижу всё это. Ты прав, мне никогда не понять того, что ты пережил. Но ты вырос, а твоя боль и ненависть осталась там. Так почему бы тебе не отпустить её? Не простить самого себя? Ты был маленьким, а сейчас ты волен делать то, что хочешь. Но сейчас ты, видимо, хочешь, чтобы я исчезла из твоей жизни, потому что позволила себе честность, которую ты так возносишь. И знаешь, я бы предпочла ничего не знать о том, что ты рассказал. Лучше находиться в неведении и видеть тебя, – я так сильно жмурюсь от боли внутри, от понимания происходящего, что горькие слёзы скатываются по щекам.

Раскрывая глаза, опускаю голову, и моя рука дотрагивается до его пальцев, раскрывая их, и отрывая от стула. Как только отпускаю это тепло из своих рук, так и душу покидает всё, что могло бы появиться, если бы он хотел.

– Я сдаюсь, больше не за что бороться, – тихо говоря, протискиваюсь между Ником и стулом.

– Ты уходишь? – Слышу в его голосе удивление, и слабо улыбаюсь этому. Ведь я желала услышать страх, что он потеряет меня. А в итоге всего лишь удивление моему пониманию и нежеланию больше продолжать это всё.

– Прости, что не понимаю, каково это – быть таким, как ты. Прости меня, что я переживаю за тебя больше чем за себя. Прости меня, что в твою жизнь со мной пришёл такой ураган. Прости меня, что я не смогла быть той, какую ты пытался сделать. Прости меня, что у меня больше нет сил бороться с тобой. Ни с кем-то иным, а с тобой. Демон – это ты сам. Сейчас я поняла это. Прости, – я оборачиваюсь к Нику, так и не двинувшимся с места, держась за стул одной рукой.

– Прости меня, что я не стала для тебя важным человеком, ради которого ты смог бы отпустить всё. Прости меня, что я недостаточно красочно показала тебе, какова жизнь без этого зла на самом деле. Прости меня, за всё прости. И спасибо за то, что ты появился ненадолго и пробыл рядом со мной. Но пришло время, уйти, чтобы понять, что ты хочешь сам от жизни. Пришло твоё время решать, куда ты будешь двигаться. Ведь я всё для себя решила, я выбрала тебя. Я осталась одна и выбрала тебя. Но тебе этого не надо. Поэтому я ухожу, чтобы дать тебе возможность разобраться в себе, если ты этого захочешь. Тебе требуется время, как и мне. Потому что всё стало критичным. Я думала, снова придумала, что у нас всё хорошо. Утро для нас всегда полно надежды, а как только наступают сумерки, а затем ночь, мы раним друг друга, потому что ты не решил, что тебе на самом деле важно. Для меня ты останешься самым лучшим, всем миром, который я с радостью бы узнавала. Но я устала навязываться тебе. Я чувствую, что тебе тяжело тянуть меня, как обузу тут. Я могу смириться со многим, но не с тем, что ты будешь отвергать любую мою помощь. Я хочу быть смыслом, а не болью. Я хочу быть ценностью, а не обменной валютой. Прости меня, что мне стало, мало того, что ты готов мне дать. Я хочу большего. Я хочу твоё сердце. Я хочу твою душу. Хочу твои улыбки, твою грусть, твою ярость, твои страхи, твою любовь.

Последнее слово я уже шепчу, словно уродую его, произнося сейчас и здесь.

Ник делает шаг ко мне, но я лишь мотаю головой, глубоко вздыхаю. Наши взгляды встречаются, но и опять ни капли страха, а всё та же злость.

– Наверное, ты права. Тебе лучше уйти. Я могу дать тебе ключ от квартиры…

– Нет! – Яростно вскрикивая, запускаю пальцы в волосы, сжимая голову руками от боли внутри. Так просто, такое простое согласие.

– А сейчас ты не смей мне предлагать этого, – я обвиняюще выставляю палец вперёд. – Нет. Всего хорошего, Николас Холд.

– До встречи, Мишель, – его слова тонут в шуме моей головы. И я, разворачиваясь, иду уверенно, и даже не предпринимая попытки бежать. Хотя я этого так хочу, убежать и спрятаться. Залечить рану, в которой сейчас поворачивается нож.

Чувствую спиной его прожигающий взгляд, лай раздаётся позади, и его голос, предостерегающий Шторма от просьб остаться, ведь его хозяин решил иначе.

Мои руки дрожат, пока глаза застилают слёзы. Подхватываю с пола куртку и рюкзак. Нажимаю на кнопку и, вытирая рукавом нос и лицо, не смею повернуться и броситься обратно. Как же больно. Боже, я не думала, что он так легко отпустит меня. Я думала… и вновь вот так мечты мои разбились, оставив в сердце осколки, которые будут продолжать впиваться в плоть.

Лифт пикает и двери раскрываются. Мой палец замирает, когда я слышу тихий голос за спиной.

– Я не создан для любви, Мишель. Прости меня за этот обман.

– Создан, для всего ты создан. Твоё желание всегда будет выше страхов, которые в тебе. Прости, что я не стала этим желанием.

Мой палец сильно нажимает на кнопку, моментально белея. Я не смею обернуться, даже тогда, когда еду вниз. Я чувствую Ника рядом, и закрываю рот от желания кричать, от давления в груди.

Но я сама это решила. Должна была это сделать, должна была дать право выбора и ему, как и он давал его мне. Он прав, я слишком давила на него и ему нужен воздух. Только в сравнении мы можем познать то, что ценно для нас. И я уверена в своей любви. Только вот, видимо, его любовь я всё же выдумала и приложила не всю свою силу, чтобы забрать его, вырвать из прошлого. У меня не получилось, вся моя бравада улетучилась, оставив в душе пустоту и усталость.

– Марк, привет, – стерев слёзы с глаз, говорю в трубку, когда после второго гудка мне ответил парень.

– Мишель, – радостно приветствует он меня. – У тебя что-то случилось?

– Я могу приехать к тебе? Я не хочу сейчас говорить с Сарой, объясняться с кем-то, мне просто нужна тишина и возможность остаться одной. Но и домой я не могу…

– Конечно, Мишель. Конечно, я сейчас пришлю тебе свой адрес. Встречу тебя внизу. Не волнуйся, я никому не скажу, что ты у меня. Ты сможешь здесь отдохнуть и остаться хоть на год.

– Спасибо, Марк, – шепча, отключаю звонок.

Вот и пришло то время, когда пойму, насколько любовь бывает безответной и безучастной с одной стороны. Чувствую, как остро реагирует сердце, и это ещё ужаснее. Я знаю, что это не конец. Знаю, что скоро увижу его, но вот что будет с нами, не могу предугадать. Но пока мне необходима передышка, необходимо собрать воедино все мысли и возможно, проклинать себя за такую эмоциональность.

Тучи сгущаются над городом, а я смотрю на них их окна машины, выехав с парковки комплекса. Погода всегда понимает меня лучше других. И сейчас она насыщается дождём, чтобы смыть с земли все последние шаги, которые я на ней оставила.

Четырнадцатый шаг

– Доброе утро, – приветствуя, Марк ставит на небольшой круглый стол омлет с помидорами, а рядом чашку с кофе.

– Доброе, – выдавливая из себя улыбку, сажусь на стул.

– Нормально спала? Я предлагал тебе лечь на кровати, сам бы на диване, – несколько скованно произносит он, опускаясь напротив меня.

– Нет, всё хорошо. И я всё равно не спала, не могла заснуть. Спасибо, что приютил. Сегодня попрошусь к Саре, – отвечаю я, чувствуя, что мои глаза горят от слёз, выплаканных этой ночью.

– Ты можешь остаться у меня. Правда. Ты тихая, отличный молчаливый собеседник, так я не буду чувствовать себя психом, болтающим сам с собой. У меня даже одежда есть. Сейчас, – он резко подскакивает и несётся в спальню.

Только качая головой, беру в руки чашку и отпиваю терпкий кофе.

Мне пришлось отпустить его. Ни черта не пришлось, вру сама себе. Корю себя за слова, сказанные вчера. А ещё больше за любовь и надежду, которые до сих пор живут во мне. И обида, эта дрянь поселилась внутри и не отпускает меня. Просто крепко вцепилась в душу, терзая её, пропитывая воспоминаниями лица Ника, и лёгкостью его решения. Значит, всё было впустую? Все слова, все слёзы, вся боль, всё было ненужным для него? Но как? Как такое может быть? Я не понимаю, просто в голове не укладывается, что ему всё равно на это.

– Вот, – на стол падает три пакета с одеждой, и я едва успеваю отодвинуть тарелку, чтобы сохранить завтрак.

– Это…

– Это я купил для Камилл. Думал, что она приедет ко мне. Я позвонил ей на днях, она обещала подумать, и я как идиот купил это для неё. Надеялся. У вас похожее телосложение, только у неё… ну это… грудь меньше. Но думаю, ты что-нибудь найдёшь, – щёки Марка вспыхивают розовым, и он опускает голову, хватая чашку и делая большой глоток, тут же отплёвываясь.

– Чёрт, – он хватает стакан, наливая туда воду, и залпом выпивает, пока я с тихим смехом смотрю на него.

– Спасибо тебе, но оставь. Вдруг она передумает, – говорю я.

– Вряд ли, – пожимает он плечами. – Она не отвечает, забросила меня в чёрный список. Это конец.

– Марк, дай ей время, и себе разреши пожить спокойно, – я вновь делаю глоток, наслаждаясь, как просыпается изнурённое тело.

– Нет! Хватит с меня. Я как болван, наговорил ей про любовь, семью. Да я никогда не чувствовал себя так, как сейчас. Просто дебил, – фыркает он.

– Если это любовь, она поймёт это только в разлуке. Только при сравнении жизни до и после твоего отъезда. И если она вернётся… неважно, через неделю, месяц, даже года. И ты будешь свободен, настоящие чувства вернутся, они не забываются, то прости её и прими. А сейчас у тебя один вариант – отвлечься, – убедительно произношу я, и он поднимает голову прищуриваясь.

– Я уже отвлёкся, да так отвлёкся, что тебе досталось, – мрачно отвечает он, плюхаясь на стул.

– Ты был не виноват. Это моё дело, забудь. И со мной уже всё хорошо, – заверяю я его.

– Это я оставлю без комментариев, – хмыкает он. – А ты? Что будешь делать ты? И где он?

– Не знаю, – шепчу я, качая головой. – Понятия не имею, что сейчас делает и думает он. И я тоже взяла тайм-аут. Он нужен мне, чтобы расставить все мысли в голове, подумать…

– Поплакать и снова вернуться к нему. Не надоело? – Добавляет он, делая жест в воздухе рукой, означающий «знаю, знаю, проходили».

– Я не знаю, Марк. Просто не знаю. Всё было хорошо, но что-то пошло не так. Я слишком напористо, слишком… наверное, обидела его своими словами, полезла не туда…

– Мишель, да брось. Слишком ты дура. А он что, старичок-одуванчик, обиделся и рассыпался? Он даже не удержал тебя, даже не попытался.

– Господи, прекрати давить на больную мозоль! – Возмущённо говорю я, вставая. – Мне и так тошно, не делай ещё отвратительней этот день. Думаешь, мне это приятно? Ни хрена! Я тоже устала от всего. Я хочу тоже спокойствия, но пока оно не дано нам. Пока я не готова к нему. Я не знаю его, и вряд ли мне удастся узнать о нём в ближайшее время. Я не знаю, что я буду делать. Я не знаю, где я буду жить. Хоть наличность есть, уже спасибо за мою предусмотрительность. Я не знаю, чего ждать от этого дня и боюсь загадывать. Потому что я вечно ошибаюсь, достало уже. Я лелею надежды, а они рушатся моментально. Я мечтаю, и это тоже летит к чертям. Я ничего не хочу, кроме как, немного тишины и… просто тишины от всего. У меня везде проблемы, ничего не умею, не научилась сохранять в своих руках. У меня нет семьи, нет его, а я уже скучаю. Мне больно, внутри больно так громко, что это оглушает меня, и я не могу дышать. Думаешь, я хочу этого? Нет, я просто оступилась, сделала неверный шаг, но его не изменить. Мне остаётся только ждать. Верить в то, что я не сошла с ума и не придумала его чувства к себе. А если же я его больше не увижу, то я не знаю… не хочу думать. Не могу даже позволить себе идти в этом ходе мыслей.

Перевожу дыхание от своей пылкой речи, и устало смотрю на парня, шокированного моим выпадом.

– Прости, я переживаю за тебя. И хочу, чтобы у тебя всё получилось. Правда, хочу, Мишель, – говорит Марк, вставая со стула и подходя ко мне. – Хочешь, обнимашки? Амалии всегда помогает.

Он расставляет руки, а я смеюсь сейчас искренне и, кивая, падаю в его объятья.

– Всё будет хорошо в любом случае, детка. Это вот такая дрянная жизнь у нас, любить не тех, кого мы достойны. Но поверь, я видел то, что он чувствует. И я видел любовь к тебе, правда, какую-то странную. Но любовь. Наверное, правильно, всегда нужно время, чтобы успокоиться, пережить кризис и вернуться с новыми силами и мыслями. И он уже понял, как плохо без тебя, только вот мы, мужские отродья, тупые и гордые. Мы боимся всего этого, как медведи в свете фар. Время самое сложное, и это надо принять, – говорит он, поглаживая меня по спине, затем целуя в висок. – Ты замечательная, умная и сильная девушка, Мишель. И когда-нибудь, когда я остыну от Камилл, я обещаю приударить за тобой, если этот остолоп не поймёт, какое чудо он теряет.

Поднимаю голову с его плеча, а глаза от этих слов поддержки наполняются слезами. Вот это я хотела услышать от мамы, от своей семьи. Что вопреки всему мы живём и двигаемся дальше, и что будет, то будет, и я справлюсь.

– Спасибо тебе, – я целую его в щёку и отстраняюсь. – Спасибо за всё.

– Какие планы? У меня нудная работа, хотя мне нравится. Сидишь, растишь пузо и печатаешь, мечта, а не работа, – улыбается он.

– Да всё нормально с твоим телом. Хочу заехать к отцу, узнать, как он чувствует себя. Затем поеду на занятия, а дальше… – вздыхая, провожу рукой по волосам.

– А дальше я всегда здесь и с радостью предоставлю свою жилплощадь и плечо-платочек для тебя, – нежно предлагает Марк, и я не могу не улыбнуться его доброте.

– Спасибо, я подумаю. Но сегодня хочу девчачью компанию, может быть, пойдём в бар, и я напьюсь, – пожимаю плечами.

– Вот разве честно? Раз я не девочка, то со мной нельзя в бар? Я даже угощу тебя, потом подержу волосы, пока тебя будет рвать. А потом, может быть, если сам не облюю всё вокруг, даже воды поставлю на пол, – наигранно обиженно говорит он.

– Марк, да ну тебя, – смеясь, я разворачиваюсь и иду к двери, где лежит мой рюкзак.

– Но я на связи, захлопни просто дверь, – кричит он мне в спину.

– О’кей, до встречи, – бросаю я через плечо и подхватываю свои вещи, делая так, как он сказал.

Как только за мной закрывается дверь, то всё лёгкое настроение, которое появляется рядом с Марком, моментально спадает, и меня бросает в яму страха и нежелания даже двигаться. Но я делаю шаг, а затем ещё. И ведь душа должна была немного успокоиться, всё уже случилось, на что намекала моя интуиция. Но нет… грудь продолжает неприятно давить, и я уже опасаюсь, что у меня что-то с сердцем, какой-то диагноз. Неприятно. И я кривлюсь от своих ощущений, забираясь в машину.

Очень сложно жить в неведении, ждать чуда и верить в него. И сложность состоит в том, что ты с точностью можешь сказать, что этот мужчина для тебя намного важнее, чем кто-либо. Всё что с ним связано для тебя проходит острее и болезненнее. Ничего и никто этого не изменит, так будет всегда. Мне не требуется разлука, чтобы понять свои чувства. Ещё вчера меня изнутри скрутила тугая верёвка из тоски и желания вернуться самой. И я даже встала, собрала рюкзак, но потом поняла, что не держу своё слово. Ник всегда давал мне выбор: уйти или остаться. И я была свободна в своих действиях, только вот когда даёшь свободу мужчине, которого ты любишь всем сердцем, и от которого будет стонать душа, ты узнаёшь, что означает отчаяние. Почему всегда так бывает: женщины намного глубже переносят разлуку, чем мужчины? Потому что последние не умеют любить? Или же любили слишком часто? Нет. Они просто скрывают от самих себя правду, которая лежит на поверхности. Они все садисты, наслаждающиеся нашими мучениями. Или же мазохисты душевные, терзающие себя изнутри и не понимающие, что есть счастье. И это больнее всего, что мы, женщины, будем дарить им эти чувства, потому что иначе мы не умеем любить.

Заглушаю мотор у госпиталя, не понимая, зачем, вообще, сюда приехала? Ведь уже решила, что я тут лишняя. Только вот ещё вчера я не знала, что лишняя везде.

Скатываюсь с водительского кресла, неуверенно блокируя машину, и плетусь к главному входу. Когда я стала так зависима от мужчин? Если нет Ника, то мне нужен отец. И я не понимаю, почему это происходит со мной. Я нуждаюсь в совете, в чётком указании дороги, потому что сама ни черта больше не вижу впереди, кроме густого и непроглядного тумана. Мне нужен координатор, мне нужен Ник. С ним я могу многое, а без него ничего не представляю.

Мне выдают халат и бахилы, и я прохожу по знакомому белому коридору, останавливаясь у палаты. Оттуда доносится приглушённый звук новостного канала, и я делаю шаг назад. Зачем я приехала? Зачем? Не могу понять себя, но мной ведёт кто-то. Моя рука ложится на ручку двери и опускает её вниз с характерным щелчком.

Я на секунду замираю, собираясь с силами или же не давая себе бежать, как трусихе, и вхожу в палату.

Отец поднимает голову с подушки, удивлённо смотря на меня, как и я на него. По нему видно, что все эти капельницы, трубки в его теле истощили его. Под глазами залегли тёмные круги, а глаза потеряли жизненный цвет, кожа приобрела неприятный желтоватый оттенок, а лицо отекло.

– Мишель, – потрескавшимися губами шепчет он.

– Здравствуй, папа. Я пришла, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь? – Сглотнув, спрашиваю, продолжая стоять у двери и не имея сил сделать шаг к нему.

– Отвратительно, словно в меня не вливают витамины, а выкачивают жизнь, – он приподнимает уголок губ, и я усмехаюсь от его фразы.

– Хорошо… наверное, так и должно быть, – говоря, перевожу взгляд на окно, за которым всё так серо, как и в палате.

– Доченька, подойди ко мне, присядь. Я думаю, что должен объясниться. Я…

– Нет, не хочу этого слушать. Нет, – перебиваю его, резко разворачиваясь и хватаясь за ручку, чтобы сбежать. Дура, не надо было ехать сюда.

– Почему ты не дашь и мне шанс объяснить причины своего поведения? Почему он стал для тебя таким драгоценным, и ты готова прощать только его, а другие перестали быть для тебя людьми? – Слышу полный горечи голос отца, и это останавливает меня.

– Потому что вы все были против него, – шепчу я.

– Да, против него, дорогая, но не против тебя. Когда у меня случился приступ, первое о чём я подумал, что умираю. А второе, что оставляю тебя одну. Одну с ним, и у меня не хватило времени найти для тебя хорошего мужчину, который будет всегда защищать тебя. Я не успел, и мне стало страшно, хотелось бороться, лишь бы ещё немного дали времени, чтобы я всё сделал. Мишель, я прошу тебя, поговори со мной, выслушай меня.

– Хорошо, – киваю я, разворачиваясь и подходя к койке. – Только не оскорбляй его.

– Постараюсь, – хмыкает отец, нажимая на пульт и выключая телевизор.

Пододвигая стул, сажусь на него, нервно сжимая руки в замок.

– Я слушаю, – произношу я, и отец моргает, концентрируя взгляд на мне.

– Сначала, – его рука с капельницей на внешней стороне тянется ко мне, но я отшатываюсь от неё, подаваясь назад. Опустив взгляд из-за слёз, скопившихся в глазах отца, я чувствую себя гадко, но пока… не могу позволить ему трогать меня. Мне больно, сейчас я открыта для нападения, я слаба без Ника, и более чувствительная, чем раньше.