Текст книги "Родиться вопреки. Сказочный роман"

«Может, сделать вид, что я ничего не поняла? А завтра, пока он будет на работе, собрать вещи и уйти», – пронеслось у нее в голове. Ей было очень страшно, но она нашла в себе силы обернуться к мужу: Клим смотрел на нее насмешливым пьяным взглядом, не предвещающим ничего хорошего.

– Курица, – ответила она, постаравшись взять себя в руки. – Запеченная в духовке, как ты любишь.

– Хорошая жена всегда старается угодить мужу, если не хочет, чтобы он взял себе еще одну, – пьяный муж с грохотом отодвинул две табуретки и уселся на третью. – Да, Ляля? – он повторил это имя еще раз, уже громче, как будто вызывал ее на дуэль.

Слезы подступили к Ольгиным глазам, а комок – к горлу. Она положила нож на стол и опустилась на табурет.

– Почему ты меня так назвал? – спросила она очень тихо, поднимая глаза на мужа.

– Как почему, просто взял да назвал. Тебе разве не нравится? – язык у него слегка заплетался.

– Не нравится, – ее голос стал еще тише.

– Точно? – он грохнул кулаком по столу. – А мне думается, наоборот.

– Ты все знаешь? – она почти плакала. – Откуда? Кто тебе рассказал?

Мы с Элиасом сидели за окном, готовые, как Чип и Дейл, в любой момент прийти на помощь. Правда, у нас так и не было никакого плана действий, но я верил в то, что мой начальник обязательно что-нибудь придумает, ведь не зря же его имя в переводе с древнегреческого означало «мой бог». Именно таким непререкаемым авторитетом стал для меня этот довольно странный ангел.

Мы видели, как Д-16121998 в испуге прижалась к шее матери и спряталась под ее волосы: ей тоже было страшно.

– Кто мне рассказал? – с усмешкой повторил Клим ее вопрос.

Молчание длилось около минуты. Напряжение росло.

– А никто, – наконец, выдал он. – Сам догадался. Как-то, знаешь, ничего другого в голову не приходит, когда жена полгода не дает. Ты что думаешь, мужику это легко?

Оля, опустив глаза, смотрела на недорезанную курицу и в эту минуту была похожа на нерадивую ученицу, которую отчитывает директор школы.

– Нелегко, – ответил он сам на свой вопрос. – И еще тяжелее узнать, что это не просто потому что «голова болит», а потому, что у нашей Ляли, – при этом имени он стиснул зубы, – есть с кем этим заниматься! – закончил он фразу почти на крике.

– Клим, прошу тебя, не надо…

– Что не надо? – он нарочито театрально поднял брови. – Разве я делаю что-то дурное?

– Ты пьян. Давай поговорим об этом, когда ты протрезвеешь. Обсудим, как жить дальше. Нам давно пора это сделать. Просто я не хочу говорить с тобой сейчас, пока ты неадекватен.

– А я не хочу ждать, пока стану адекватен! Я устал быть адекватным и хочу выяснить все сейчас, пока пьян. Я устал ждать, понимаешь?! Устал ждать!

Клим резко встал и потянул руки к жене. Та отпрянула назад.

– Куда? – правой рукой он схватил Ольгу за халат, а левой одним движением скинул со стола и курицу вместе с доской и ножом, – все с грохотом упало на пол. – Я тоже хочу свою жену и имею на это законное право. – Он сдернул с Олиных плеч халат и, пытаясь усадить ее на стол, прильнул губами к обнажившейся груди.

– Не надо, я прошу тебя, Клим, не надо… – женщина заплакала.

Нужно было срочно действовать. Элиас в доли секунды оказался в комнате, где пятилетний мальчик увлеченно смотрел мультфильм:

– Петя, срочно беги на кухню. Маме плохо! – взволнованно сказал он ему.

Пацаненок, увидев ангела, от удивления открыл рот, но, ничего не сказав, вскочил с кресла, дернул дверь за ручку и выбежал из комнаты. Слова «маме плохо» подействовали на него мгновенно.

– Мама, мамочка, тебе плохо? – крикнул он, вбежав на кухню и увидев папу, склонившегося над мамой, которая почему-то лежала на обеденном столе.

– Петя! – отозвалась она, запахивая халат. – Петенька, иди сюда, – хочешь молока? Или печенья? – голос Оли дрожал. Появление ребенка спасло ее. Увидев сына, Клим мгновенно прекратил свои действия и, ничего не сказав, вышел из кухни, по дороге дав парнишке увесистый подзатыльник. Петька беззвучно заплакал. Через минуту хлопнула входная дверь.

– Мальчик мой, не плачь, маленький, все хорошо. Папа просто пьяный, он не понимает, что делает…

– Я не хочу такого папу, давай уедем к Володе, – он добрый! – обиженным голосом выкрикнул ребенок.

– Хорошо, давай уедем, я прямо сейчас ему позвоню, и он нас заберет, – она вытерла рукавом халата слезы и стала искать мобильник.

– Мама, а откуда в нашей комнате взялся дядя с огромными крыльями, как у птицы, только намного больше? – поинтересовался Петя.

– Какой дядя с крыльями, малыш, о чем ты? – еще не до конца успокоившись, рассеянно спросила его мама.

– Он, наверное, залетел через окно, но я этого не видел. А потом сказал, что тебе плохо и чтобы я бежал на кухню…

– Петенька, что ты такое говоришь? – сказала она, набирая номер. – Дяди с крыльями бывают только в кино.

Мальчик пожал плечами и махнул рукой:

– Взрослые никогда не верят детям. Вот как мама и папа Малыша не верили, что у него есть друг Карлсон, а он у него был!

– У тебя тоже есть летающий друг? – по-доброму улыбнулась Оля, глядя на расстроенно-обиженное личико мальчика. – Расскажи, я поверю.

– Так я и рассказываю…

В эту секунду на том конце провода раздался голос ее любимого человека, и их разговор с сыном прервался.

– Володя, родной, мне кажется, сегодня нам опасно оставаться дома. Найдется раскладушка для Петьки? Когда ты сможешь за нами приехать? Хорошо, через полчаса будем ждать тебя на углу Большевиков и Подвойского. Нет, к дому подъезжать не надо, тут Клим бродит где-то неподалеку. Да нет, ничего не случилось, просто уже предел…

К теме об ангеле мальчик больше не возвращался. Ольга побросала необходимые вещи в два пакета и взяла в ванной зубные щетки – свою и детскую. Потом она подумала, что, наверное, стоит оставить записку. Взяв в руки ручку и листок, она вспомнила Лерин совет написать о том, что за ней заехал Принц на белом коне, а она не смогла ему отказать. Но было не до шуток. Написав первое, что пришло в голову, она накинула плащ, надела на Петьку курточку и кепку, и, взявшись за руки, они вместе с сыном вышли на улицу.

– Свободна, – произнесла она вслух. – Наконец-то свободна…

Душа ее будущей дочки горделиво сидела у нее на шее и вертелась по сторонам, как маленький ребенок на плечах у отца. Увидев меня на подоконнике, Д-16121998 улыбнулась и замахала рукой. В этот момент я увидел ее такой, как если бы ей было уже два года: большие папины голубые глаза и мамины светлые волосы – очаровательная девчушка! Я тоже помахал ей в ответ. Каким видела меня она, я не знал.

За окном в опустевшей квартире хозяйничал Элиас. Он, как настоящий заботливый ангел-хранитель, смел со стола в комнате крошки, оставшиеся после Петькиной печенюшечной трапезы, поднял с пола курицу, положил ее в холодильник, а нож и доску – в раковину.

Я влетел в форточку, когда он читал Олину записку, которую та оставила на столе:

«Семьи не стало гораздо раньше, чем у меня кто-то появился. Вместе больше невозможно. Прости. Не ищи нас».

– Да не было у вас никогда семьи, он всегда только о себе думал, – покачал головой Элиас.

В это время с Литейного по опустевшим городским проспектам за своей семьей мчался «принц» на желтой «копейке». Его водительские права, лежащие в правом нагрудном кармане куртки, с сегодняшнего дня уже не были просрочены.

***

Обратно мы полетели другим путем – через центр Петербурга – и оказались над Исаакиевским собором, где вокруг огромного сияющего купола выстроились бронзовые пятитонные ангелы. Видимо, решив помериться с одним из них ростом, Элиас встал рядом:

– Похож?

– Кажется, что-то есть… – неуверенно сказал я.

– Что-то! – хмыкнул он. – С меня ваяли! – его буквально распирало от гордости.

– Да ладно! – удивился я.

– Шучу, наивная ты душа, – он смеялся, довольный тем, что я купился, – не с меня – с моего отца! Он как раз пролетал над Петербургом и повредил крыло. А тут мимо как нарочно архитектор Монферран проходил, увидел его и говорит: «Ты-то мне и нужен, пойдем-ка я тебя увековечу». Ну а отцу куда было деваться – лететь-то он дальше не мог. Вот, пока крыло лечил, позировал одному немецкому скульптору.

– Надо же!

– Ну какой же ты доверчивый, я только что все это выдумал! – расхохотался Элиас. – У ангелов не бывает родителей, мы появляемся на свет не так, как люди.

– А как?

– Это тебе знать еще рано, – он щелкнул меня по веснушчатому носу. Вернее, это он видел его веснушчатым. И вообще – видел мой нос.

– Элиас, а какое будет новое задание? – я решил быстрее сменить неловкую тему.

– Мой дорогой Мир, – вдруг торжественно начал он, – за твою замечательную работу я решил пока не давать тебе новых заданий. Считай себя в заслуженном отпуске. Как только ты мне понадобишься, я дам знать. Но я прошу тебя регулярно навещать Машу, Олю и Владимира, и, если ты почувствуешь, что требуется вмешательство, обязательно мне сообщай. Как сегодня.

– И я могу делать все, что угодно? – осторожно уточнил я.

– А как ты собираешься делать все, что угодно? – по-отечески улыбнулся он.

– Я хотел бы больше времени проводить рядом с Лерой. Той девушкой, что могла стать моей мамой.

– Ты занимаешься мазохизмом, Мир, – сказал он мне уже без тени улыбки.

– Так можно? – уточнил я, не поняв смысла нового для меня слова.

– Как я могу запретить? Если это доставляет тебе радость…

Я три раза облетел вокруг шефа и чмокнул его в щеку.

– Спасибо!

– Лети, чудо, удачи тебе! – крикнул он вслед мне, устремившемуся по зову своего чувства. – И мне тоже удачи… – пробормотал ангел себе под нос. Но я этого уже не слышал.

***

Лера читала отзывы на свою виртуальную исповедь. Их было много, и все были совершенно разными. Кто-то считал, что переживания Потерянной души какие-то ненастоящие, вроде как она вовсе и не хотела этого ребенка и зачем теперь себя с вазой сравнивать. Я удобно устроился у Леры на макушке и ознакомился с некоторыми мнениями.

«Милая, а где раньше-то была голова, когда ложилась с тем, с кем отношения зашли в тупик? Надо было сначала у батюшки благословления попросить, замуж выйти и повенчаться. А так в грехе жила и душу невинную загубила. В церковь сходи покайся, Бог-то простит, но грех твой все равно с тобой останется, и тебе с ним всю жизнь жить! Чего испугалась-то? Сколько матерей растят детишек одни! И греха такого не совершили – душу детскую загубить, которую Бог послал…»

Я видел, что Лере очень тяжело читать такое послание. Она уже жалела, что вынесла свои чувства на всеобщее обсуждение. Сообщение оказалось за подписью Матушки N., судя по всему, очень набожной особы.

Следующее было совсем другого характера – от постоянной участницы конференции с ником Бора-Бора:

«Не казните себя за то, что сделали, смысла в этом нет никакого. Лучше задумайтесь о том, чтобы жить дальше, не повторяя ошибок. Найдите себе, наконец, Настоящего Мужчину, который, даже если отношения зайдут в тупик, во-первых, не пошлет женщину на аборт, и, во-вторых, не бросит потом своего ребенка. У меня было точно так – с молодым человеком мы разошлись, но он записал сына на себя, помогает нам материально и общается с малышом. У него уже другая семья, а хоть я пока не встретила того, кто мог бы быть рядом с нами, очень благодарна ему за то, что он не настаивал на аборте. Ибо одна я, может, не решилась бы родить. А теперь не представляю, как это – если бы моего сына не было».

«Мой муж не хотел второго ребенка. Я тоже по глупости сделала аборт. И, как и вы, потом не понимала, зачем сделала. Страдала. Ненавидела мужа. Боль прошла, когда родила. Теперь очень люблю свою дочку. Думаю, что, если бы тогда не сделала аборт, не было бы этого ребенка. А может, душа того ребенка живет в этом…» – поделилась Августа.

Марфа-посадница ответила адресно: «Уважаемая Матушка N! Вот такие сугубо православные личности вроде вас очень любят на всех ставить крест (извините за каламбур). Осудить поступок человека очень легко, а вы влезьте сначала в его шкуру, а потом уже говорите дежурные фразы вроде „Бог дает ребенка – Бог дает на ребенка“. Дома малютки завалены отказниками! Сколько случаев, когда младенцев находили в мусоропроводе! Не лучше ли вовремя сходить к врачу, чем возненавидеть плод в своей утробе и обречь его на подобную судьбу, оградив себя, как вы изволите выражаться, от греха? Потерянная душа и без того сильно переживает и чувствует себя опустошенной, а тут еще такие, как вы, добавляете масла в огонь. Полагаете, ей станет легче от ваших фраз о загубленной невинной душе? Нет. А зачем делать человеку еще больнее? Я уверена, что она и так никогда не повторит того, что сделала…»

Дальше в комментариях шла довольно длинная перепалка Матушки N. и Марфы-посадницы. Матушка выдавала предсказуемые фразы, а Марфа пыталась воззвать к голосу разума и не сыпать прописными истинами. Лера решила не вмешиваться в полемику и ничего больше не писать, чтобы ее не обострять, и просто прочла все, что ей ответили люди, которые не смогли пройти мимо.

«В вашей истории почти нет вопросов. Делаю вывод, что вам надо было просто выговориться. То, что больнее не будет – не зарекайтесь. Бывает. Так, что люди не только в конфу писать – говорить не могут. В качестве «душу отвести» – вполне себе нормальный пост. Может быть, еще неоднократно понадобится и выговориться, и поплакать. Если не верующая – идите к подружкам, к психологу. Верующая – в церковь.

Пойдет жизнь дальше. Родите еще ребенка. Этот этап вам надо пройти, раз уж сделали то, что сделали. Замуж сейчас не надо. А идти вперед надо. Взяли себя в руки, можете улыбаться на людях – ну и отлично. Поплакать и погоревать тоже себе позвольте обязательно. В целом – сил вам», – пожелала ей Солнечная.

«Ваша боль притупится со временем, но то, что теперь всегда будет с вами – незримо – душа нерожденного. На мой взгляд, время траура по потере – не самое лучшее время для замужества. Пока вы не признаете и не отпустите ситуацию, у вас не получится построить нормальные отношения с мужчиной: вы подсознательно втащите в них и ваше чувство вины, и вашу травму. Для того чтобы пропустить это через себя и принять то, что уже случилось, обычно нужно около года. А потом, приняв новый опыт в себя, можно разобраться – чего хочется, куда идти, какой дорогой и с кем.

Желаю вам прожить это непростое, но важное время, не разрушая себя – ведь вам еще только предстоит стать женой и мамой, а ждущему вас ребенку неплохо иметь неразрушенную мать. В противном случае вы можете очень надолго «застрять» на тяге к этому ребенку».

Такое сообщение от некой Настасьи удивило меня. Люди как будто откуда-то знают про нас. Последнее предложение немного обидело: а почему бы и не застрять на тяге к этому ребенку, ведь я же застрял на тяге к этой маме. Подумав это, я тут же поругал себя за эгоизм: мне вовсе не хотелось, чтобы Лере было плохо.

Сообщение от Неспящей красавицы было довольно резким:

«Это сейчас мода такая – на каждом углу орать об убийствах, о том, как положено страдать после аборта. Меньше читайте всякую хрень, скажу я вам. Это всего лишь медицинская манипуляция, еще лет двадцать назад практически все женщины через это проходили и через два дня шли строить социализм, укладывать шпалы и воспитывать имеющихся детей. Все моралистки, что здесь выступают, избежавшие абортов, не дали жизни десятку детей посредством таблеток, спиралей и презервативов.

Я считаю, каждый сам хозяин своей психики, хочется страдать – на здоровье, не хочется – надо забить и жить счастливо. При чем здесь пустота какая-то?» – выразила она свое «единственно правильное» мнение.

«Забить и жить счастливо» – надо же, какой забавный совет, подумал я.

«Потерянная душа, мой совет, может, покажется вам забавным. Хорошенько вымойте какую-нибудь вазу, насыпьте туда земли, посадите семечко, например, подсолнуха, и каждый день поливайте. И когда появится росток, попробуйте ощутить, что жизнь ваша наполняется смыслом. Я материализую образ, описанный вами, чтобы вы поняли, что если ваза пуста, но не разбита – это еще не конец! Не поймите меня неправильно. Семечко – совсем не обязательно новая жизнь, это может быть новая любовь, новое увлечение… Займитесь чем-то интересным, перестаньте терзаться мыслями о прошлом, просто извлеките из пережитого необходимый опыт, живите настоящим и стройте свое будущее. Не стоит разрушать себя из-за того, кто был в вашей жизни просто Прохожим», – эта мудрая участница конференции называла себя Пипеткой.

Авторами двух последних сообщений, судя по никам, были мужчины.

«А, может, душа вашего ребенка, и правда, где-то рядом? Не зря же вы ее чувствуете. Я бы на вашем месте воспользовался случаем и попросил прощения», – написал Оракул.

Последний комментарий был «самым конструктивным». Некий Потапий выдал дословно следующее: «Все фигня. Главное – чтобы костюмчик сидел!»

Прочитав это, Лера не могла не улыбнуться. Да-а. Где, как ни в интернете, можно увидеть будто бы за стеклом столько разных людей. Ведь достаточно написать пару предложений и уже можно нарисовать образ человека, который это написал, и Лера представляла его за каждым ником. Все эти люди, так или иначе, не остались равнодушными к ее проблеме и попытались помочь ей советом. В том числе Матушка N.

Лера не часто, но посещала церковь и несколько раз исповедовалась. У нее даже был свой духовник – отец Игорь, внешне чистой воды Санта-Клаус, только переодетый в рясу священника. Пожилой батюшка с человеческим пониманием относился ко всему, что рассказывала ему на исповеди Раба Божия Валерия, не выдавая таких шаблонных истин, какие посыпались на нее в конференции от Матушки N.

Ознакомившись с чужими мнениями, мы с Лерой стали готовиться ко сну. Вернее, готовилась она, а я кружил рядом, как влюбленный юнец, не в силах оторвать взгляд от объекта своего обожания. Я не мог прочесть ее мысли, но по выражению лица было видно, что она обдумывает прочитанное.

Когда Лера чистила зубы, раздался телефонный звонок. Артем хотел уточнить, куда именно они завтра идут подавать заявление. Невеста предложила пойти во Дворец бракосочетания на Фурштатской улице.

– Там, на мой взгляд, симпатично и уютно, у меня там в этом году одна подруга замуж выходила. Небольшой такой, ни к чему не обязывающий дворец, – пошутила она. – Да и дворец опять же, а не какой-нибудь районный ЗАГС! Только знаешь, давай подождем пару недель… – неожиданно сказала она. Похоже, чужие советы заставили ее задуматься о том, что она делает.

– Ты не уверена в принятом решении? Можно ведь подумать, уже подав заявление. Если что – просто не приходить, – по голосу чувствовалось, что он расстроился.

– Ну нет уж, если подадим – то придем.

– Хорошо, как скажешь. Значит, через две недели?

– Как штык!

Жених был готов ждать. Совету не спешить замуж девушка вняла своеобразно, просто решив взять маленький тайм-аут, чтобы разобраться в своих чувствах.

Прежде чем лечь спать, она несколько минут просто стояла перед зеркалом. В комнате царил полумрак – включено было лишь оранжевое бра, и от его света возникало ощущение сказочной пещеры, в которой горел огонь. Я сидел у Леры на шее и, если бы я не был невидимкой, она увидела бы и мое отражение.

– Эй! – вдруг сказала она, всматриваясь в зазеркалье. – Если ты правда здесь, прости меня, пожалуйста! Я такая трусливая дура…

От переполнившего меня счастья я облепил все ее лицо, будто пластилином.

– Ну что ты, мам, перестань, – ответил я. – Будь счастлива! Я рядом.

Лера глубоко вздохнула, легла в постель и погасила свет.

***

Оля устроила генеральную уборку в комнате Владимира, пока того не было дома. Сегодня и у нее, и у Петьки был выходной: мальчик не пошел в детский сад – он находился слишком далеко от их нового жилья. Ребенок помогал вытирать пыль и полил два имеющихся у Володи растения. Вместе с мамой вытащили из-под дивана кучу старых пыльных журналов, сложили в большие пакеты для мусора и отправились выкидывать. Мусорные баки находились во внутреннем дворе, до которого нужно было довольно долго идти. Это был очень старый дом с извилистой системой дворов. У непривыкших к жизни в центре он вызывал одновременно ужас и трепет, напоминая своим видом о блокадном Ленинграде. Здесь царила жуткая разруха. О том, что после войны уже прошло какое-то время, говорили только граффити на обшарпанных стенах. Когда Оля с Петькой вернулись в квартиру, у дверей им встретилась соседка Нина Геннадьевна, возвращавшаяся из магазина с продуктами.

– Здравствуй, Олюшка! – пожилая женщина очень обрадовалась встрече. – Ой, и Петенька приехал! Вы насовсем?

– Здравствуйте, Нина Геннадьевна! Да, на этот раз насовсем. Решились, наконец, переехать. Вот только вещи осталось забрать из старой квартиры.

– Вот замечательно! Я очень рада, что вы теперь здесь жить будете, а то люди есть, а поговорить не с кем. Заходите чаю попить. У меня книжки для Петиного возраста где-то были, еще от дочки моей остались, сегодня поищу.

– Хорошо, Нина Геннадьевна, непременно зайдем. Спасибо за заботу! И вы к нам заходите.

Они вошли в квартиру и разошлись по своим комнатам, которые находились одна напротив другой через неширокий коридор. Комнату рядом с входной дверью арендовала молодая студенческая пара из Воткинска. Ребята жили очень тихо и скромно. Они заканчивали учёбу в художественном училище, постоянно что-то рисовали, изредка выходя поставить чайник или сварить пельмени.

Еще одну, совсем небольшую, узкую комнату-чулок занимала женщина лет пятидесяти с двадцатипятилетней дочкой, которые уже четверть века стояли на очереди и все это время жили «на чемоданах» в ожидании отдельной квартиры от государства. Девице уже подошел срок создавать свою семью, а она все спала на шкафу, на который залезала по стремянке. И только днем, когда мать уходила на работу, дочь приводила молодого человека, и они так шумно занимались сексом, что Нина Геннадьевна, не выдержав, стучала им в стенку. В течение многих лет мать девушки отказывалась финансово участвовать в общих делах квартиры, ссылаясь на то, что они здесь «люди временные» и вот-вот съедут.

По соседству с этой мечтательницей вели совместное хозяйство запойные алкоголики дядя Коля с тетей Галей. Из-за них было страшно оставить на плите кастрюлю с едой, ибо те, спьяну, могли унести ее в свою комнату, а содержимое немедленно съесть.

Еще две смежные комнаты были закрыты, – они принадлежали человеку, отбывающему срок в тюрьме за убийство соседки. Десять лет назад она изводила всех, кто здесь жил, своим ужасным характером, за что и поплатилась.

В общем, квартирка была та еще. Но громких скандалов, к счастью, не случалось давно: еще одни конфликтные люди, накануне возвращения соседа из тюрьмы, сняли отдельную квартиру, сдав свою комнату ребятам из Воткинска. Когда они уехали, все облегченно вздохнули.

Кухня, коридор, туалет и ванная давно требовали ремонта, но никто из вышеупомянутых жильцов не проявлял инициативы к его реализации. Володе комнату в этой квартире больше десяти лет назад купил отец, когда завел себе другую семью, и двадцатитрехлетний лоботряс стало ему мешать. Мать Володи умерла от инсульта, когда сыну было пятнадцать.

Оля вряд ли мечтала оказаться в таких условиях с двумя детьми, но другого выхода не было. Квартира, где они жили с мужем, принадлежала его двоюродному брату, который работал за границей, и ей было не на что рассчитывать после развода. Теперь Владимир стал ее единственной опорой. Видя его неуверенное жизненное плавание, Оля волновалась за их совместное будущее, боясь утонуть в безденежье, когда родится ребенок. Сама она работала медсестрой в больнице по графику сутки через трое, одновременно заканчивая Педиатрическую академию.

Разбирая завалы, Ольга наткнулась на детские фотографии Володи. Присев на диван, она принялась их разглядывать.

– Привет, Мир! Видишь теперь, какой я буду? Точно такой, как он, раз должна быть похожа на папу, – Д-16121998, как всегда, обрушилась на меня неожиданно, так, что я даже вздрогнул. – Смотри, смотри!

Она буквально выхватила из маминых рук одну фотографию, и та упала на пол (точно как я сделал в кабинете врача, во время Лериного первого УЗИ). Володя на фото был изображен в возрасте лет четырех: круглолицый мальчишка с игрушкой под мышкой, со светлыми волосами и глазами в пол-лица. Он походил на большую куклу, – настолько неестественно большими были глаза. Оля нагнулась поднять фотографию.

– Смотри, Петя, какой Володя был, когда был почти в таком же возрасте, как ты, – позвала она сына. Он возился с какой-то запчастью от автомобиля, которую нашел в комнате. – Может, твоя будущая сестренка будет похожей на него.

– Красивая будет сестренка, – посмотрев на фото, со знанием дела заявил мальчик.

– Да-а-а… – мечтательно протянула Оля.

Из кармана плаща, висевшего на вешалке у двери, раздался звонок мобильного. Она достала его и взглянула на дисплей. На лице молодой женщины возникло выражение безнадежного ужаса. Я видел, что она не хочет брать трубку. Но, подождав несколько гудков, Ольга все же ответила:

– Алло. Да, привет. Не надо на меня кричать, – она пыталась говорить очень спокойным голосом. – Нет, мы не вернемся. Ты прочел записку, которую я оставила? – каждое предложение она произносила после долгой паузы. – Нет, Клим, хватит мной манипулировать. Я много раз от тебя слышала о том, что, если я уйду, ты или повесишься, или застрелишься. Так вот, – я ушла! Меня нет уже больше половины суток, – и что я слышу? Ты жив! Человек, который в самом деле хочет что-то сделать с собой, не говорит это постоянно, он это просто делает, – неожиданно жестко закончила Ольга Лериными словами, которые еще неделю назад сочла ужасными, и сразу положила трубку. Руки ее дрожали. Я никогда не слышал, чтобы она так разговаривала, и был в восхищении. В ней произошла явная перемена.

– Мам, успокойся, пожалуйста, успокойся… – сын гладил ее по голове. – Я тебя люблю. – Она, ответив «и я тебя», поцеловала мальчика в лоб.

Снова раздался звонок. Оля не отвечала. Телефон звонил и звонил. Она обхватила голову руками и сидела в этой позе неподвижно, глядя в одну точку. Да что ж такое, выключите уже звук! – послал я импульс. Ольга протянула руку, нажала несколько кнопок, и теперь входящие звонки шли беззвучно, давая о себе знать лишь мерцающим дисплеем, где высвечивалось имя – Клим.

Наконец я увидел, что Оля стала решительнее, теперь я был спокоен за нее. Им с Владимиром оставалось только забрать вещи и ни в коем случае не допустить, чтобы Клим узнал этот адрес. Пока не успокоится.

– Петь, нам надо будет найти тебе поблизости детский садик. Пойдем погуляем, если увидим какой-нибудь, зайдем и все узнаем.

Мальчик послушно кивнул и стал одеваться.

Проводив маму с сыном до удивительно красивого дворика, украшенного мозаикой, я видел, как они подошли к двухэтажному зданию, где за оградой на детской площадке гуляли дети. Войдя в калитку, Ольга подошла к одной из воспитательниц.

Теперь, когда напряженная ситуация с Владимиром и Ольгой, к счастью, разрешилась, я направился на Васильевский остров к Маше, чтобы убедиться, что с ней тоже все в порядке.

***

Я летел и думал о том, как удивительно прекрасен этот город. За полгода, что прошло с тех пор, как я отправился на поиски своих родителей, я успел изучить Санкт-Петербург. Больше всего меня привлекал центр с его сетью рек, непохожими друг на друга домами, церквями и соборами: Казанским, Исаакиевским, Никольским…

Сейчас я летел через Летний сад, Марсово Поле к Дворцовой площади, чтобы пересечь Неву в сторону Васильевского острова. Тут я заметил еще одного бронзового ангела и приземлился ему на плечо, чтобы лучше рассмотреть. Он стоял здесь один, на высокой колонне, открытый всем ветрам. И как я не видел его раньше? Выражение лица ангела было таким, как будто он хочет защитить весь город и в то же время сомневается, сможет ли… Интересно, кто позировал его скульптору? Я сразу вспомнил, что Элиас пошутил, и еще раз посмеялся над своей доверчивостью. Скульпторы – удивительно! – попали в точку, изображая ангелов именно такими.

Наш мир был недоступен для людей. Своих ангелов-хранителей видели лишь единицы – в моменты, когда те не могли не появиться перед ними, чтобы предотвратить какое-то страшное событие в их жизни. Эх, если бы люди верили им! Многие ведь в упор не видят знаки, которые посылают ангелы-хранители! Сколько неприятных, а порой даже трагических событий можно было б избежать, если бы их замечали…

С этими мыслями я долетел до 14-й линии Васильевского острова, где жила Маша, и присел на открытую форточку в ее квартире. Девушка складывала книги и тетради в рюкзак, собираясь на учебу. Наверное, проспала несколько занятий, догадался я, ведь вряд ли первая лекция в университете начинается после обеда. Ее внутреннее состояние, похоже, было вполне спокойным, и решение свое она менять не собиралась.

М-09071999 увидел меня и бросился обниматься. Я не любил такие нежности.

– Будет, будет тебе, – я осторожно отцепил от себя эту благодарную душу. – Я в отпуске и просто курирую процесс, – вот, прилетел убедиться, что вы в порядке. Так что расскажи, как у вас дела, да я полечу себе дальше, ветром гонимый.

– У нас все хорошо, – М-09071999 послушно повис в воздухе на расстоянии около метра от меня. – Маша, мне кажется, спокойна. С папой больше не общалась, но, думаю, это к лучшему. Она решила не сообщать ему о том, что оставила ребенка. А ему вроде как все равно.

– Забей и живи счастливо! – процитировал я совет из интернет-конференции. – Главное, что ты родишься вопреки всему. Твоя мама сильная, хоть иногда и идет на поводу у своих эмоций. Но главное – идет не до конца: разум в итоге побеждает. Хотя она, наверное, так не думает?

– Не думает, – улыбнулся будущий второй Ван Гог. – Она думает совсем наоборот: что в данном случае пошла на поводу у своих эмоций.

– О, те самые подсолнухи! – я подлетел и уселся на один, в самую сердцевину цветка, кивком пригласив М-09071999 присесть на соседний. Мы были настолько невесомы, что подсолнухи в вазе даже не шелохнулись.

– Они с тех пор так здесь и стоят, на почетном месте, – с улыбкой сказал он: – Добавляют маме уверенности в себе. А я все время смотрю на них и пытаюсь представить себе картину, что ты «повесил» в лаборатории в тот день, который мог стать для меня роковым.

– В интернете посмотри, чего тут представлять! Художник Ван Гог, «Подсолнухи».

– Я даже не знаю, что это такое – интернет.

– Твоя мама не пользуется компьютером?

– Пользуется, и довольно часто, но, в основном, по учебе что-то печатает. Я ни разу не заглядывал ей через плечо.