Читать книгу "Секс-опекун по соседству"

Глава 38. Алла

С замиранием сердца жду, пока Тамерлан начнёт свой захватывающий рассказ, но он продолжает молчать, словно обдумывая, стоит ли вообще говорить. Когда я слегка щипаю его за бок, он все же отрывает взгляд от деревянного потолка и переводит его на меня.

– Ты тогда еще не родилась, мелюзга, – ухмыляется подлец, стискивает мою попу в отместку.

Наклоняется, обдавая шею горячим дыханием, тем самым запуская систему порочного саморазрушения. Хочет тему перевести, но я не даю. Хлопаю по плечу, чтобы он продолжал.

– Эй, не отвлекайся, – пытаюсь отползти подальше, но, учитывая размеры кровати, дальше только на пол. Так что двигаю этого громилу и принимаюсь слушать. – Дальше…

– Мне было семь. Я только пошел в школу и был самым лучшим, – задирает он нос так, словно не про первый класс говорит, а как минимум про Нобелевскую премию. И я, конечно, ахаю удивленно.

– Да не может быть. Даже я не была лучшей.

– Не веришь? – щёлкнул по носу.

– Ладно, верю, что дальше, – быстро прикусываю губу, чтобы не хихикнуть, увидев пробежавшую грусть во взгляде темных глаз.

Сейчас я понимаю, что разговор будет не простым, что я буквально лезу ему в душу, но я давно обнажила себя перед ним. Он же знает обо мне практически все, как бы не больше. Я тоже хочу знать частичку его жизни. О том времени, когда мы не были знакомы.

– Мать тогда умерла, – жестко, а у меня тем временем сжимается все, словно я сама погружаюсь во времена смерти моей матери. Мне тоже было семь. И я до сих пор помню, как ревела, не переставая, почти два дня.

– Она спилась, когда отец ушел из дома. А потом ее нашли изнасилованной у очередного клиента. Никогда не прощу ей, что она не смогла взять себя в руки, а пошла по наклонной.

– Ох, блин, – обнимаю его крепче, думая, что, возможно, именно здесь кроется тайна его ненависти к женскому роду. Слабому. Глупому. – И ты остался один?

– Новая жена отца не захотела воспитывать сына проститутки, и меня забрала бабка.

Как так можно было поступить с маленьким мальчиком, что недавно потерял самого близкого человека, я не понимаю. Помню, как мне было тяжело, стоило матери покинуть нас с папой, мы долго не могли прийти в себя, папа так чуть ли не выл от отчаяния и до сих пор не может привести в наш дом другую женщину.

– Мне так жаль, Тамерлан…

– Если твоя жалость трансформируется в нормальный горловой минет, то я не против. А в любом другом случае, заткнись, – сейчас он похож на меня, скрывает боль за язвительностью. – Бабка была… Не очень здорова.

Его тон мне не нравится, и то, с каким выражением лица он это произнес.

У меня кожа от мурашек чешется, а горло стягивает нехорошим предчувствием.

Я проходила практику в одной из лечебниц с душевно больными, очень тяжелое место, эмоционально опустошающее. И я помню, как некоторые себя вели.

– Что она делала? – шепчу, но ответа не получаю. Он снова пялится в потолок невидящим взглядом, именно так, как делают многие пациенты таких вот лечебниц. – Тамерлан, не молчи…

Приподнимаюсь и поворачиваю его голову к себе, чтобы он смотрел на меня. Вижу – ему нелегко. Он впервые открыт, впервые я могу читать книгу под названием «Тамерлан» без помощи Гугл переводчика. Я не хочу, чтобы он вновь закрылся. Есть подозрение, что это он вообще рассказывает впервые.

– Много чего, Алла, – цедит сквозь зубы и быстрым движением вжимает мою голову в свое плечо. Словно срастить с собой хочет. Или болью поделиться. А ведь делиться явно есть чем. – У нее был ремень ее мужа. Такой советский. Она очень любила меня наказывать, если я, по ее мнению, косячил. Мусор вынес не вовремя. Руки вымыл недостаточно чисто. Опоздал к столу. Получил не пятерку. Могла оставить одного на несколько дней без еды, а потом лупила, когда приносил вместо пятерок четверки, а вскоре и двойки. Я не молчал. Я пытался сказать, что у меня в семье не все гладко. К отцу ходил. Но моя бабка была исключительно положительной особой для всех. На короткой ноге с управдомом. Подруга директрисы нашей школы. Никто и поверить не мог, что она вообще способна на подобное. Мне не верил никто, а все следы она списывала на ушибы и мою неумную фантазию. Думаю, объяснять не надо, что я рос очень послушным. Копил обиду, старался делать все идеально, предугадывать правила, которые она меняла несколько раз на дню. Я ненавидел ее, потому что меня стали гнобить в школе как правильного ботана и начали избивать уже и ребята. Ведь даже в четырнадцать она забирала меня из школы и носила мою сумку, – замолкает он на мгновение, а потом его снова несет. – В день выпускного она изрезала костюм, который я купил на заработанные на контрольных деньги. Потом нашла аттестат, сожгла его с диким хохотом и сказала, что я больше никуда, никогда не выйду. Что теперь мне не нужно ходить в школу, и я буду обслуживать ее. Никогда ее не брошу, как сделал мой непутевый отец. Она потащила меня в ванную, чтобы помыть. Она всегда мыла меня сама, но в тот раз я не выдержал. Блеванул, как только она меня коснулась. Она поскользнулась на плитке и упала. Ударилась головой. Я бросить ее хотел. Прямо там. Чтобы сдохла, чтобы получила по заслугам. Но не смог. Когда на пороге стоял, то поняла, что просто жить с этим не смогу. Вызвал скорую и поехал с ней в больницу. Когда она осталась там, я ощутил, как свобода наполняет меня, как воздух становится не таким горьким, и я могу не бояться спать. Ведь она довольно часто орала, чтобы я принес ей воды. А если я не просыпался, лупила за это. Я дождался, когда она очнется, собрался и ушел. В армию.

Я почти не дышу. Слушаю, стиснув зубы, чтобы не закричать от ужаса. Он такой… Он такой. Как можно было это выдержать? Как можно было пройти такие испытания и остаться почти нормальным. Он мог убить ее, но все равно вызвал скорую.

– А можно не слезы лить, а минет сделать?

– Мне не до шуток! – взрываюсь я, пока слезы льются потоком, пока меня трясет, как ненормальную. – Ты даже не ходил к психологу? Ты говорил об этом хоть с кем-то, хотя бы по пьяни. С женщинами. Такое нельзя держать в себе столько лет!

Буквально взрываюсь, находясь в шоке от услышанного.

– Оставь свою психологическую х*йню и отсоси мне. Это будет лучшая терапия.

– Ты невозможный. Тебе нужно поплакать! Уверена, что слезы тебя вылечат.

Тамерлан вдруг начинает смеяться, дергает меня к себе и в губы шепчет.

– А если я скажу, что, когда ты кружилась с тем малахольным, я мечтал оказаться на его месте. Убить его и станцевать вальс вместе с тобой?

Меня парализует, потому что я понимаю, о чем речь. У него не было нормального выпускного. У него не было нормальной девушки. У него не было ничего, что должно было быть у нормального подростка. Нормального человека. И у меня еще будет время спросить, как он жил в армии, как стал киллером, но сейчас мне хочется, чтобы он забыл все это, чтобы понял, что я всегда готова провести собственную терапию.

– Уверена, больше вальса ты хотел бы, чтобы я в своем фартучке опустилась на колени, – сползаю ниже, провожу рукой по чуть отвердевшему члену, что стремительно наливается кровью, а вены становятся опасными на вид. – И отсосала тебе.

Тамерлан издает гортанный звук, тянет руку к волосам и накручивает пряди на пальцы. Пальцами другой руки гладит мои губы, просовывает между ними пальцы, имитируя член. И я прикрываю глаза, чувствуя на них наш общий вкус.

– Как дурной, Алла. Хочешь, покажу, чего именно я хотел.

Киваю, и пальцы тут же заменяет отвердевшая головка члена. Она толкается сразу и глубоко, а я дышу носом и принимаю эту грубость. То, как рот все больше и больше натягивается на огромного размера член. Как челюсть сводит, как в горло упирается головка, а язык не способен даже пошевелиться.

Тамерлан тут же задает бешеный темп и буквально насилует мой рот именно так, как любит это делать. До хриплого рыка. До тянущей боли в голове. До першения в горле. Пока слюна обильным потоком не начинает стекать по подбородку, пока пространства для дыхания остается все меньше, а член все глубже, и я начинаю задыхаться, но упорно скольжу по всей длине. Пока толстый член не становится еще больше, пульсирует и стреляет горячей влагой. Тамерлан резко отстраняет меня от себя и откидывается на подушку, дыша часто-часто.

– Остальное завтра, рыжая. Спать хочу.

Укол обиды колит мне прямо в сердце, но Тамерлан поднимает меня на себя, прижимает голову к груди и кратко целует в губы.

– Мне нравится, когда ты такая. Надо побольше тебе историй рассказывать. Твоя жалость положительно влияет на твою покорность.

– Ты просто идиот, – хочу на него разозлиться, но не могу. – Отпусти меня, надо сполоснуться.

Но Тамерлан только сильнее сжимает в руках, словно не хочет никуда отпускать ни на минуту.

– Нет. Хочу, чтобы ты лежала такой. С моей болью в сердце и моей спермой в желудке и на лице. Так что спи.

Глава 39. Алла

Я все-таки слезаю со своего живого, очень тёплого матраса в тот момент, когда начинаю слышать размеренное дыхание и, пошатываясь, иду в кухоньку, где стоит тазик с ледяной водой.

Сажусь около него на колени и ополаскиваю горевшее лицо. Раз, другой, третий. Капли воды смешиваются с непрекращающимся потоком слез и хныканьем.

Мне больно. За Тамерлана. За миллионы других детей, которые терпят подобное обращение, за то, что люди не верят жертвам. И стыдно за себя, которая жила в волшебной сказке, с розовыми очками.

В груди растет что-то большое. Заполняет теплой энергией все существо, и я понимаю, что мне хочется подарить Тамерлану это тепло. Поделиться радостью, которая жила во мне так долго.

Он наделил меня тьмой, сделал однажды сильнее, жёстче, стер на корню детскую наивность, а теперь пора делиться с ним частичкой себя.

Дать ему любовь и осознание того, что в этой жизни есть не только грязь и жестокость. Это как дом, который может быть грязным, старым. Но в любом доме можно протереть стекла и впустить солнечный свет. Этим я и собираюсь заняться.

Полная энергии, пока Тамерлан спит, я готовлю ему новую порцию супа. Но в этот раз не рву мясо, а осторожно нарезаю на аккуратные кусочки. Следом картошку, морковку, обязательно лук. Хочу, чтобы ему понравилось.

Как только суп закипает, я убавляю огонь и протираю стол, окна, чтобы с утра здесь было ярко и чисто как никогда. И уже сняв блюдо с плиты, иду спать на свое место.

Рядом с кроватью Тамерлана есть прекрасная тахта. Она не очень удобная, но и сон Тамерлана тревожить не хочется. Пока лежу, подложив ладони к щеке, не могу им налюбоваться и даже не замечаю, как проваливаюсь в крепкий сон.

Утром я просыпаюсь от стука топора. Зажмуриваюсь, почему-то думая, что мне это снится.

Тяжелее всего было рубить дрова. Нет, поднять топор я могу, а вот попасть по полену, да еще разрубить его надвое, а то и на трое, то еще веселье. Здесь нужна твёрдая, мужская рука.

Резко распахиваю глаза, осознавая, кто именно рубит дрова. Вскакиваю, ругаясь сама на себя.

Встретила, блин, мужчину с супом, это же сколько я проспала?

Спешу на кухню и замираю, когда на столе стоит пустая тарелка. А судя по содержимому кастрюли, понимаю, он съел две трети. У него появляется аппетит, и я не могу не порадоваться.

Выбираюсь на улицу и любуюсь тем, как по мощной смуглой груди стекают капли пота, как мышцы напрягаются при каждом ударе. Какой же он огромный и сильный.

В этот момент я не ощущаю возбуждение, лишь что-то звенящее, трепещущее в области сердца. Сейчас мне кажется, что я смогу смотреть на это вечно. Но вечно нельзя. Вон и повязка уже покраснела.

– Тамерлан! – кричу с порога в тот момент, когда он убирает топор и несет охапку поленьев к уже приличной куче под навес. – Тебе сказано лежать!

– Ты мне еще не жена, чтобы указывать. Да и сама должна знать, что физическая активность благоприятно воздействует на выздоровление.

Мысли в голове роем пчел. Не знаю, какую ловить. То ли ту – про жену. Либо обругать его матом. То ли спросить, не хочет ли он поскорее выздороветь, чтобы оставить меня здесь.

Выбираю относительно безопасную.

– Речь про ходьбу, а не про напряжение как от штанги.

Вот же упёртый кретин, только отмахивается от моих слов, продолжая заниматься делом.

Приношу ему холодной воды с реки и помогаю сполоснуться, как безумная смотрю на его тело в каплях воды, что на солнце сияют как драгоценные камни.

Он и сам как агат. Темный. Опасный. Но такой завораживающий. И я бы провела весь день, трогая каждый участок его крепкого тела, нюхала, впитывала в себя магнетическую мужскую энергию.

– Хочешь снова трахнуться?

Неожиданный вопрос выбивает меня из колеи, сбивает романтический настрой, и я со злости кидаю в него полотенце.

– Ты неисправим!

– Ты думаешь, что я должен был исправиться после ночи секса? – хмыкает довольно он, вытирая наглое лицо.

– Нет, но ты мог помолчать! – рявкаю я и хлопаю дверью домика.

С ним невозможно! Он и правда не исправим. Ни капли понимания, все делает только так, как ему хочется, и прислушиваться к чужому мнению он не собирается.

Как же бесит эта черта в нем. Такой настырный…

Навожу порядок в спальне, под четкий звук топора и только потом чертыхаюсь и с недовольством снова топаю к нему. Складываю руки на груди, прожигая придирчивым взглядом.

Так его швы точно никогда не заживут, а мне, что, постоянно его обхаживать? Не то, чтобы я категорически против…

– Передумала?

– Давай повязку поменяем, самоуверенный баран.

Он внимательно следит за моими действиями, порой касается волос, иногда трогает шею, наклоняется, чтобы обдать горячим дыханием, шепнуть пошлость.

В общем, отвлекает от важного дела. А я дрожу, но не двигаюсь, продолжая четкие движения рук, чтобы обработать рану. Потом снова бинтую широкую талию. Делая узел, не выдерживаю и поднимаю взгляд.

– Хотела бы остаться. Здесь со мной? Навсегда.

Дыхание перехватывает, и я верчу головой. Осматриваю верхушки деревьев, кусты можжевельника, слышу плеск речушки и пение птиц.

В первые сутки все это я ненавидела до трясучки, потому что была одна, потому что он был на грани жизни и смерти. А теперь все это начало казаться мне раем. Наверное, потому что рядом Тамерлан. Живой, настоящий. Такой огромный. Мой.

Хочу ли я остаться? Откинуть все былые обиды в сторону и начать все заново.

На лице непроизвольно расцветает улыбка, и я повторяю его же вопрос.

– А что ты готов сделать, чтобы я осталась?

Тамерлан усмехается своими слишком порочными губами, откладывает топор и одной рукой поднимает меня на уровень своего лица.

– Все, – говорит он звенящим от напряжения шепотом, и я уже чувствую, как член упирается мне в живот, как внутренности сводит от предвкушения.

Это его «все» многое значит для меня. Не передать словами, как я мечтала это услышать. Я даже не боюсь обжечься. Плевать.

Облизываю губы, когда Тамерлан неожиданно подхватывает меня и несет, смотря в глаза. Спустя мгновение чувствую спиной ствол дерева и ахаю, когда Тамерлан раздвигает мои ноги, заставляя обнять ими себя, и жадно впивается в губы. Целует быстро, рвано, рукой нащупывает грудь, сжимает ее с грубой силой.

Я выгибаюсь дугой, руками спешу ощупать его грудь, плечи, прочувствовать силу. Отвечаю на поцелуй столь же грубо, словно боясь, что через секунду все может закончиться, что нам могут помешать.

Глава 40. Алла

Тамерлан вдруг спускается к шее, ставит болезненный засос, так что я вскрикиваю в лесной глуши, спускается к груди, которую мучил так долго, а я же еложу от нетерпения.

– Тамерлан…

Он быстро цепляет меня взглядом, снимает мои штаны и опускается на колени, проведя пальцами по самой опасной границе удовольствия. Я закусываю губы, вскрикиваю, стоит ощутить тёплое дыхание.

В руках его волосы, закрываю глаза и отдаюсь этому безумию. Тамерлан просовывает в меня палец, крутит им, словно расширяя вход, а языком уже жалит самый центр удовольствия, вынуждая меня все чаще дергаться и громче стонать.

Он изверг, потому что все это продолжается так долго, так мучительно и сладко, что я кричу:

– Хватит, хватит, хватит…

Но его не остановить. Теперь во мне уже два пальца, и он ими активно работает, продолжая выпивать меня губами до дна, сводить с ума быстрыми толчками пальцев, пока я окончательно не теряюсь в пространстве и просто кричу его имя.

В этот же миг он разворачивает меня спиной к себе и продолжает ласкать, но уже выше, постоянно касается тугого колечка, пугая и возбуждая одновременно. Но я даже не дергаюсь, когда он проводит по нему пальцем, чуть толкаясь внутрь.

– Однажды, – шепчет он мне на ухо, – я буду рвать твой зад, а ты будешь кончать и просить больше.

– Боже…

– Верно, Алла, – проводит он нагретой на солнце сухой головкой по обильно влажным губам. – Помни всегда, что я твой единственный бог.

Тамерлан входит не сразу, протискивается в узкий ход, пока я царапаю кору старого дерева, стараясь ему помочь, до тех пор, пока самый кончик не касается матки, а яйца сильно шлепают по половым губам.

– Сука, – рычит Тамерлан мне в шею и начинает медленно двигаться.

Хочет нежно, но его быстро сносит в сторону. Тормоза слетают, и вот он уже хватает мою косу, натягивает ее до предела, совершает серию бесконечных сильных толчков в нутро. Так грубо. Так остервенело, словно пытается топором срубить остатки моего разума. И я даже привыкаю к этому бешенному темпу, стараюсь помогать, двигаюсь столь же резко, ожесточенно, кричу, пока Тамерлан не касается кончиками пальцев клитора.

Меня ослепляет вспышка солнечного света, я просто вою от наполнившего меня до краев наслаждения, кричу, сотрясаясь, чувствую, как по ноге стекает горячая густая влага.

– Кажется, повязку придется снова сменить, – выдыхает он, и я смеюсь.

– Сколько угодно, – шепчу с блаженной улыбкой и тяну его к речке, по дороге забирая ящик с медикаментами.

Там мы можем искупаться и снова немного припираться по поводу и без.

В течение дня мы вместе готовим, собираем коренья, охотимся.

Вечером на костре готовим отличного зайца, которого пришлось освежевать мне. Мы долго спорили на этот счет. Но его аргумент был самым сильным.

Он пообещал закончить свой вчерашний рассказ. А я не сопротивлялась, охоту я люблю, и не брезгую такими вещами.

Возвращаемся к нему мы только вечером следующего дня, потому что были заняты как никогда.

Даже для секса не было времени, хотя, чего скрывать, мне очень хотелось. Каждый миг рядом с ним я желаю его целиком. Я хочу, чтобы он навсегда оставался вот таким. Только моим. Не хочу возвращаться в город, не хочу снова становиться прежней Аллой.

Мы лежим в тишине ночи, я рассматриваю проглядывающие сквозь деревья звезды и все-таки решаюсь начать непростой разговор.

– Это мы в ее квартире были? – вспоминаю фотографии этой… женщины.

Твари. Надо было сжечь проклятую квартиру, а не затопить!

Очень плохо, что этой старухи нет в живых, я бы ей такого высказала за своего мужика, что ее точно бы удар хватил. Я бы ее даже ударила.

– Да, – Тамерлан гладит меня по плечу, запуская топот мурашек по всему телу. Чуть разминает мышцы. Может быть, почувствовав, как сильно я напряглась? – Как я уже говорил, когда мне исполнилось восемнадцать, я пошёл в армию. Был так зол на весь мир, на неё, на себя, что и сам не понял, как согласился подписать контракт на пять лет. Именно в тот момент шли боевые действия в Африке. На самом деле там постоянно кто-то с кем-то воюет. И мне, зелёному юнцу, это стало отличной школой жизни. Никому не доверяй, всегда смотри по сторонам, никогда не выпускай оружие из рук. Там было столько ублюдков. Насилующих. Убивающих. Истязающих невинных. И в каждом я видел ее. И знаешь, мне понравилось убивать. Я начал получать удовольствие, снова и снова лишая дыхания очередного ублюдка.

Так он вымещал боль. Однако, сейчас он бросил это дело, открыл своё охранное агентство, перекрыл все прошлые связи.

Что-то не складывается. Он провёл в горячих точках пол жизни, и тут матёрый вояка решил завязать. Как говорит отец, бывших военных не бывает.

– Но…? – решаю поднажать, ожидая услышать что-то очень ценное.

– Я смог простить ее два года назад.

Замираю, не дышу. И что произошло два года назад?

Кроме, конечно, моего постыдного падения. А вдруг он тогда влюбился в женщину, а она ему отказала из-за его работы? Или же… Черт, я даже не знаю.

– Что же случилось?

– Ты случилась. Человек, которого я всегда уважал, по сути, поступил как моя бабка из-за глупой ошибки. Да, тебя, конечно, стоило выпороть. Но отправлять в клинику, это перебор… – говорит он, а у меня в голове щёлкает переключатель, сердце бахает вниз, и я содрогаюсь в его руках.

Здесь есть что-то еще. Что-то такое, о чем он умалчивает, но я обязательно это узнаю.

– А дальше?

– А дальше секс.

Быстро вытираю слёзы, которые невозможно остановить, пытаюсь улыбнуться, но выходит жалко. Так много разных чувств, что я не понимаю, что же ощущаю именно сейчас.

Одно знаю точно, не хочу его отпускать, по крайней мере, сейчас так уж точно. Может, когда мы вернёмся, наши пути разойдутся, но сейчас я хочу, чтобы он был моим полностью. А если я хочу, значит, так оно и будет. Не отпущу.

– Да не надо так жалостно смотреть и плакать, я же сказал, что готов заняться с тобой сексом.

– Да, пошел ты… – хочу отвернуться, но он прижимается к спине, пальцами стирает слезы и увлажняет мои губы.

– Я п*здец как хочу тебя, – толкается своим камнем мне в бедро. – Весь день думал, в какой позе тебя употребить. И знаешь. Хочу, как нормальный.

– Нормальный? – усмехаюсь я, и он кивает.

– Мне очень жаль, что я сорвал целку так грубо. Позволишь исправить?

Я поворачиваюсь к нему, хочу найти хоть долю шутки в его словах, но там только пожар, который как по сухим поленьям перетекает в меня, обжигает кожу, обугливает неравные окончания. И я тяну Тамерлана на себя, целую мягко и жду чего-нибудь действительно приятного, а он опять.

– Не волнуйся, я буду нежным.

Мы снова ржем в голос, я хочу вырваться и дать этому придурку по голове, но в итоге лежу неподвижно, когда он нависает сверху и одним грубым толчком пронзает меня на всю длину, заполоняя без остатка.

Мой ненасытный Тамерлан.

– Это было не очень нежно, – выгибаюсь я, пока он посасывает вершинки груди, руками сминает ягодицы и начинает разгоняться.

– Я старался, как мог, – хрипит он мне в губы и закидывает ноги себе на плечи, входя как можно глубже.

Не щадя ни меня, ни себя. Доводя до исступления раз за разом, не давая ни секунды на передышку.

Такой секс-марафон длится всю ночь, переходит в дом, где он трахает меня раком, на столе, лёжа, сидя.

Долго, слишком долго, пока тело не начинает тяжело ныть, а голова побаливать. Но я наслаждаюсь, смакуя каждое движение внутри, терплю его звериную страсть и требую ещё, хотя сил остается все меньше.

– Тамерлан… – хриплю, поднимаю его руки, хватаюсь за волосы, когда он таранит меня сзади. – Не останавливайся.

– Никогда…

И он не останавливается, целует плечи, шею и губы, поднимает ножку вверх и проникает ещё глубже, то входя медленно, зажимая рукой шею, то принимается долбить с силой неудержимого быка. А вскоре рычит и снова изливается внутрь, пока я бьюсь в его руках, как рыба, попавшая в сети.

Глаза слипаются, тело ломит, но сейчас я чувствую, что это лучшие три дня в моей жизни, и пусть мы находимся в глуши. Пусть мы бывшие враги, сейчас мы вместе. Мы единое целое. Именно с этой мыслью я засыпаю в его объятиях.