Текст книги "Ты – Моя ошибка"

Глава 38 – Ульяна

В субботу мы с Ником и Ванькой ходили в пиццерию. Новиков делился опытом, а Ванька смущенно рассказывал, как Маринка ему помогла с проектом. И что, если уж присмотреться, не такая она страшненькая, наоборот, очень даже симпатичная. Их разговор напоминал семейные посиделки: с громкими спорами, шутками, идеями и всплеском эмоций. Я особо не вмешивалась, только разглядывала двух любимых мужчин, наблюдая, как они общаются и с каким аппетитом уплетают горячую пиццу.

Уже после, когда мы с Никитой подвезли домой брата, я перевела взгляд на окна родной квартиры. Раньше они казались обычными, как и все в округе, да во всем городе. А теперь, когда небо будто подпирало сиротливое здание буквой «г», я ощутила непередаваемую горечь. Наш дом был соткан из разнообразных эмоций, среди которых было сложно отыскать заветное «счастье». В этих окнах, словно отражалась пустота, бесконечное одиночество, подаренное матерью своим детям.

– Я бы хотел посоветовать тебе что-то, но и сам не знаю, как бы поступил, – Никита видимо почувствовал мое состояние. В этот момент я как никогда была благодарна ему за поддержку, в целом мире сложно найти людей, готовых бескорыстно помогать.

Я ничего не ответила, потому что знала, что скоро переступлю порог родного дома. Не сегодня, так на днях обязательно. Родителей не выбирают, да и точить вечно зуб на мать – я не смогу. Я люблю маму… Кто-то бы спросил, а любила ли меня мать? Наверное, у нее просто любовь другая, не поддающаяся описанию, своя собственная. С такой любовь сложно заводить детей, но я все равно считала, что должна была примериться с этой женщиной. Мы никогда не будем чужими.

Эту тему с Никитой мы больше не поднимали. Вернулись домой, поужинали и завалились смотреть сериал. С того дня, Новиков окончательно переехал в свою спальню, он каждый день ложился спать рядом, а проснувшись, лез обнять и поцеловать. Он вообще вдруг сделался таким податливым и нежным, что мне даже стало страшно – вдруг у этого счастья есть какой-то скоротечный срок годности и однажды оно рассыплется неуловимыми песчинками сквозь пальцы.

И я… словно накликала беду.

Это случилось в воскресенье утром. Нику позвонил отец. Я не была свидетелем их разговора, Новиков скрылся в зале, закрыв за собой с шумом дверь. Вернулся он с таким видом, словно объявили конец света, и пора готовится к худшему. В глазах у Никиты сверкали льдинки, холодные и пустые. Он снова закрылся… ото всех и от меня в том числе. Нет, я, конечно, пыталась быть нежной и обходительной: не задавала лишних вопросов, все ждала, когда Никита сам придет и все расскажет, но он не спешил приходить.

Во второй половине дня снова кто-то позвонил, как я поняла либо отец, либо по поводу отца. Новиков хлопнул дверью, закрывшись в зале, а минут через десять молча сорвался и уехал из дома, ничего не сказав.

Я испугалась, решила, возможно, приключилась беда: отца в больницу забрали или еще что-то. Другой бы поделился, да только Никита изначально отличался ото всех. Его мир затянул туманом, его жизнь кружила вокруг одиночества, он просто не привык вести себя иначе.

Измеряя кухню шагами, я от волнения искусала губы. Порывалась позвонить, но в итоге испугалась. Отношения с ним напоминали хождение по тонком льду – никогда не знаешь, в каком месте трещина. Мне ничего не оставалось, кроме как дождаться его возвращения и уже тогда, с глазу на глаз, все обсудить, поддержать при необходимости.

Я честно высидела до девяти вечера, хотя это оказалась пыткой. Учеба не шла, книги казались скучными, музыка раздражала. В итоге я занялась готовкой, хотя в холодильнике и так была жареная курица с пюре. А потом случайно взглянув на часы – ахнула. Ну, правда! Я тоже человек, не робот. Пускай Никита потом ругается, высказывает, обижается, строит из себя свободолюбивого кота, но я же переживала, мне нужно было узнать, что случилось. В конце концов, мы не чужие. Уже не чужие.

Усевшись на стул, я стала набирать дрожащими пальцами номер Новикова. Длинные, пустые гудки шли на том конце, оставляя меня без ответа. Я пробовала еще и еще, пожалуй, попытки можно было отнести к бесконечным. Все тщетно – Ник не желал разговаривать или не мог. Второй вариант звучал более утешительно. Поэтому я отложила мобильный, решив перезвонить через час, если Новиков не объявится сам.

В этот период я поняла, что нет ничего хуже ожидания. Ощущение такие, словно сидишь на скамье, на границе рая и ада и ждешь, в какую сторону тебя определят: дадут ли шанс на перерождения. Большие комнаты вдруг стали казаться маленькими, стены давили, будто кто-то вытаскивал кислород из квартиры. Одним словом – я не находила себе места. В итоге даже написала сообщение Никите, которое он тоже оставил без ответа.

Может ли человек испариться из твоей жизни? Мне отчего-то казалось, что Новиков сделал именно это… покинул меня навсегда.

К часу ночи мое отчаяние достигло предела. Не выдержав, я нашла в ВК Рому Филатова и написала ему. Как бы это ни выглядело – плевать. Мне просто нужно было знать, что с Никитой все хорошо, в том числе и с его родными. Я считала, что наши перешли на новую ступень, мы вроде теперь пара, если это, конечно, не было плодом моих фантазий.

Филатов тоже не ответил. В отчаянии я пришла на кухню и встала напротив окна, скрестив руки перед собой. Ночное небо устрашающе нависло над нашим домом, а маленькие снежинки, которые падали на землю выглядели одиноко. Такие же беспомощные, как и я… Плечи свело от тяжести, тело казалось, налилось свинцом и сделалось неподъемным.

«Да когда же он вернется?» – крутила по кругу одну и ту же мысль я.

Я честно оправдывала Новикова, была уверена, что у него серьезный повод, он бы не стал пропадать теряться от меня из-за пустяка. Ведь даже когда он опаздывал ко мне на встречу перед походом на каток – позвонил. Нужно лишь дождаться утра.

Ночь словно не заканчивалась, никогда она не казалась мне такой длинной. Я не спала, и не лежала, бродила приведением по пустым комнатам и нет-нет пила чай. Иногда останавливалась у окна и просто смотрела. С замиранием сердце ждала, что сейчас появится фигура Ника, он поднимется на наш этаж, откроет дверь и обнимет меня. Но вместо Никиты я видела только глумливые тени деревьев.

В семь утра щелкнул замок и дверь открылась. Я тут же подскочила с дивана в зале и помчалась в коридор. В ушах стоял звон от громыхающего сердца, ноги трясло, казалось, еще немного и свалюсь на пол от бессилия.

Ник закрыл за собой дверь и медленно снял куртку. Он молчал, ничего не говорил, никак не реагировал на меня, словно это само собой разумеющееся. Я тоже молчала. Ждала. Кажется, с ним я научилась ждать.

– Привет, – произнесла почти шепотом.

Новиков повесил парку на крючок и повернулся ко мне. У меня все рухнуло в груди, обожгло каждую клетку, когда увидела его избитое лицо, подсохшую кровь возле губ и светившийся под глазом фингал. Взгляд скользнул ниже, на руки: костяшки были разбиты, на них тоже запеклась кровь.

Надо было как-то реагировать, что-то сказать или спросить, но я не могла. Меня будто саму ударили, до такой степени физически стало больно. Дрожащей ладонью я накрыла рот, глаза затянуло мутной пленкой из-за нахлынувших слез, который я пыталась сдержать.

Мы прошли на кухню и тут я уже не выдержала, заговорила:

– Где… ты был? С кем-то подрался?

Ответ последовал не сразу. Никита взял стул, уселся на него. Он вел себя так, будто я не имела права задать подобные вопросы.

– Ринг и кровь – две взаимосвязанные вещи.

Его голос вдруг показался мне таким чужим, далеким. Словно это говорил не он, и в этой кухне сидел незнакомый человек. Я смотрела на него, не моргая, пыталась хоть что-то понять, отыскать в этом парне того, кто обнимал меня еще позавчера, целовал в макушку перед сном. Но мозг как назло подкидывал другие картинки: ринг, ставки, кровь, возгласы болельщиков и истерзанное тело Никиты. От одной мысли, что я могла бы потерять его на этом чертовом ринге – сделалось тошно.

– Зачем… – с хрипом сорвалось у меня. – Зачем ты туда ходил?

– Захотелось, – его ответ прозвучал отстраненно, словно мы два незнакомца, которые впервые встретились на улице.

Пустой взгляд Никиты был устремлен в стенку, а руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я подошла ближе и присела на корточки перед Новиковым. Постаралась заглянуть в глаза парня, но он старательно их прятал, словно не хотел, а может банально боялся, что я увижу его беззащитную душу.

– Я не хочу собирать тебя по кусочкам, Никит, – нежно произнесла, осторожно касаясь сжатых в кулаки рук. Он не оттолкнул, он никак не отреагировал.

– Не собирай, велика беда.

– Ринг тебя погубит. Пожалуйста, если что-то случилось, лучше поговорить, лучше попробовать другой путь. Я… – слова растерялись, никак не хотели собираться в предложения.

– Серьезно? Ты будешь решать, что для меня лучше, а что нет? – это прозвучало так грубо, будто я была посторонним человеком для него.

Мы снова отдалялись, он уходил далеко вперед – на тысячи километров, оставляя меня позади. Новиков хмуро свел брови на переносице, прожигая взглядом одну точку. – Если это касается твоей жизни! Ты… ты посмотри на себя, на тебе же живого места нет. У тебя кровь. Никита, я… я не хочу, чтобы тебе было больно. Прошу тебя, не ходи больше на ринг. Есть множество…

– Я буду делать так, как считаю нужным.

– Ты хочешь убить себя? – прошептала я, почувствав, как горло сводит от спазма.

– Тебя это не касается, что я хочу, а что нет, – фраза, брошенная его ледяным голосом, пронзила меня словно пуля на вылет.

Быть не может… Он прогонял меня? Точно, именно так… Он закрыл все двери, которые я с таким трудом открывала. Он погасил огонек свечи, который мы зажгли вместе, живя под одной крышей. Возвел клетку, где нет места никому, кроме него одного.

– Никита…

– Уходи.

Никогда бы не подумала, что слова умеют убивать. Но вот он сделал это – сказал то, что замедлило мой пульс, заставило задыхаться. Губы затряслись, я с трудом сдерживала слезы. Да как же… Как он может так со мной?

– Это был всего лишь секс, спустись на землю! – еще одна фраза – еще одна пощечина. Я пошатнулась, попятившись. Внутри что-то надломилось, точно – это были яркие теплые воспоминания, которые теперь покрылись трещинами.

– Ты… – мне было тяжело сказать то, что крутилось на языке.

Самое большое поражение приходит с наступлением рассвета, когда кажется, что ты уже победил. Когда распускаешь крылья и вдруг попадаешь в острые сети. Туда, где умирают бабочки.

– Ты останешься один, если я уйду. Ты действительно этого хочешь?

Он молчал, а я считала секунды в ожидании вердикта. Глаза щипало от слез, они предательски норовили скатиться по щекам, показать мою слабость. Верно, Никита стал тем местом, в которое принято бить врага – моей слабостью. Я как дурочка влюбилась в него, дала шанс непонятным отношениям, у которых выходит что?… И будущего-то никогда не было? Обида больно душила, она напоминала океан, в котором я ощутила себя не умеющим плавать человеком.

Кажется, прошла целая жизнь, прежде, чем он ответил.

– Поиграли и хватит. Уходи! – его голос обрел непонятные нотки. Он словно надломился, но за своими эмоциями, я не почувствовала этого надлома. Видела и слышала только грубые слова: уходи, ты мне больше не нужна, нам пришел конец. Это было так больно, будто кто-то вырвал мои крылья, оставив за спиной неизлечимые раны.

Я развернулась и помчалась в спальню, по щекам уже градинками скатывались слезы. Трясущимися руками собрала вещи, которых к моему удивлению было так мало в этой комнате. Здесь вообще не было ничего моего, но было столько нас. Каждый сантиметр казалось, пропитался: нашими голосами, улыбками, вздохами и стонами.

Я отчетливо помнила, как мы лежали на этих подушках, как Ник накрывал меня одеялом, и как ночью его ладонь иногда проникала мне под майку. А вот здесь – напротив шкафа, он всегда останавливался, чтобы стянуть с себя брюки и задерживал на мне взгляд на пару секунд. Это был обязательный ритуал.

Мне хотелось закричать в голос, хотелось подойти к нему, вцепиться в плечи и встряхнуть. Я ждала, что он войдет в комнату и заберет из моих рук сумку, обнимет, извинится. Но Никита никогда не извиняется. Он просто не умел говорить «прости» и признавать своих ошибок. Он точно не войдет сюда, не станет останавливать. Я это прекрасно знала и почему-то продолжала наивно ждать. Дура…

Через десять минут, я уже завязывала шнуровку от кроссовок в коридоре, которая как назло не поддавалась манипуляциями из-за нервов.

– Ульяна, – его голос, прозвучал неожиданно, он словно остановил время, подарил надежду.

Я кое-как поднялась, мне было тяжело воспринимать происходящее, сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Никита не вышел ко мне, он так и сидел в кухне на стуле, разглядывая меня в дверном проеме. Несмотря на разделявшее нас расстояние, мы отчетливо видели и ощущали друг друга.

Может, я должна была подойти к Никите сама? Сделать очередной шаг первой? Хотел ли он этого? Не знаю. Возможно, в те бесконечные секунды, когда Ник смотрел на меня, он пытался осознать, насколько правильно поступает, а, возможно, ждал, что я осознаю, насколько ошиблась сама. Меня накрыло чувство обреченности.

– Ключи… – хриплым, едва слышным и каким-то неуверенным голосом произнес Новиков, он никогда так не говорил, это совсем не было похоже на него. – Оставь на полке.

Руки безжизненно упали вдоль тела, словно плетья. Я вдруг потерялась в собственных мыслях. Знала только одно – хочу уйти отсюда, немедленно. Откуда-то взялась сила, куда-то пропали слезы. Накинув куртку, я вытащила из кармана ключи и положила их на тумбу.

Затем схватила сумку и сделала шаг к дверям. Кажется, сердце в этот безумно короткий миг остановилось. Я перестала слышать его удары. Я будто оглохла, потеряла связь с реальностью… Остальное происходило больше интуитивно, это мозг не давал мне окончательно сломаться, пасть мертвой куклой на проклятом пороге.

Повернув ручку, я вышла за дверь, аккуратно закрыв ее за собой, и наконец-то заплакала. Это конец… А может, начала у нас никого и не было?

Глава 39 – Никита

Комната.

Слишком тихая, слишком темная.

Фотография в рамке. Как я мог не заметить ее? Как мог случайно задеть?

Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. В квартире стало тихо. В квартире больше нет никаких звуков. Только что хлопнула дверь. Ульяна ушла. Как смешно звучат ее слова, какая странная реакция.

Проклятая фотография. Проклятая рамка. Почему я постоянно наступаю на один и те же грабли.

Делаю опять вдох. Воспоминания врываются яркими красками из детства. Мне десять. Я уже не жду счастья и любви от отца, хотя может, и жду, просто ложь помогает не утонуть в собственном отчаянии. Завтра родительское собрание. Нужно сказать папе, мне хочется, чтобы он обязательно сходил, чтобы посмотрел, как ведут себя другие отцы.

Пробегаю вдоль длинного коридора, оставляя позади голые стены и волшебный дворец, в котором так много дорогих картин, посуды и мебели. Здесь живет роскошь. Здесь не живут люди. А еще ночами по темным углам скитается маленькое приведение в поисках очередной жертвы – меня. Оно обещает назвать свое имя, и каждый раз протягивает руку, но я старательно прячусь под одеялом. И нет, не в страхе дело. Далеко не в нем.

Стучу в дубовую дверь, крепко сжимаю пальцы в кулак, впиваясь ногтями в кожу ладони. Никто не открывает, тогда решаю войти без приглашения. Оглядываю комнату. Большую. Светлую. Полную книжных полок, дорогих шкафов, прикрытых прозрачным стеклом. А в этом кожаном кресле обычно сидит отец. Склоняется над бумагами, разглядывая их на письменном столе.

Прохожу вглубь и не замечаю предметов на этом самом столе. Кручу головой, задаваясь вопросом, почему папа бывает в кабинете чаще, чем у меня в комнате. Хотя кого я обманываю, в мою комнату он никогда не заходит. Даже когда туда заглядывает приведение. Моему родителю нет дела до собственного ребенка, это нормально. В хрустальном замке из розовых грез не существует семьи и любви. Здесь живут два незнакомых человека и одно приведение.

Вздыхаю, стоя возле стола. А потом резко поворачиваюсь и задеваю ее – рамку с фотографией. Она падает. Треск. Осколки. Почему я не заметил проклятую рамку? Сажусь на корточки, разглядывая стеклышки. Маленькие, красивые, острые. Аккуратно оттряхиваю фото, и вглядываясь в лица. Со снимка на меня смотрит молодая пара, отца узнаю сразу, а вот девушка… Ее лучезарная улыбка и голубые глаза я никогда не видел. Светлые кудри лежат на хрупких плечах незнакомки. Но нет, это не незнакомка. От осознания кого я вижу перед собой, вздрагиваю. Едва не теряю равновесие, и чтобы не упасть, упираясь ладонью в осколки.

Капли крови на полу, на стеклышках. Острых. Маленьких. Красивых. Мне больно, но я продолжаю с открытым ртом рассматривать снимок. От улыбки этой девушки на душе становится тепло, будто меня кто-то гладит по голове, будто обнимают, держит за руку. С глаз медленно начинают скатываться слезы, а к горлу подкатывается тугой ком. Потому что, черт возьми, я не знаю, что значит эти три простых действия.

Очередная вспышка. Моя ладонь больше не истекает кровью, я смотрю на нее и до сих пор ощущаю тепло. Открываю глаза, оглядываю пустую кухню. Снова смотрю на ладонь и снова образ – тот день возле озера.

Мне всегда хотелось, чтобы кто-то вот так взял за руку.

Поднимаюсь со стула, и подхожу к окну, открываю его и смотрю в след единственному человеку, которого почему-то подпустил слишком близко.

Если бы не эта фотография…

Какого черта, отец до сих пор хранил ее? Тогда, в детстве, он ничего не сказал, молча выставил меня за дверь. Но по его лицу я все понял. А еще пропал смысл избегать приведения. Мы, наконец, познакомились. У этого существа было странное имя. Его звали Одиночество. Оно дружило со мной и с отцом. Оно никогда не пыталось сделать нас ближе. Ведь я тот – кто все портит.

Зачем поехал домой? Подумаешь, напился старик, и стало плохо. Его слова, сказанные, вчера вечером, так и стоят в ушах.

– Не смей прикасаться к этой фотографии! – Отец выскочил в халате, держась за сердце. Он тяжело дышал, его рот не закрывался, потому что кислород плохо поступал в легкие. Мне просто нужно было найти, проклятые таблетки, в ящике. Ну, кто ж знал, что вместо пилюль, я найду там фотографию с мамой. Ту фотографию.

– Возвращайся в комнату, ты еле стоишь на…

– Убери свои грязные руки от этой фотографии! – орал не своим голосом папа. Кажется, я никогда не научусь адекватно реагировать на его выходки. Мой взгляд скользнул к маминой улыбке, и горло обвили иглы.

– Эй, мам, – произнес я, не отдавая отчет тому, что говорю. – Почему ты выбрала меня? Ты ошиблась? Я – твоя ошибка?

– Проваливай! – отец выхватил фото, стрельнув в меня пронзительным стальным взглядом. Его губы дрожали от злости, а я вдруг ощутил себя ничтожной птицей, которая бьется об стекла, которая по тупости думает, будто вокруг нет стекла. Я тоже бился: всю свою жизнь в попытке выбраться из хрустального замка. Из воспоминаний. Из детства.

Я развернулся, опустил голову и пошел к дверям. Вены наливались от бессилия и злости. Но это была не ненависть к отцу. Я ненавидел себя. Я ничего не мог поделать, ощущал себя убийцей, разрушителем чужой судьбы. Наглым вором. Мама была прекрасна. Она так улыбалась. Она могла бы увидеть целый мир и совершить миллион шагов. Вырастить сотни цветов, а может и посадить огромное дерево. Но все это разрушилось в считанные секунды, когда появился я.

– Ты никогда не поймешь! – прилетело мне в спину. – Ты никогда никого не полюбишь. Ты… ошибка моей молодости.

Я сглотнул осколок, застрявший в горле. Он резал каждую артерию, опускался ниже, задевая легкие и сердце. Ноги перешли в бег, мозг перестал подавать команды. Я пытался остановиться, но понимал – нужна отдушина. Так и оказался на ринге. Но сегодня даже ринг не помог. Меня били. Я бил в ответ. Кровь заливала глотку, в глазах потух свет. Однако, твою мать, облегчение не наступало. Словно я познал вкус чего-то другого и хотел этого другого. Физическая боль не заглушала душевную. И хоть убей, я не понимал почему.

А потом я пришел домой. И не узнал свою квартиру. Здесь так тепло. Здесь есть чужой запах. Чужой голос. Чужие вещи.

За те дни, что мы провели под одной крышей с Ульяной, внутри меня поселились противоречия. Сперва я не понимал того, что происходит, и своих желаний. Да я их и сейчас, если уж совсем честно, не понимаю. Сопротивляться не было сил, ну и интерес брал вверх. И дело было вовсе не в сексе.

Торт. Дурацкая шапочка. Милые шортики. Ее улыбка. Я вдруг забыл самое главное – свой балласт. Ульяна брала меня за руку, готовила мне ужин и рассказывала обо всем, о чем только можно и нельзя. Она в один миг создала целый мир, окрасила его в разные цвета. Я никогда не видел столько цветов. Впервые чувствовал себя причастным к этому миру.

Обычно после секса девушки перестают меня интересовать. Я их отталкиваю. Отношения не сочетаются с балластом. Однако по какой-то неведомой причине, оттолкнуть Ульяну не мог. А может и не пытался…

Даже сейчас…

Я смотрел ей вслед и искренне не понимал, что происходит, что будет происходить дальше. В мыслях крутились слова отца, его взгляд, стальной голос. Ураган сжирал каждую клетку в груди, я едва дышал.

Комната.

Слишком тихая, слишком темная.

Мама на фотографии. Улыбается.

Я убил ее…

Руки Ульяны…

И ее я тоже убил.

Отец прав. Я – ошибка. Для всех.