Читать книгу "Секс-опекун по соседству"

Глава 41. Алла

А на утро он ушел.

Я понимаю это сразу же, как только открываю глаза. Солнце нагло бьет светом в окно, где-то вдалеке шумит река, а сверху трезвонят птички.

Но больше ничего. Давящая тишина. Ни шагов за дверью, ни стука топора, ни ворчания на пересоленный суп, ни горячего дыхания в ухо с похабным: «предлагаю начать с зарядки».

Я поворачиваюсь на бок, подкладываю ладошки под голову и все еще ощущаю его запах. Запах моего мужчины, под боком которого я засыпала. Мне кажется, им пропитался каждый миллиметр пространства, кажется, и я сама заполнена им до краев.

Губы дрожат, глаза на мокром месте, но я держусь, пускаю скупую слезу, потому что я знала, что рано иди поздно он сделает то, что должен. Поедет решать проблему, которую я создала своей беспечностью. А мне теперь сиди и мучайся, думай, что с ним и как.

Но Тамерлан не ждет, что я буду лить слезы, он всегда говорил, что они на него не действуют.

Может быть, поэтому я беру себя в руки, еле встаю с кровати, чувствуя, как тело покрывает тонкая пленка его влаги. Усмехаюсь, вспоминая нашу жаркую ночь. Я бы повторила, раз сто.

Если честно, и мыться не хочется, сидеть бы так и ждать. Но теперь неизвестно, когда он вернется, неизвестно, когда решит все вопросы. Неизвестно, вернется ли вообще. Даже страшно об этом думать…

В этот момент я понимаю, что очень хотела бы сейчас быть от него беременной. Пусть даже ему будет не нужен этот ребенок, я бы с удовольствием выносила его и родила. Для себя. Хотела бы иметь частичку того, кого люблю. Сейчас уже глупо и наивно отрицать обратное.

Еще два года назад я со всеми вещами переехала к нему в сердце, а после этого ни один мужик не смог зажечь во мне хотя бы подобие искры. Никто из них не вызвал желания лечь в постель. Даже на пол пипеточки. А с Тамерланом это получалось так естественно и просто, словно и не было никогда расставания, как будто мы давно женатая пара.

Я бы так этого хотела. Но, увы, нам точно не по пути, он не захочет брать полную ответственность за меня после того, что я начудила. Да и какой здравомыслящий взял бы?

Он спросил, согласна ли я остаться с ним здесь. Навсегда. И я согласна. Тысячу раз да! Для него я готова быть кем угодно. Только бы быть с ним. Спорить. Кричать. Истерить.

С ним можно быть собой и не бояться, что он что-то не то подумает. С ним можно не бояться, что он уйдет после первой ссоры. Он просто закинет на плечо, шлепнет по заду и отнесет меня мириться.

И куда так быстро ушла моя ненависть? Была ли она вообще? Уже и не помню. Такое чувство, что не было и этих двух лет, когда его не было рядом, словно он всегда присутствовал в моей жизни, так или иначе.

Эти мысли вскрыли рану, края которой я безуспешно пыталась держать руками. И я падаю там, где стою. Закрываю лицо руками и не могу представить, как жить, если Тамерлан умрет.

Зачем он уехал. Зачем ушел таким слабым. Ему бы еще подлечиться. Неделю. Месяц. Год. Всю жизнь. Мы могли бы остаться здесь и просто жить, просто наслаждаться жизнью. Каждый день. Вместе. Плевать на все и всех.

А теперь я снова одна. Снова в ожидании неизвестно чего. Снова реву, потому что Тамерлан ушёл, должна быть сильной, но я снова слаба, беспомощна.

Содрогаюсь от рыданий несколько минут, или часов, сама не понимаю, сейчас этот момент похож на туман. И только когда желудок громко заявляет о своем наличии, медленно поднимаюсь и плетусь на кухню.

На столе стоит кастрюля, и я принимаюсь разогревать ее, отодвигаю от себя белый лист бумаги. И только когда дрова разгорелись, я вспоминаю про этот лист.

Разворачиваюсь резко, беру его бережно, как мать берет ребенка, и сначала втягиваю запах, к груди прикладываю. Конечно, надеюсь, что он написал мне три заветных слова. Хотя бы сейчас он мог бы их произнести. Хотя бы буквами.

Но там было очень четкое:

«Если что, прячься в подвале».

И все. Ничего нового. Ничего необычного. В стиле Тамерлана. Коротко и сухо отдает очередной приказ.

Хнычу и снова содрогаюсь в отчаянном рыдании, со злости кидаю записку в огонь, но в последний момент забираю, стряхиваю немного обугленные грая.

Надо просто жить дальше, ведь Тамерлан все равно вернётся. Вернется и увидит, что я не ною, а покорно продолжаю делать все, чтобы не умереть с голоду или не попасться диким зверям.

Ну, подумаешь одна в лесу. Он придёт за мной, обязательно, а если нет, то я сама его найду! За шкирку и снова в берлогу и буду с ним столько, сколько захочу. Да!

И я прячу в себе боль, живу дальше, готовлю пищу привычно на двоих, охочусь, ложусь спать и все время думаю о Тамерлане.

Как он там. Почему так долго. За сутками проходят следующие. Потом еще одни. Неделя сменяет вторую, и меня уже начинает потряхивать от одиночества, которое кажется бесконечным.

Я разговариваю сама с собой. Я почти не плачу по ночам, а просто утыкаюсь в подушку, что еще хранит запах любимого. А спустя месяц после его исчезновения у меня случается горе. Обычное женское, когда, подмываясь после очередной бессонной ночи, я вижу в тазике капли крови.

Еще никогда я не ревела так из-за обыкновенных месячных. Почему-то поверила, что после того секс-марафона я должна была забеременеть, но увы, счастья не случилось. И если Тамерлан умрет, то у меня не останется ничего, что о нем напоминало бы. Ничего.

Этот день похож на предыдущий, с одной лишь разницей, в первые за месяц я вижу настоящий ливень стеной. Поэтому заняться особо нечем, и я сижу, смешивая капли слез с дождем, и мерзну, смотря вдаль.

Может быть это знак, что именно сегодня должно что-то произойти. Ведь именно в такой ливень мы сюда пришли. Не может же быть все просто так.

Но и тут судьба надо мной смеется и максимум, что я имею, это простуду. Причем, серьёзную. Первые трое суток просто не могу встать с кровати, тело ноет, покрывается липким потом, и я почти даже не думаю о Тамерлане. Лечусь горячим чаем. Медом, и сном. И вот как-то раз сквозь него слышу посторонний звук, который может означать только одно, рядом чужой.

Я бесшумно скатываюсь с кровати, уверенная, что это не Тамерлан. Он бы не стал красться, он бы не стал прятаться. Он бы ворвался в дом, чтобы заявить мне о своем возвращении. Но если пришел не он, значит, вывод только один.

Его убили… Боже…

Это мысль режет без ножа, но я глотаю ком в горле и медленно ползу под кровать, как раз туда, где находится вход в подвал, очень хорошо скрытый от посторонних глаз.

Спускаюсь как можно тише, чувствуя босыми ногами прохладный бетонный пол, и сажусь тихонько у самой стены. Здесь есть оружие, и я пытаюсь нащупать его в нише.

Сквозь пульсацию в висках и страх, отбивающий чечётку в груди, я почти не слышу шума над головой. Голоса сливаются в сплошной белый шум, не давая мне нормально сделать вдох.

Зато чихнуть могу, да еще так громко, что белый шум надо мной стихает, а напряжение становится густым как мед.

Тамерлана убили, пришли за мной. И мне не за что бороться. Разве что мстить этим уродам, что забрали то единственное, ради чего стоило жить.

Тамерлан бы никогда не одобрил мой поступок, но раз его нет, то и наказать меня он уже не сможет.

Поэтому я крепко обхватываю пистолет, снимаю с предохранителя и направляю на крышку погреба, которая может открыться в любой момент.

И я уже почти нажимаю на курок, как вдруг слышу знакомый, скрипучий голос полковника.

– Да куда ты тычешь, салага. Там может быть моя дочь!

Глава 42. Алла

Впервые за долгое время я обнимаю папу так, как раньше, даже не верится. Сейчас во мне не осталось обиды и боли. Я просто рада. Рада, что жива, что жив отец. Что он рядом в такой сложный период.

Что еще чувствую, сама не понимаю. Неужели я совсем его простила. А может, сказалось месячное одиночество. Хотя, возможно, сейчас, после того, что пришлось пережить, я бы простила самого Гитлера?

– Мы отправляемся домой, – отец первым начинает разговор, отрываясь от меня. Старается держаться отстранено. Видимо, не хочет, чтобы его солдаты заподозрили в нем нежность.

А вот мне лично плевать, как это может выглядеть со стороны.

Я даже соскучилась по своему старику, может, он и не получил звание «отец года», но я все равно его люблю.

Оглядываюсь по сторонам, ищу среди черных пятен знакомое суровое и вечно недовольное лицо. Но никто не пытается меня обругать или изнасиловать и даже не отпускает дурацкие пошлые шутки. В груди сердце сжимает, будто тисками, кровоточить начинает.

Его здесь нет.

Я чувствую, что он либо далеко, либо…

– Где Тамерлан? Он не с тобой? – дрожащими губами задаю самый важный вопрос и замираю в ожидании.

Так переживаю, что выбегаю из нашей лачуги, продолжаю искать глазами. Несколько незнакомых мне солдат, но моего огромного защитника нет. Сердце бухает вниз, как ком грязи. И так тяжело внутри, тревожно, и по коже липкий страх.

– Его здесь нет, Алла.

Нет… Нет. Он не мог меня оставить, бросить, он же обещал вернуться. У нас же мое перевоспитание полным ходом идёт. У нас почти идиллия…

Голова начинает трещать, а перед глазами двоиться. Я стараюсь дышать ровно, но ни черта не выходит.

– Он умер? – задыхаюсь, хватаюсь за горло, и я бы упала на землю, если бы меня не поддержали.

Отец закатывает глаза и отмахивается от моего вопроса.

– Живее всех живых, что с ним будет? Такого дерьма наворотил, что не разгрести. Ты бледная. Он еды-то тебе оставил? – не успеваю и слова вставить, как он фыркает недовольно. – Дома договорим.

При этом он старается на меня не смотреть. Именно поэтому я понимаю, что что-то здесь не чисто. Мне не стоит радоваться раньше времени. Темнит папуля и не договаривает.

С другой стороны… Тамерлан жив! Это же главное! Главное, что его сердце продолжает биться, а остальное можно решить.

Так что я на время успокаиваюсь. И решаю спокойно добраться до цивилизации, а уже потом мучить отца вопросами.

Долго собираться не приходится, и уже через полчаса мы закрываем лачужку. И пока отдаляемся в сторону поляны, на которой нас ожидает вертолет, я не могу остановиться реветь и смотреть на место, где я пережила самые счастливые дни своей жизни.

Место, где я призналась себе, что люблю Тамерлана.

В вертолёте отец на меня ворчит. Он слишком устал и ему не до моих истерик. Ему плевать, что со мной приключилось, главное, что я жива и относительно здорова.

А Тамерлану? Неужели ему плевать.

Когда мы добираемся до дома, отец сразу же уезжает в неизвестном направлении.

Оставляет меня подопытным кроликом для своих военных врачей, которые меня осматривают и выносят вполне предсказуемый диагноз. Переутомление. Недоедание. Прописывают постельный режим и кучу витамин. Но лежать меня не устраивает, особенно под наблюдением туповатого на вид охранника, который кроме «не положено», видимо, не знает других слов.

Я пытаюсь прийти в себя, насладиться своей комнатой. Горячим душем. Телевизором. Едой по щелчку пальцев. Но у меня не получается. Все это кажется не настоящим. А комната с розовыми стенами и вовсе насмешкой.

Хочу обратно. Только, чтобы Тамерлан тоже там был.

– Выпустите меня, – требую в очередной раз, уже полностью готовая к выходу, но в который раз слышу дебильное:

– Не положено.

Все-таки, какие же эти амбалы тупорылые. Мой Тамерлан умный. И я обязательно скажу ему это, когда найду. Это и ещё многое другое.

Захожу в интернет. Читаю последние новости. Заголовки гласят: «Мэр города попал в автокатастрофу. Сгорел заживо. Ведётся расследование».

Значит, Тамерлан решил эту проблему, в которую я всех нас втянула.

Я не знаю, что и делать. Ждать Тамерлана дома? Ехать к нему? Что, блин, делать?

Отец не появляется ни ночью, ни на следующий день, и клянусь, я имею ярое желание убивать. И начну я со своего потерянного любовника.

Я все же решаюсь съездить к Тамерлану на квартиру, обдумывая, как сильно он будет от меня получать. Выскажу все, что о нем думаю. Может, даже нападу на него с кулаками.

А потом мы обязательно займёмся развратным сексом.

Мне удается обмануть охрану только на третий день, переодевшись одним из них. И я спокойно вхожу в гараж, беру свою машину и сношу к х*рам ворота. Разбираться с отцом буду потом, сейчас другие задачи…

Только проблема в том, что на квартире Тамерлана не оказывается.

В офисе за него уже два месяца трудится заместитель, и я пытаюсь выяснить хоть что-то в злачных местах. Даже нахожу друга Тамерлана, который закрывал меня в СИЗО, но и он только пожимает плечами, мол мне-то что за дело. Тоже мне друг нашёлся.

Что за х*рня?

Возвращаюсь домой уже поздно ночью, дико уставшая и злая как фурия.

Где Тамерлан, черт подери!

Неужели не смог со мной связаться? Бред. Все он мог.

Не захотел? После того, что между нами было?

Тогда я совсем ничего не понимаю. Как же его признания…

Узнаю, что отец уже дома. Бросаю недоеденный ужин и врываюсь без стука в его кабинет. Цокая тупыми каблуками тяжелых ботинок, подхожу к столу, облокачиваясь ладонями, выдаю сквозь сжатые зубы:

– Нам нужно поговорить. И отговорки я больше не принимаю.

– Ты снесла ворота, обманула моих ребят…

– А не надо было закрывать меня как в клетке. Если бы ты объяснил, что происходит, я бы не творила подобную дичь!

– Алла, я немного занят. Твой герой-любовник порешил нашего мэра и создал таких проблем, что… – отец даже не отрывается от своих писулек, пока я не скидываю все со стола к чертовой матери.

– Где он!? Что вообще происходит! – ору как ненормальная.

Папа откидывается на кресле, снимает очки с лица, потирает переносицу и тяжело давит взглядом.

– Присядь. Поговорим, – отвечает спокойно, указывая на стул. Унять бурю в душе так и не получается. Как же я ненавижу неизвестность. Я пробыла одна целый месяц, думая о том, что с ним может случиться что-то ужасное. А как только я приехала, он прячется, не пойми где. – Если ты не успокоишься, разговаривать я с тобой не буду.

Часто дышу, пытаясь взять себя в руки, и только походив вдоль большого дубового стола, как зверь в клетке, все-таки плюхаюсь в кресло.

– Ну?!

– Точно успокоилась?

– Не зли меня…

– Ладно, – отец снимает пиджак, закатывает рукава и наливает себе виски в два пальца. Ого. Разговор-то не из простых…

– Начну издали. Два года назад, когда я положил тебя в клинику… – говорит спокойно, но после резко поднимается с места. – Я очень сожалею, что засунул тебя туда, это самый ублюдский поступок, какой может совершить отец. Но я так испугался, что ты слетела с катушек. Ты в один день стала неуправляемой, из-за тебя погибла девушка! Я ходил смотреть на ее труп с мыслью, что потерял и свою любимую, единственную дочь. Я бы сам лёг с тобой в могилу…

Он дышит часто, но быстро берет себя руки и садится обратно в кресло. Странно это, ведь я думала, что отцу я больше не нужна. Его тоже можно понять, хотя и сложно.

Я бы вряд ли так поступила со своим ребёнком. Я хотя бы попыталась понять подоплеку действительно безумного поступка.

– Дальше…

Нервно постукиваю ботинком о пол. Предчувствуя, что дальше разговор мне точно не понравится.

– Тамерлан согласился взять тебя в жены после того, как вы…

– Что?! – выкрикиваю ошалело. Обдумываю сказанное. – Что значит, Тамерлан согласился взять меня в жены! Он отказался… Он сказал…

Не захотел связываться с такой дурой как я, посмеялся над моими нежными чувствами.

– А потом мы с ним решили, что так для тебя будет лучше, – продолжает отец, а у меня мурашки по коже. – Я подумал, что только он сможет обуздать твой дикий норов.

– Где. Этот ублюдок!?

Меня трясёт. Ведёт в сторону. В груди так все печёт, что хочется орать в голос. Я его точно прикончу. И тогда, что изменилось? Почему сейчас это не он мне сознается, трусливо сбежал? Передумал?

– Ты не даёшь мне дорассказать. Он… – сглатывает. – Его взяли. Не переживай, благодаря моим связям нам удалось избавиться от неких компрометирующих улик, поэтому сейчас он на свободе и в безопасности.

– Где он? Почему его нет в квартире?

Повторяю одно и то же. Нам нужно поговорить. Немедленно!

– Он просил передать тебе, что муж-уголовник не лучшая партия для тебя. Можешь о нем забыть. Он убийца. Ты понимаешь, что это значит? Он убил мэра. Он уже не отмоется.

В голове путаница. Он же и до этого убивал людей, разве нет? Эти приказы, какая к черту разница.

– А как же ваш сраный уговор? – выплевываю, кипя от ярости.

– Договор из-за такой ситуации аннулировался. Он сказал, чтобы ты жила дальше, уже без него, – разводит руками отец, а у меня глаза уже на мокром месте и в груди все дохнет. – Прости, что так вышло.

Вскакиваю с места так резко, что падает стул с характерным пугающим звуком. Выбегаю из кабинета и бегу в свою бывшую комнату. Именно бывшую, потому что это все прошлое. Зарываюсь в подушку, осознавая, что этот подонок разбил мне сердце во второй раз. И просто вою, кричу, срываю голос.

– Будь ты проклят…Ненавижу!

Глава 43. Тамерлан

Правда, как пыль, которую как не прячь под половики, как не сбивай влажными тряпками, все равно будет лезть наружу.

Я очень хотел оградить Аллу от правды.

Хотел, чтобы она пришла ко мне сама, а не потому, что мы с ее отцом все давно порешали. И только, когда мы были бы уже женатые, а еще лучше, измождены жарким сексом в первую брачную ночь, лежа в кровати я бы тихонько рассказал, что наш брак давно решенное дело. И любую бурную реакцию подавил бы на корню давно назревшим, чувственным признанием. Но теперь все изменилось.

Та ситуация дала свои ростки, которые и стали преддверием беды. Которые сделали Аллу неуправляемой, как тачку на скользкой дороге. И как бы я не пытался управлять на расстоянии, ее все равно занесло.

Она, злясь на всех мужчин, отомстила тому, кого вообще трогать было не нужно. Как прогнившая канализационная труба, которую если прорвет, то всех забрызгает дерьмом. И ее прорвало. До сих пор отмыться не могу. И не хочу, чтобы этой субстанцией запачкало Аллу.

Да, мы почти поладили. Там, в глуши я почувствовал, что мы стали одним целым, и я почти поверил, что у нас все получится. Мне очень хотелось остаться. Остаться там навсегда. Трахаться, жить, любить. Вместе с ней. Но реальность, сука, прошлась по нам как асфальта каток. Никого не пощадив. И я уехал, чтобы решить проблему, в которой виноват в той же мере, что и Алла. Что и ее отец, который приводил меня в свой дом без доли опасения, чем и прогадал.

Действительно, какое мне может быть дело до соплюхи, которая начитана не по годам, которая слушает мои любимые треки, двигаясь плавно, задевая в душе те струны, что, как мне казалось, уже давно порвались. Мелкая рыжая дрянь завораживала, подбиралась все ближе, снилась во снах и манила к себе.

Понимал, что нельзя смотреть. Нельзя мечтать. Я заразил ее этой отравой и сам не понял, когда она стала буквально помешана на мне. Точно так же, как и сам давно помешался на дочери друга и стал все реже и реже посещать его дом.

«Нельзя» стучало в виски огромной вывеской, огнестрельной раной, но она идиотка решила все по-своему. Решила повернуть нашу судьбу в противоположном направлении.

Пробивная. Грубая. Не знающая отказа ни в чем. Такие как она могут горы свернуть, могут по трупам пойти, могут забыть, что кроме них есть и другие люди. Но как же мне нравится в ней это качество.

Ей бы в военные, она бы ни одной битвы не проиграла. Люди умирали бы пачками, но она всегда бы выходила победительницей. Моя Алла.

Я хотел стать достойным ее, хотел, чтобы она не стеснялась меня, чтобы наших детей это не затронуло, но, увы, жизнь не всегда дает то, что хочешь. Иногда нужно решать, что важнее. Собственные, сносящие крышу желания, или желание сделать как лучше.

Теперь я убийца мэра. Да, дело замнут и, скорее всего, скоро все забудут. Но мое прошлое, так или иначе, вылезет наружу и заденет уже не только меня, но и мою Аллу. И тогда все, что ей остается, это жить со мной в глуши. Там, где она не будет слышать в след: «жена убийцы».

Поэтому я потребовал от полкана сказать ей правду. Все, как на духу, о том, что она больше не нужна мне, что игры закончены, а она должна жить дальше. Без меня.

Сам не смог бы. Забрал бы ее в свое логово и наплевал на е*анное благородство. Хотя какое нах*р благородство, если руки все еще помнят каждый участок тела, а губы жжет, когда вспоминаю вкус манящей кожи. Как быть правильным, если все еще слышен стон и ее признание.

Я не хотел ее любви, потому что знал, тогда и сам стану таким же. Помешанным. Слабым. Впрочем, с ней каким угодно, лишь бы быть нужным.

Накатываю еще стакан виски, чувствуя, что ведет от воспоминаний. От того, как хочется все бросить и просто поехать, и забрать ее.

Пох*й на последствия.

Вкусить сладость ее истерики, разорвать одежду и трахать, пока она будет сопротивляться. Смотреть, как быстро злость сменяется похотью. Наслаждаться тем, как крик «ненавижу» превращается в такое нужное «люблю».

И словно из подсознания я слышу трель дверного звонка. Дёргаюсь и поднимаю голову на друга, который валяется и смотрит футбол. Я здесь спрятался, как трус, потому что уверен, что Алла не сможет меня найти. Не догадается. Но я всегда недооценивал эту девочку. Мою девочку. Она, бл*ть, из-под земли достанет.

– Открывай, кусок дерьма! Или я ее выломаю…

Герман удивленно вскидывает брови.

– Это не я. Я сказал, что не знаю, где ты.

– Очевидно, что она не поверила, – усмехаюсь и иду открывать сам.

Перед дверью собираю в кулак все внутренние силы, что ещё остались во мне. Сейчас можно так легко утащить ее в спальню, признаться во всем, сказать люблю, и быть с ней. Так просто и так тяжело одновременно.

Гораздо сложнее сделать ее счастливой. А с убийцей счастливой она не будет. Никогда. Ведь со мной каждый день как под дулом пистолета.

Открываю резко, когда она уже заносит ногу для очередного пинка. Застываем друг напротив друга. Две статуи, два человека, которых разделяет и связывает так много. Целый мир, который мы могли бы покорить вместе. Целый мир, который против нас.

Красивая как грех. Рыжие локоны во все стороны, значит, опять неслась на мотоцикле. И я бы отругал, наказал, да права теперь не имею. Она осматривает меня, жадно впитывает покоцанный аварией вид.

Я ведь сам вел ту машину. Выпрыгнул в последний момент, за секунду до взрыва. Так что сломанная рука и забинтованная голова говорят сами за себя.

Переживает, притронуться хочет, но подавляет желание и берет себя в руки.

Моя умница.

– Это, правда? – моргает она, а мне хочется рявкнуть «не ной». Перестань лить никчёмные слезы. Меня ими не разжалобить. Я все решил. Теперь мы друг другу никто.

– Что именно, Алла.

– Все, что сказал отец, – раздражается она, вижу, что держится из последних сил. А мне хочется ее крика. Мне хочется скандала. Мне хочется толкнуться в ее тело и сдохнуть там.

– А что сказал твой отец.

– Ты издеваешься? – визжит она и заносит руку для пощечины, но тормозит. Держится. Даже интересно, насколько ее хватит. – Про договор насчет свадьбы, насчет того, что я больше тебе не нужна…

На последнем слове ее звонкий голос срывается на хрип. Ей тяжело, как и мне.

Сейчас нужно решить для себя, что именно ей ответить. Правду и тогда она сама будет землю рыть, но не отступится от меня. Она слишком пробивная, чтобы думать, что слава убийцы может ей навредить. Или сделать окончательно больно и самому пережить эту боль.

Выбор ведь очевиден.

– Ты мне никогда не была нужна.

Она отшатывается как от пощечины, а я давлю каблуком тяжелого ботинка все то светлое, что могло бы исцелить мою гнилую суть.

– Ты мелкая мошка, которую мне навязал твой отец, потому что ты не смогла справиться с бешенством матки. Был уговор, что мы поженимся, и я почти вылепил тебя под себя. Ты стала почти шелковой там в лесу. И уже почти устраивала меня как жена.

– Прекрати, – просит она хрипло, но я беспощаден.

– Но теперь мое преступление, которое загладил твой отец, подарило мне возможность освободиться, жить так, как хочу я, а не исполнять капризы одной соплячки. Впрочем, если нужен будет секс, ты заглядывай. Отсасываешь ты первоклассно.

Тут даже не сорвал. Ни одна шлюха не будет работать ртом так, как это делает любящая тебя женщина.

Удар пришелся на висок, еще один на щеку. Потом еще один и еще. Она кричала и сыпала ударами, а я стоял и принимал все, что она могла мне дать.

Впитывал касания ее рук, возбуждаясь от боли. Потому что эта боль у нас на двоих. У нас все теперь на двоих. И я обязательно буду счастлив, когда она найдет более достойного человека чем я.

Наверное…

Она выдыхается на десятом ударе. Уже без слез. В глазах пустота. А на губах циничная улыбка.

– Спасибо за этот урок, мой любимый опекун. Это был весьма полезный опыт.

Мне мало. Мне мало ее. Хочется слез. Хочется крика. Хочется, чтобы продолжала бить. Чтобы накинулась на меня сама, тогда я точно не остановлюсь. Сдохнуть хочется.

Она уже отворачивается, а я не почти срываюсь. Здоровой рукой хватаю ее за всклокоченные ночной ездой волосы и разворачиваю к себе. Тону в пустом взгляде и вгрызаюсь в алые от слез губы. Последний раз. Желаю еще раз ощутить ее боль.

Целую жадно, голодно, вспоминая каждый раз, когда вторгался в горячее, такое гостеприимное нутро.

Не могу остановиться, ещё немного и на ней не останется одежды, и плевать на все. Но она заканчивает первой. Новой пощечиной, которая отдается звоном в ушах вместе с ее стоном.

– Я рад, что был у тебя первым любовником.

– А я рада, что никогда не станешь последним. Всего плохого…

Она уходит, с гордо поднятой головой, но уходит, а я ещё долго смотрю туда, куда она завернула. Бежать хочется за ней. Но нельзя. Надо отпустить.

Ощущение, будто помоями облили. Вроде хотел, как лучше. Хотел счастья для нее, но мысль, что вот так же ее будет целовать кто-то другой, просто уничтожает, разбивает на сотни молекул, которые разлетаются по полу.

– Доволен? – спрашивает Герман, а я отмахиваюсь, в жопу его посылаю, возвращаюсь к своей выпивке.

Напиться и окунуться в мечты. Где я буду первым, вторым. Лучшим. Единственным.