Текст книги "Родиться вопреки. Сказочный роман"

За ними шел Клим. В руках он держал охотничье ружье. То самое, с которым охотится на бобров, догадался я.

– На колени! – голос его звучал очень страшно. Он был пьян.

– Клим, не надо! – Оля сделала шаг вперед, заслонив собой любимого человека. Петька, который, по обыкновению, бежал немножко впереди, остановился, в ужасе прижав ладони ко рту.

Я пытался сообразить, что нужно делать, но у меня уже совсем не было времени. «Элиас! Элиас! SOS!» – призывал я что было сил их ангела-хранителя. Случилось то, чего я боялся больше всего: Элиас меня не слышал. Я чуть не плакал от собственного бессилия. Что я мог сделать? Ни мои сны, ни знаки уже никого не могли бы спасти…

Я видел по Олиному лицу – она не верит в то, что Клим может выстрелить. Заслонив собой Владимира, молодая женщина отрицательно мотала головой, будто хотела сказать «Ты просто пугаешь, ты этого не сделаешь…»

Она ошиблась.

Когда раздался выстрел, у меня возникло ощущение, что я смотрю страшный сон и не могу проснуться. Это было похоже на замедленную съемку: Володя подхватывает на руки Ольгу, которая вдруг начинает медленно оседать на землю, из его рук падает букет белых хризантем, купленных для Олиной мамы…

Д-16121998 кружилась рядом со своей матерью, не понимая, что с ней происходит. Она смотрела на кровь на ее груди, где через несколько недель появилось бы молоко для девочки, которой она мечтала стать. «Мама, мамочка», – шептала она, – что с тобой?» Петька с криками «Помогите! Маму убили!» побежал к магазину, куда ушли его бабушка с дедушкой. Дорогу он знал.

Еще выстрел. На этот раз в плечо женщины. Все произошло за несколько секунд, но в моем восприятии длилось вечность. На лице Владимира были одновременно страх и ярость. Он понял, что убийца не остановится, и судорожно соображал, что он – безоружный – может сделать в такой ситуации.

Я будто вижу сон. Очень страшный сон, кричу от ужаса и не могу проснуться. Володя бережно кладет истекающую кровью любимую женщину на землю, делает несколько шагов к Климу и пытается отобрать оружие. Во время борьбы дуло поворачивается вниз, Володя получает пулю в колено и падает, держась за ногу и морщась от сильной боли.

– Спасти тебя хотела, – произнес убийца, возвышаясь над своей жертвой. – Не вышло. Теперь не будешь зариться на чужое. А то и жену увел, и сына…

Он снова выстрелил. На этот раз в живот. Клим с ненавистью смотрел на теряющего сознание соперника, – я видел, как он рад его мучениям.

Я метался от одного раненого к другому. Под Ольгой появилась большая лужа крови, из-за которой несколько хризантем стали алыми. Женщина была уже без сознания. Д-16121998, что сидела на ее груди, рыдая, подняла на меня глаза: «Мир, сделай что-нибудь, умоляю!»

Клим прицелился Владимиру в голову. «Элиа-а-а-ас!» – я схватил ружье в последней, совершенно с моей стороны бессмысленной, попытке остановить убийцу. Но кто я против оружия? Всего лишь невесомая невидимая тучка, какой-то сгусток энергии. Но дуло вдруг развернулось и уперлось в шею Клима, – туда, где находится сонная артерия. Как это могло произойти?! В тот же момент рядом со спусковым крючком я увидел еще одну руку, которая помогла пальцу убийцы нажать на него.

У Клима была задета нижняя челюсть, из шеи хлестала кровь, но он еще мог двигаться. Нетвердой походкой пройдя несколько шагов до места, где лежала Ольга, он опустился на колени, лег рядом с ней, обнял одной рукой и больше не шевелился.

Я никак не мог понять, как такое могло случиться, когда рядом со мной вдруг раздалось:

– Все. Теперь меня точно отстранят.

Это был Элиас. Он стоял рядом и смотрел на три тела, лежащие на окровавленной земле. Для людей, что находились на улице, то, что произошло с Климом, выглядело как самоубийство. Позже они так и рассказывали: убийца сначала стрелял в женщину, затем в мужчину, а потом выстрелил в себя.

– Может, их еще можно спасти?! Ведь там же еще ребенок! – в панике крикнул я.

Д-16121998 повисла на руке у Элиаса:

– Помоги, немедленно помоги, это твоя обязанность! Ты должен, должен спасти мою маму! Я хочу родиться! – она разревелась громко-громко, как настоящая маленькая девочка.

– Не плачь, ты обязательно родишься, – попытался успокоить ее ангел. – Прости меня, малышка. Пожалуйста. И ты, Мир, тоже прости… – он поднялся метров на пять над землей, сделал круг и, убедившись, что помощь уже близко, полетел прочь. Я смотрел на его удаляющуюся фигуру, как будто видел в последний раз.

Послышались звуки сирены, подъехал милицейский УАЗик. Еще несколько минут спустя появилась карета скорой помощи. Когда Ольгу грузили на носилки, к ней подбежала немолодая, но все еще красивая женщина с криками «Оля, доченька, доченька моя!» Рядом с ней пожилой мужчина крепко держал за руку внука и тихо, по-мужски, плакал. Из-за большой потери крови их дочь была без сознания.

Пострадавших отправили в Центральную районную больницу. Я полетел за ними. Климу медицинская помощь уже не требовалась.

***

Больница произвела на меня очень тягостное впечатление: длинные коридоры с множеством дверей, всюду люди в белых халатах… Она напомнила мне нашу лечебницу, где находились души, которые, как считало руководство, нуждались в принудительной госпитализации. И если ангелов-неудачников отстраняли, то заблудшие души определяли в такую лечебницу, из которой можно выйти только через определенный срок. Небесный аналог лечебницы для душевнобольных, даже название похожее – больница для неприкаянных душ.

Я слушал разговоры врачей. У Ольги было прострелено плечо и правое легкое. У нее преждевременно отошли воды, родовые схватки были очень слабые, требовалось экстренное кесарево сечение. Врачи надеялись спасти и мать, и ребенка. В хирургическое отделение вызвали специалистов из акушерского.

Владимир тоже потерял много крови. Его готовили к срочной операции. Я слышал, как один из хирургов, надевая стерильные перчатки, сказал медсестре:

– Рана у парня в живот почти как у Пушкина. Жаль, тогда медицина еще не дотягивала – сегодня поэта наверняка бы спасли.

– Женщину жалко. За что ее так, беременную… – откликнулась на его слова медсестра.

Я не стал присутствовать на Олиной операции, достаточно, что при матери постоянно находилась Д-16121998, которую сегодня я видел в последний раз.

В коридоре ждали родители Оли. Оба сидели с заплаканными лицами, надеясь на чудо. Внука они оставили у соседей, пообещав, что врачи обязательно спасут маму. Операция по спасению длилась почти четыре часа. Когда в коридоре появился хирург, мать Оли встала со стула, в страхе услышать самое ужасное.

– У вашей дочери большая кровопотеря при ранении и кесаревом, ей требуется срочное переливание крови. Группа редкая – четвертая отрицательная. Мы делаем все возможное. C девочкой, вашей внучкой, все в порядке.

Олина мама положила голову на плечо мужа и тихонько заплакала. Он похлопывал ее по спине со словами: «Не плачь, не плачь, все еще обойдется…»

Из операционной слышался плач новорожденной. Я заглянул и увидел на столе маленькое красное тельце. Рядом хлопотала акушерка с необходимыми процедурами: протирала кожу малышки, чем-то смазывала… На остатке пуповины держался металлический предмет, похожий на ножницы. В конце концов, девочку запеленали и оставили одну. Я посмотрел в ее голубые глаза – точно такие, о каких всегда мечтала ее душа. Кроха пристально глядела прямо на меня, и мне на секунду показалось, что она меня узнаёт.

Д-16121998 поблизости уже не было. Она родилась.

– Шелина. Девочка. 8 марта, 18:25. Вес 3150, рост 52 см. Запиши, пожалуйста, на бирочке, – продиктовала акушерка медсестре.

В это время Лера пыталась дозвониться Володе. По ее расчетам, он уже должен был приехать в город. Она приготовила праздничный ужин, чтобы вместе отметить восьмое марта и заодно завтрашний развод Ольги с Климом.

– Не могу понять, почему он не берет трубку. Никогда такого не было, – сказала она Артему.

– Мало ли… Может, телефон в машине оставил, – предположил ее муж.

– Что-то все как-то очень странно. Ведь и Оля не отвечает. Тоже, что ли, телефон в машине забыла?

Я слышал звонки и чувствовал, что это Лера. Устав от громких звуков, санитарка приемного отделения порылась в одежде пациентов и выключила оба телефона.

– А теперь вообще отключились оба. Так не бывает, – Лера не находила себе места. – А вдруг что-то случилось, пока они ехали обратно? На шоссе всякое бывает, маршрутки разбиваются, часто передают в новостях.

– Может, они просто передумали, решили провести вечер вдвоем и отключили телефоны. Такое тоже бывает, – предположил Артем.

– Нет. Это совсем на них не похоже. Буду звонить периодически, вдруг дозвонюсь.

– Прекрати надоедать людям! – строго сказал ей муж. Он сидел за компьютером и сосредоточенно строчил очередную статью в газету.

Лере стало очень обидно. От этого, и от переживания, что с друзьями что-то случилось, ей захотелось плакать. Она села к компьютеру и полезла в свою задушевную конференцию. Теперь она бывала там только тогда, когда ей было о чем поплакаться, и не наведывалась туда с тех пор, как они подали заявление. «Хорошее дело браком не назовут» – озаглавила она новую тему под собственным ником – Оранжевая.

В это время Ольге переливали донорскую кровь, но она так и не пришла в сознание. Ночью, слегка задремав на подоконнике, я увидел взрослую женскую душу, которая тихо прошла через дверь реанимационного отделения и тут же исчезла.

Владимир находился в тяжелом состоянии, сознание после наркоза было спутанным, он все время звал Ольгу. Через день после операции ему сообщили о рождении дочери и о том, что ее мать спасти не удалось. Володя уткнулся лицом в подушку, плечи его дрожали.

Ольгу похоронили через шесть дней на Южном кладбище. Похороны произвели на меня очень тяжелое впечатление: я никогда не видел столько человеческих слез одновременно. На родителей Оли было больно смотреть, я еле узнал Леру: так сильно ее веки опухли от слез. Она держала Артема за руку и иногда крепко сжимала ее. Гроб с телом сначала привезли в церковь при входе на кладбище. Я услышал разговор двух женщин, которые входили внутрь: «Мне кажется, он не стал бы ее убивать, если бы она не заслонила собой его соперника. Взяла на себя чужую судьбу…» «Детей так жалко…» – вздохнула в ответ вторая. Из церкви доносились звуки пения, и я решил остаться снаружи. Я видел, как одновременно со всеми туда вошла та самая взрослая душа. Больше я ни разу ее не видел.

Петю на похороны решили не брать, чтобы не травмировать ребенка еще больше. Владимир все еще находился в больнице, он пока не мог ходить. О том, где похоронили Клима, я не знал, да мне это было и неинтересно. Я лишь в очередной раз понял, насколько небрежно относятся к своим обязанностям те, кто назначает ангелов-хранителей, и каким страшным боком подобное может выйти для других. Ни в коем случае нельзя было оставлять одного этого заблудшего, злого на весь мир человека!

Больше всего меня волновало одно: что теперь будет с Элиасом?

***

Ангел – золотые волосы,

Ты продли мне маету-молодость,

Не хочу стареть, ну и что же – смерть?

Легкий выход в свет.

Смерти просто – нет!

Марина Ивановна, мама Леры, сидела у постели Володи в больничном халате, накинутом на плечи. Эти стихи собственного сочинения она написала ему на открытке с изображением Иерусалима с высоты птичьего полета.

– Володенька, вот, возьми. Я недавно в Иерусалиме была в паломнической поездке. Нас в православный монастырь возили, и там я познакомилась с одной монахиней, тоже, как ты, возраста Христа и тоже из Петербурга. Она сначала поехала туда как паломница, а там нашла себя, придя к Богу. Говорит, это спасло ее от одиночества и теперь она совершенно счастлива. Такая девушка удивительная! Мариной зовут, как меня, – женщина, как могла, пыталась его отвлечь, но, видя, что у нее это плохо получается, произнесла: – Володюшка, ты не плачь только, не могу видеть, как ты плачешь. Все будет хорошо. Думаю, Оля не хотела бы, чтобы ты так страдал. Дочка у вас родилась! Как назвать, решил?

– Оля давно придумала. Любочкой будет.

– Любовь. Удивительное знаковое имя! – Марина Ивановна гладила Володю по руке. – Будет напоминать о вашей любви. Любовь Владимировна… – она вслушалась в звучание и одобрительно кивнула. – Да, очень благозвучно.

– Я ведь даже не похороны не смог пойти… – глаза Владимира снова наполнились слезами. – И не я ее спас, а она меня… Он ведь не ее хотел убить, а меня! Она же меня собой заслонила!

У матери Леры была на редкость отзывчивая душа, и женщина расплакалась вместе с другом своей дочери. Я был поражен, насколько сильно в людях чувство сопереживания, – в нашем мире такого нет. Может, и я буду таким же, когда стану человеком, подумалось мне, и если что-то произойдет с моим другом, тоже буду держать его за руку и дарить свою энергию, чтобы помочь.

– Ничего, ничего… – Марина Ивановна похлопывала Володю по тыльной стороне ладони. – Все образуется, время лечит… А заботы о дочке не дадут грустить.

– Я сейчас вообще не представляю, как справлюсь, ведь я маленького ребенка даже ни разу в руках не держал…

В палату зашла медсестра в коротком белом халате. Это была молодая женщина лет тридцати, чем-то похожая на Олю: невысокая, серые добрые глаза, русые волосы до плеч…

– Владимир, как вы сегодня? – дальше она вдруг перешла на шепот. – На дочку хотите взглянуть? Я могу принести, но только не рассказывайте никому, а то меня могут уволить.

Марина Ивановна не дождалась ответа Володи:

– Конечно, конечно, принесите! Володенька, – она обернулась к нему, – ты ведь еще не видел девочку?

– Не видел, – подтвердил он.

– В какой удивительный момент я пришла! – радовалась эта поэтическая женщина. – Вместе впервые увидим Любочку!

Минут через пять приятная медсестра вернулась, держа в руках небольшой сверток в голубой пеленке, и подошла к кровати Владимира.

– Подержать хотите? – спросила она.

– Ой, очень хочу! – тут же отозвалась Марина Ивановна и протянула руки к младенцу.

Взяв новорожденную из рук медсестры, она поднесла ее к постели Володи, приговаривая «Ой, какая чудесная девочка! Спит, маленькая… Ой, проснулась!» Малышка открыла глазки и посмотрела на мокрые от слез глаза своего отца – точно такие, как у нее. И я вдруг услышал ее мысли: «Ой, это же мой папа! Точно такой, каким я увидела его в первый раз, только немного уставший… Привет, пап!» Мне даже показалось, что на ее лице появилась улыбка.

– Марина Ивановна, она что, улыбнулась мне? Разве дети могут улыбаться так рано? – удивился молодой отец.

– Володенька, это только физиологическая улыбка, – с высоты своего материнского опыта объяснила Лерина мама. – Она пока еще не понимает, кто перед ней. Вот месяца через 2—3 она уже начнет тебя узнавать.

Мне было смешно слышать ее слова. Я испытывал симпатию к этой милой непосредственной женщине, что смогла написать столь светлое стихотворение об ангеле и смерти. И как она так верно все почувствовала, удивлялся я. Наверное, людям, которые пишут стихи, дано больше, чем всем остальным. Кому-то дано печь красивые торты, кому-то – писать душевные стихи…

Бросив прощальный взгляд на идиллическую картину, как Владимир с любовью смотрит на свою дочку, я решил, что здесь больше не нужен. И, несмотря на то, что, улетая, видел, как на высокое крыльцо больницы поднимается Лера, возвращаться не стал. Я уже очень сильно волновался за своего шефа.

***

Я метался из стороны в сторону и, когда встречал других ангелов-хранителей, приставал к ним с расспросами, но, по их словам, они ничего не знали об Элиасе, как будто его вообще не было на свете. До меня донесся лишь обрывок разговора, что на землю отправили сразу двух ангелов. Заметив меня, говорившие быстро сменили тему, и у меня сложилось ощущение, что им было запрещено говорить об этом вслух.

У меня возникла мысль найти ангела-хранителя Леры, но я опасался, что могу не сдержаться и начать задавать ей вопросы не только об Элиасе, а я боялся узнать что-то, чего не хотел бы знать о будущем моей несостоявшейся мамы. Мне было легче жить придуманными мечтами.

Я заглянул туда, где собирались такие же юные души, как я, и увидел подружек Д-16121998, которые обсуждали случившееся. Новости о трагической истории дошли уже и сюда:

– Хорошо, хоть она все-таки родилась живой и здоровой! – говорила одна другой.

– Да и папа у нее, к счастью, жив остался…

– Ничего ужасней в своей жизни не слышала, – они покачивались в воздухе так, как если бы качали головами.

Эти души окликнули меня, но я сделал вид, что очень спешу. Мне не было дела до девчачьих сплетен.

«Элиас, Элиас!» – непрерывно посылал я призывы.

Прошла неделя с тех пор, как я в последний раз видел моего ангела. Он не прилетел на похороны Ольги. Может быть, ему было стыдно за то, что он не успел ее спасти?

Устав от бесконечных безрезультатных поисков, я сделал привал на нашем месте. Там я просидел около двух часов, в мыслях о том, как могло бы быть… Размышления об этом «могло бы», которое не случилось, окончательно ввели меня в тоску, и я твердо решил, что никуда не уйду отсюда, пока не увижусь с Элиасом. Ведь рано или поздно он должен прилететь!

Так прошло еще полдня.

– Ждешь меня, мой верный друг? – сквозь дрему услышал я знакомый голос и чуть не подпрыгнул от радости:

– Элиас!

– Привет, Мир, – вид у него был на редкость спокойный. – Я прилетел, чтобы попрощаться. Признаться, за это время ты стал мне как сын. То есть я хочу сказать, что если бы у ангелов были дети, то мне хотелось бы иметь такого сына, как ты: доверчивого, любящего, ответственного… И еще давно хотел тебе сказать: ты такой смешной в этих зеленых клетчатых штанах с дыркой на коленке! – он, улыбнувшись, хлопнул меня по месту, где видел дырку. – И волосы у тебя очень прикольные: густые такие, ярко-рыжие, со смешными завитушками… Кажется, ты рассказывал, такие были у твоей Леры, когда ты ее впервые увидел?

– Я не знал, что вы видите меня таким… – мне было и радостно, и грустно одновременно. Я ждал, что он скажет дальше.

– Меня отстранили, Мир. Крылья, которые ты видишь, я ношу сегодня последний день, – он расправил одно крыло и провел по нему рукой, приглаживая перышки, как будто прощался с каждым.

– Где твои крылья, которые нравились мне? – произнес я тихо.

– Это слова из какой-то песни?

– Да. Там еще есть «…я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне?»

– Сильные слова. Буду на земле – наверное, услышу. Только меня это уже не заденет. Помнить, кто я, мне осталось всего несколько часов. И, пока я это помню, я хотел дать тебе одно совсем неправильное напутствие.

Я с ожиданием смотрел на него.

– Нет правил, Мир! Правила – ничто против того, что просит твоя душа. Ты лучше знаешь, как тебе лучше. Любишь свою Леру? – неожиданно спросил он.

– Очень!

– Любишь – будь с ней! Подумаешь, кто-то решил, что нельзя попытаться еще раз… – усмехнулся он. – Ну и что? Все, кто сидит там, – ангел показал пальцем наверх: – точно такие же балбесы, как мы, просто строят из себя ученых мужей с серьезными лицами. А счастье вовсе не в том, чтобы обрести спокойствие и стабильность, соблюдая навязанные ими правила, счастье – понимать, что ты – сам себе хозяин! Сам будь хозяином своей жизни, – понял? – он улыбнулся печальной улыбкой и слегка щелкнул меня по носу.

– Понял, – сказал я. Мне было ужасно грустно расставаться с ним. – Элиас, а куда вы сейчас? Уже хотя бы знаете, в каком городе будете жить?

– Да чего далеко летать. Обниму в Питере какого-нибудь бронзового ангела, благо, там их хоть отбавляй, и буду ждать своего часа. А там уж куда судьба занесет… Откуда я знаю, как люди поступают с потерявшими память? Может, меня даже по телевизору покажут, – гордо сказал он, – или портреты мои развесят по всему городу: не видел ли кто точно такого же, но без крыльев?

– Грустно сознавать, что я могу увидеть вас где-то, а вы даже не узнаете меня.

– Милый мой, более того – я тебя даже не увижу! – расхохотался Элиас. – А когда смогу видеть, то ты и сам меня не узнаешь.

– Ну да… Совсем забыл. Как все сложно… – вздохнул я.

– Зато интересно! У каждого из нас начнется новая жизнь, и это здорово! – от него просто брызнуло оптимизмом. – Ты обязательно родишься и будешь очень талантливым необычным мальчиком, возможно, даже станешь известным изобретателем. Все зависит только от тебя, иди вперед и ничего не бойся! Ну, в смысле – лети, – он засмеялся и хлопнул меня по плечу. Было ощущение, будто Элиас даже рад перспективе стать человеком.

Мы посидели еще несколько секунд молча, как люди перед дальней дорогой. Потом Элиас встал и раскрыл крылья:

– Ну ладно, кажется, все. Ой, чуть не забыл! – он протянул мне маленький листок бумаги. – Тут номер телефона, который нужно передать Маше. Но не просто передать, а так, чтобы она его непременно запомнила и в нужный момент набрала.

– А какой момент – нужный? – спросил я, пока он наблюдал, как я прячу бумажку в задний карман своих зеленых штанов.

– Объясняю, – ангел снова сел и сложил крылья. – У Маши многое будет далеко не радужно в ближайшие полгода. С сынишкой-то будет все в порядке: нормальный, в меру упитанный, родится младенец. Но трудности наша девушка действительно не потянет и через несколько месяцев отдаст его на содержание государства. Нет-нет, она не откажется от него и будет навещать… – успокоил он меня, увидев мои округлившиеся глаза. – Но моральное состояние ее при этом не улучшится, хотя работу она найдет и деньги, какие-никакие, появятся. В общем, будет в ее жизни момент, когда ей станет совсем тошно и одиноко. И она пойдет бродить по улицам и решит отправить сообщение с вопросом «Умоляю, скажите, – как жить дальше?» по случайно набранному номеру. Так вот – этот номер не должен быть случайным! Это мое последнее ответственное задание для тебя. Ты все понял, Мир?

– Да. А что это за номер? – меня разбирало любопытство. – Что ей ответят? И кто?

– Номер одного хорошего человека, мой любопытный друг. Он швед, зовут его Мартин. Неделю назад он на год по контракту приехал работать в Петербург и взял себе такой номер. Мартин – тот, с кем у Маши все может сложиться как предначертано. Они вместе заберут мальчика из Дома ребенка и уедут в Швецию, когда у Мартина закончится контракт. Именно в Стокгольме Машин сын, когда ему исполнится одиннадцать лет, познакомится с художником, который поможет развить его талант к рисованию. В общем, Мир, присни ей опять какой-нибудь сон или напиши номер на рекламном щите напротив ее окна… – как твоей душе угодно. Я тебе полностью доверяю, ты это отлично умеешь, и знаю, что не подведешь.

– Не сомневайтесь. Не подведу, – заверил я.

– Ну и Владимира не бросай, кто знает, когда там, – он снова показал наверх: – соберутся выделить ему нового ангела-хранителя.

– Обещаю!

– Удачи тебе, дружок. Я верю, что у тебя обязательно все будет хорошо. Не сдавайся!

Он, собравшись лететь, повернулся ко мне спиной, и я в последний раз видел его огромные, такие родные, крылья. Мне так сильно захотелось обнять его за шею и сказать, что он мне очень дорог и что я буду очень скучать! Но я сдержался. Некоторые вещи бывают понятны без слов.

***

Я сидел на столе, рядом с Лериным мобильником. Внезапно он стал издавать непрерывный жужжащий звук, такой жуткий, что я даже испугался. Лера схватила трубку, сначала взглянув на дисплей:

– Привет, Ань!

– Привет, Лерик. Знаю, у тебя сейчас не лучшее настроение для праздника, но мы, наконец, решили крестить Ромку, – на этот раз я слышал каждое ее слово. – Просто к нам тетя Люда из Москвы приехала всего на два дня, она очень верующая, да когда еще снова приедет… Ты можешь в субботу утром?

– Конечно. И даже если что, отменила бы свои дела. Крестины – это святое! Да и сейчас совсем не помешало бы, чтобы жизнь изменилась к лучшему, как обещают после того, как станешь крестной мальчика.

– А, ну да, ну да, что-то такое припоминаю, ты говорила, – рассмеялась Аня. – Вот и отлично. Значит, встретимся у выхода из метро «Московская» в 12:00 и вместе пойдем в Чесменскую церковь. Очень необычная красивая церковь, кстати.

– Ни разу там не была. Договорились. О крестике не волнуйтесь, я куплю. Помню по прошлому разу, что это святая обязанность крестной мамы.

– Хорошо, – довольным голосом сказала Аня. – Тогда до встречи, кума!

Эта суббота стала днем, когда я впервые решился побывать в церкви. Я не мог пропустить действо, называемое «крестинами». Мне было ужасно любопытно, что там такое делают с младенцами. Да к тому же Ромка был тем самым ребенком, благодаря которому я почувствовал, что есть на свете такая Лера, которая хотела бы иметь такого сына, как я. И мне очень хотелось хотя бы раз посмотреть на этого мальчика.

Будущий девятимесячный крестник в ярко-желтом лохматом конверте с капюшоном напоминал маленького пушистого цыпленка. В церкви, без верхней одежды, я разглядел его более детально: это был симпатичный малыш с пухлыми щечками, светлыми глазами, светлыми волосиками и очень густыми ресницами. Такими, какие были у Элиаса. Ромка ни минуты не вел себя спокойно, переходил с рук на руки и у всех извивался, как уж. Лишь на руках у своей мамы Ани первые две минуты сидел спокойно. У телефонной поверенной Леры тоже были серо-голубые глаза, точь-в-точь как у ее сына.

Отец Ромки – высокий худой блондин по имени Леха – стоял в сторонке со своим другом, и они вместе прикалывались над происходящим. Друг с фамилией Семейкин был приглашен в качестве крестного отца. Лера, услышав такую душевную фамилию, в шутку посокрушалась о том, что будь аналогичная у ее мужа, наверняка брак продлился бы всю жизнь. Ибо, как она уверенно заявила, с Семейкиными по-другому быть не может.

К моей радости, песен в церкви на этот раз не пели. Дело было после утренней службы, и священник, крестивший Раба Божьего Романа, только читал молитвы. Лера стояла рядом и держала довольно тяжелого и очень юркого младенца на руках в течение всей церемонии. Крестный с патриархальной фамилией наблюдал за процессом со стороны. Мне было даже немного жаль Леру; я представил, что на Ромкином месте мог бы быть я, и тогда моей маме пришлось бы держать такого внушительного карапуза не один раз во время крестин, а ежедневно циркулировать со мной на руках из кухни в комнату, из комнаты в ванную и так далее. Я мысленно посочувствовал всем мамам маленьких, но тяжелых детей, и еще немного позавидовал этому малышу из-за того, что Лера стала его мамой. Хоть и крестной.

Раба Божьего Романа побрызгали водой из чаши под названием купель, отстригли с головы прядь волосиков, помазали освященным маслом ручки и ножки и предложили крестным трижды обойти вокруг купели вместе с младенцем. В самом конце, дав Лере поцеловать крест, батюшка пожурил ее за накрашенные губы и строгим голосом дал какое-то напутствие, которого я не расслышал. После этого напутствия у Леры испортилось настроение. Она вышла из церкви с озадаченным и даже немного рассерженным видом и сказала всем, кто ее ждал:

– Не понравился мне этот батюшка. Да и я ему, похоже, тоже. Сказал, что света любви во мне нет, поэтому ребенок и ерзал все время. Умный какой, ишь! Он и у Лехи ерзал, выходит, и в нем свет любви отключился.

Мне хотелось как-то успокоить ее и объяснить батюшке, что он не прав, но разве я мог? Новообретенные кумовья посоветовали ей «забить» и забыть, хотя отец Ромки сначала попытался что-то слабо возразить на выдвинутое против него обвинение. Компания двинулась к дому, где было обещано застолье с горячими закусками. Чуть позже в гости ожидался Артем, который весь день бегал по своим журналистским делам.

Дома у Ани, когда все расселись за столом, а Ромку положили спать в кроватку, я решил остаться с ним. Приглушенно слыша разговоры и смех из соседней комнаты, я прилег рядом, чтобы ощутить, каково это – быть ребенком. Я хотел хоть ненадолго почувствовать себя тем, кто радуется потолку и сучит ножками. Лежал и представлял, как ко мне подходит Лера, берет на руки, улыбается мне, а потом садится в кресло и кормит грудью, говоря «Ну какой же ты у нас получился симпатичный ребенок!» А рядом стоит Артем, смотрит на меня и тоже улыбается по причине своей причастности к такому удачному результату. И еще просто потому, что любит меня.

Ромка быстро заснул. Крестик, подаренный Лерой, поблескивал на его нежной детской коже. Мальчик со своими густыми пушистыми ресничками напоминал маленького ангелочка, и мне подумалось, что, наверное, именно таким был Элиас, когда появился на свет, хотя я никогда не видел ангела-ребенка.

Я никак не мог перестать думать о «неправильном напутствии», которое дал мне Элиас. Раньше страх пересиливал мои желания, но встреча с этим ангелом перевернула мое сознание. Я больше не хотел подчиняться. А еще я категорически не хотел быть подчиненным другого ангела-хранителя, пусть даже он будет самым замечательным из всех ангелов. И я принял решение остаться с Лерой, что бы ни было. И когда подойдет срок, снова попробовать стать ее сыном.

Я больше не хотел встречаться с другими душами и решил, что не вернусь.

Вы слышите?

Н-е-в-е-р-н-у-с-ь!

И меня, как назло, услышали…

Невидимые нити подхватили меня и потянули наверх, точь-в-точь как произошло в тот день, когда мы с Лерой сказали друг другу «Прощай!» Я пытался сопротивляться, но сопротивляться их силе было невозможно. Мне даже не дали в последний раз увидеть Леру. Последнее, что я слышал – это звук дверного звонка, голос Артема и ее смех.

***

Меня не было на земле два года. Несмотря на то, что полгода мне зачли в трудовой стаж в должности помощника ангела-хранителя, я должен был провести еще двадцать четыре месяца в лечебнице для неприкаянных душ. И при необходимости мне могли продлить срок. Попав сюда и поняв, что это надолго, я часто вспоминал слова Элиаса: «Мысли твои, друг мой, крамольные, и по головке тебя за это никто не погладит, а дойдет до руководства – сразу вызовут на ковер». Я был слишком неосторожен со своим «Вы слышите?» И зачем только я бросил такой вызов? Не сделай я этого, может, про меня бы все благополучно забыли. Но я сделал.

Время тянулось бесконечно долго. Я бродил по длинным коридорам, постоянно сталкиваясь с другими душами, и совершенно не имел желания ни с кем общаться. От больницы здесь было одно название, ибо это больше напоминало тюрьму. Все мое лечение заключалось в том, что каждые полгода меня вызывал главный врач и пытался оценить степень моей покорности. Видимо, что-то его не устраивало в результатах каких-то дурацких цветовых тестов, которые он проводил, а также в моих ответах, потому что он продлевал и продлевал мне срок пребывания здесь.