Читать книгу "Искры снега"

Глава 23 – Витя

Я не мог поверить в услышанное. Как же так? Родной отец бил ее? Но почему… как он мог? Она ведь… Я сжал руль, казалось, легкие наполняются кислотой. На лицо словно натянули целлофановый пакет, крепко затянув удавку на шее. Мне стало тяжело дышать.

Наверное, поэтому не заметил, как Рита вернулась, усаживаясь на пассажирское сиденье. Я не стал задавать никаких вопросов, молча завел машину и поехал больше по инерции. Вместо автомобилей, что мелькали впереди, я видел Маргариту в широких кофтах с улыбкой на губах. Она никогда… никогда не показывала своей обиды на мир, семью, родного отца.

А Новый год? Что если родители не пустили ее ночевать в тот самый Новый год, когда я вбил себе в голову мысль об очередном предательстве? Что если она ночевала в подъезде, сидя на грязных ступенях и прячась от сквозняков, которые проникают сквозь старые рамы окон. Мимо проходили пьяные соседи, гремя бутылками, а она продолжала сидеть, вглядываясь в обшарпанные стены и надеясь на чудо.

Сколько я о ней не знаю? Насколько мы вообще были близки?

– Вить, вот тут, – сказала Рита, и только сейчас я заметил, что подъехал к ее двору, остановился напротив лестницы, что вела наверх, к площадке.

– Угу.

– Моть, выходим. Акулу не забудь.

– Акула, акула, – щебетал мелкий. Я оглянулся и вдруг понял, как сильно она могла нуждаться во мне, в моей помощи. Меня не было рядом в тот Новый год, в ночь выпускного… когда я вообще был рядом? Был ли какой-то толк от близкого человека, который не смог защитить любимую девушку?

Опустив голову, я крепче сжал руль, не в силах принять ту правду, что собирал по крупицам каждый день.

– Вить, – голос Риты, словно колыбельная из детства, ласкал слух и согревал сердце. – Что с тобой?

– Ничего, – я не осмелился посмотреть на нее. Хотя создавалось ощущение, что именно сейчас Марго ждала этого, пыталась понять, на какой границе мы оба находимся. А может, это пытался понять лишь я.

– Спасибо за сегодня. И… береги себя, – прошептала она. Затем выскочила из машины, аккуратно прикрыв дверь.

Я откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. В колонках играла лирическая музыка, в душе звучала драма, от которой хотелось выть. Я прокручивал слова мелкого, надеялся, что ребенок ошибочно принял за правду слова родителей. В конце концов, это лишь маленький человечек, что мог не так понять, не вникнуть в суть разговора. Но если дядя Паша, действительно, поднимал руку на Риту, если он не раз бил ее и бьет сейчас… Что же это получается? Для него дочь ничего не значит?

Мне отчего-то захотелось позвонить своему отцу, рассказать ему все и спросить, как быть дальше, как реагировать на всплывшие откровения. Но в реальности я даже нажать на педаль газа не мог. Так и сидел, сжимая руль. Казалось, отпусти я его сейчас, сорвусь с места и устрою конец света в мире, где и без того слишком много серых красок.

Снег оседал на лобовое, в свете фар он походил на серебристые искры, напоминая детство. Я смотрел в окно и в какой-то момент увидел нас с Ритой. Она бежала в своем мятном сарафанчике, кружась рядом. Ветер играл с ее ореховыми прядями. Марго оглядывалась и улыбалась мне. Уже тогда, смотря на улыбку, что искрилась на детских девичьих губах, я осознавал свою привязанность.

Она была единственной, кто заставлял мое сердце трепетать.

В какой-то момент Рита споткнулась, и я, бросив велик, что катил следом за ней, помчался к девчонке. Ты не упадешь, шептал себе под нос, я был уверен на сто процентов в этом. Ведь я всегда был рядом. Всегда буду рядом. Ты никогда не упадешь, не поранишь колени, не будешь плакать, продолжать думать.

Вздохнув, я провел рукой по лицу, отворачиваясь от окна, от своего детского обещания. Сколько раз Марго плакала? Сколько раз падала? Сколько раз получала ссадины и ушибы? Неужели отец, правда, ее бил?.. В горле словно застрял осколок размером с планету, и как бы я не пытался, не мог его проглотить.

Дверь неожиданно открылась. На пассажирское сиденье села Рита, она взглянула на меня, в ее взгляде читалась смесь удивления и тревоги. Почему она вернулась?

– Ты чего еще не уехал? Вить, что-то случилось?

– Отец… – прошептал я, боясь озвучить вслух эту фразу.

– М?

– Он поднимал на тебя руку?

– Ч-что? – я заметил, как Рита свела руки в замок, положив их на колени. Она вздохнула, и в этом вздохе было все: штиль, сменившийся ураганом, который разрушает города и души обычных смертных.

– С каких пор? – продолжал говорить шепотом, словно боялся, что если сказать громче, реальность убьет нас обоих.

– Вить… – произнесла слишком тихо Марго мое имя. Оно звучало, как нечто чужеродное, будто принадлежало не мне, и не девчонка из детства его шептала.

– Просто ответь.

Мы не смотрели друг на друга, погруженные каждый в свои мысли. Я вглядывался в лобовое стекло и видел там не оседающую крошку серебристого снега, а Риту и ее теплую улыбку, в которой наверняка было много печали.

– Первый раз… – с ее губ слетел очередной вздох. – После того, как наши родители поругались. Он не хотел, чтобы я с тобой общалась. А я не послушала. Папа обещал… – она замолчала. Я повернулся, в висках пульсировала боль, раздражающий гул собственного сердца.

– Папа сказал, что если я не перестану… – Рита говорила, делая слишком большие паузы. Ее грудь то и дело вздымалась, а ногти на руках впивались в кожу. Мне хотелось дотронуться до нее, переплести наши пальцы, передать частичку себя. Однако я понимал: между нами, нереальная стена, которую сломать сейчас невозможно.

– Если не перестану общаться с тобой, он тебя… побьет. В общем, это уже в прошлом, это…

– Поэтому ты оттолкнула меня? – кровь словно замерла в венах, под ребрами перестало стучать безумным молотом. Я видел лишь профиль Маргариты и ее трясущиеся руки. И снова воспоминания яркими вспышками мелькнули перед глазами: та прощальная сцена, маленькая девичья спина, что стремительно удалялась, оставляя меня одного.

– Почему ты мне никогда ничего не говорила об этом?

– Не могла, – ее голос дрогнул.

– Я был настолько чужим для тебя?

– Зачем сейчас говорить об этом? – она взглянула на меня, натягивая улыбку, что явно была фальшивой, вымученной. Она резала по старым ранам, заставляя их кровоточить. Проникала под кожу, выжигая важный орган до пепла.

– А когда об этом говорить? Я… – поджав губы, я опустил голову. – Я ведь обещал тебе, что защищу ото всех. А в итоге не смог…

– Вить, это мой отец. Ты… ты здесь вообще не виноват. Я…

– Почему? Почему ты молчала? – взглянув на Риту, я увидел в ее глазах стыд и поразился этому.

– Как… – губы Марго дрогнули так, если бы она сдерживала слезы, что рвались наружу. – Как бы я могла сказать о таком? Что мой отец… монстр, избивающий собственную дочь? Ну как? Как, Вить? Это было то, о чем я мечтала забыть, это был кошмар, от которого я убегала к… – она запнулась, будто не решаясь озвучить правду. – К тебе. Я не хотела, чтобы кто-то видел все это, я… – по щеке Марго скатилась слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони.

– Рита, – прошептал.

– Прости, Вить! – Романова шмыгнула носом, затем дернула ручку двери и выскочила на улицу. Ее худенькая фигурка мелькнула перед моей машиной. Она семенила, с каждой секундой отдаляясь все дальше от меня. Я хотел нажать на педаль газа и поехать следом, но вдруг перевел взгляд к боковому стеклу, стиснув челюсть.

Глава 24 – Рита

Под ногами хрустел снег, его звук разносился эхом в голове, словно сигнальная тревога. Каждый шаг будто предвещал беду. В какой-то момент я не выдержала, остановилась и выдохнула горячий воздух, втягивая прохладу, что кусала легкие. На улице было так холодно, я едва ощущала кончики пальцев, которые сделались деревянными. У меня дрожало все, зубы стучали друг об друга, заставляя двигаться челюсть.

В этот раз слез особо не было, лишь ноющая боль за ребрами. Я коснулась груди, ударив себя кулачком. Раз. Другой. Третий. Господи, ну почему не отпускает? Оглянувшись, я вдруг осознала – вокруг никого. Нет Витиной машины. Нет двора, в котором выросла. Нашего подъезда. Обшарпанной двери. И стыда, из-за которого хотелось провалиться сквозь землю.

Большую часть сознательной жизни я боялась признаться Вите в поступках отца, стыдилась той боли, что причинял мне папа. Я сама себе казалась грязной, никчемной. Не было дня, чтобы смотря в зеркало, в голове не возникал образ монстра, живущего в той квартире. Можно убежать из дома, можно удалить номера, можно задрать высокого подбородок и выдавать трусость за силу. Но зашить раны, которые рассекали годами, практически невозможно. Только рядом с Витей я забывала о прошлом, расправляла крылья, что отец пытался вырвать с корнем.

Любовь… Такое вроде бы простое слово. Любовь была моим лекарством. Пусть и оказалась в итоге отравленной стрелой. Хотя сейчас я уже не понимаю до конца, была ли та стрела отравленной, не отравила ли я ее сама.

Добравшись домой, скинула вещи и, не включая свет в коридоре, пошла в душ. Открыла горячую воду, меня жутко трясло, будто заболела. Вскинув голову, я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в тепле, расслабиться, забыться. Однако получалось так себе. Мысленно я все время возвращалась к Вите и к тому, как мы были счастливы вместе, к его словам, что знай он правду…

А что если Дима ошибается? Что если ошиблась и я? Мне вдруг до жути захотелось послать к чертям обиды и предубеждения. Позволить себе войти во второй раз в одну и ту же реку и утонуть в порыве ее безумного течения.

Закрыв кран, я накинула халат и вышла. Опять стало холодно. Скрестив руки на груди, я поплелась на кухню, зажгла газовую конфорку и щелкнула чайник. Пока он закипал, я уселась на стул, подтянув к себе ноги и обхватив их. Однако посидеть и поразмышлять мне не удалось, позвонил сотовый.

– Кто там, интересно, – прошептала себе под нос, шаркая тапочками. Мобильник лежал в кармане куртки. Вытащив его, я удивилась, увидев номер мамы.

Сегодня она просила остаться на торт с чаем. После моего отъезда и операции, мать вернулась на работу в библиотеку. Отец был, конечно, против, но она и не ждала одобрения. В последние время родители жили не очень хорошо, все чаще ссорились. Однажды мама сказала, что хотела бы уйти от папы. Никогда прежде у нее подобных мыслей не возникало. Все терпела, прощала, преклонялась. Но после выпускного, после того, как отец встал не на мою сторону, родительница будто прозрела, увидела монстра, что всегда жил в этой квартире.

Они тогда сильно поругались. Однако маме было попросту некуда уйти: ни подруг, ни родственников, ни своих сбережений. Отец был единственным кормильцем и силой, не дающей ей пасть якорем ко дну. Я понимала мать и не винила ее. Поддерживала с ней отношения, иногда гуляла, созванивалась, чем могла помогала с Матвеем, собирала деньги на случай, если однажды мама придет ко мне за помощью. Хотя была уверена – не придет.

Пусть она и не говорила, чувство вины жило в ее сердце. Я видела это постоянно, встречаясь с ней на нейтральной территории. Мама иной раз боялась поднять на меня глаза, как следует рассмотреть дочь, которую видела теперь не так часто. Мы обе негласно приняли эти правила игры.

Я не была уверена на сто процентов, верно ли мы поступаем. Однако до тех пор, пока Матвей спокойно засыпал, был одет и обут, не голодал, пока его не обижали дома, я была спокойна. Нет, конечно, страх никуда не ушел. Я каждый день переживала, что отец изобьет мать, поднимет руку на своего маленького ребенка. Порой кошмары детства преследовали по ночам, и я просыпалась в слезах, пугаясь теней, что притаились в темноте.

Помню, в один из вечеров, когда мы с мамой и Мотей гуляли вокруг озера, я спросила:

– Почему бы тебе не развестись с ним? Разве ты не боишься? Если уж не за себя, то хотя бы за Матвея.

– Это сложно, дочка, – вздохнула она, поджимая тонкие губы, на которых давно не было помады. Безжизненные, бледные, непривлекательные. В матери не осталось и следа от той женщины, что прыгала по лужам, заливаясь звонким смехом. Она жила лишь в моих детских воспоминаниях.

– Это не сложно, ты боишься. Боишься остаться одна. Но ты не одна! У тебя есть я!

– Я знаю, – мама улыбнулась, подхватив меня под локоть. – Ты и Мотя – мой свет и единственная надежда. Еще немного, я чуть подсоберу денег и тогда, обязательно…

– Мам, завтра – такая отдаленная дата, – воспротивилась я. – Это будущее, которое может никогда не наступить. Завтра всегда в тумане, там неизвестность. Нужно начинать сегодня, в конечном счете, возможно, завтра и не настанет.

– Какая у меня смышлёная дочка выросла, – мама засмеялась. Но я видела, это был напускной смех, чтобы скрыть страх, поселившийся в сердце.

Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как жить с Димой, копить деньги и мечтать о светлом будущем. И все это было, пока не появился Витя. Он ураганом ворвался, перемешав мои планы, и я совру, если скажу, что этот самоуверенный мальчишка не вызвал трепет в душе.

Проведя пальцем по сенсору, я поднесла сотовый к уху.

– Да, мам, слушаю.

– Рита, – ее голос дрогнул, затем послышался тяжелый вздох. Мне сразу сделалось не по себе. Неужели отец? Неужели он сорвался? Горло свело болезненным спазмом.

– Мам, что случилось?

– Витя… – прошептала она имя, которое вызывало мурашки и волну нежности. Однако сейчас я еще больше испугалась.

– Что? Витя? Мам, в чем дело?

– Мы в полиции.

– А?

– Витя избил твоего отца.

Глава 25 – Рита

Я ехала на такси в участок, прокручивая слова матери. Они звучали набатом в голове, словно пули, пронзающие насквозь. Я искусала ногти, пока доехала, пытаясь понять, что там произошло. Почему Витя избил отца? Неужели… из-за меня?

Когда машина остановилась, я протянула водителю купюру в двести рублей и, не дожидаясь сдачи, выскочила на улицу. Морозный ветер задувал за шиворот, с неба продолжал падать пушистыми хлопьями снег. Я умудрилась поскользнуться на ступеньках, но тут меня кто-то подхватил под локоть, не давая упасть.

– Все в порядке? – спросил знакомый голос. Я взглянула и замерла, замечая Олега Николаевича, отца Вити. Его пальто было расстегнуто, на шее висел галстук, так, если бы его пытались стянуть или облегчить узел, а изо рта струился горячий пар.

– Добрый вечер, – прошептала, разглядывая Шестакова-старшего. В уголках глаз мужчины уже виднелись морщинки, на лбу пролегла маленькая складочка. Он устало улыбнулся, затем отпустил меня.

– Пойдем вместе, Рита.

– Да, спасибо, – сглотнув, ответила. Дядя Олег прошел первым, открыв железную дверь. Мы отметились на пункте КПП, поставили свои подписи в журнале и только после этого пошли вдоль мрачного коридора, где периодически мигала лампа. Звук собственных шагов заставлял вздрагивать, в какой-то момент мне захотелось побежать, казалось, темное помещение никогда не закончится. И нет, я не думала о папе, я переживала о Вите. Он мог пострадать! Отец мог ответить ему! В конце концов, и уголовную ответственность никто не отменял.

Кусая губу, я пыталась откинуть плохое, но как назло проклятый голос в голове словно насмехался, озвучивая ужасные события будущего.

– Вроде, здесь, – сообщил Олег Николаевич, когда мы остановились напротив одной из многочисленных дверей. Все они смотрелись до ужаса несуразно, словно вели в жилые квартиры, а не в кабинеты к следователям.

Дядя Олег коснулся ручки и резко дернул ее, впуская в мрачный коридор тусклый свет. Внутри я вся сжалась, окинув взглядом помещение. Табачный запах до того въелся в стены, что создавалось ощущение – он здесь повсюду.

– Рита! – голос матери, словно отрезвляющая пощечина, вернул в реальность. За спиной закрылась дверь, Шестаков-старший обошел меня и двинулся прямо к стулу, на котором сидел Витя. Его руки, в наручниках, были сцеплены в замок и лежали на коленях. Костяшки пальцев покрыли кровавые следы, а кое-где прослеживались болячки. Я осторожно скользнула взглядом выше, боясь обнаружить на лице у Вити отпечатки драки. Однако мой страх быстро развеялся, никаких внешних следов побоев у Шестакова не наблюдалось.

– Добрый день, – дядя Олег взял стул и уселся напротив моей мамы. Я же подошла к Вите, рядом с ним как раз было свободное место.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он шёпотом, не сводя с меня своих изумрудных глаз. И почему-то именно в этот момент они мне показались такими большими, глубокими, почему-то именно сейчас накатила тоска, от которой хотелось выть, подобно дикому волку. Я не понимала.

– Ты в порядке? – я не была уверена, услышал ли Шестаков вопрос, мой голос звучал слишком тихо.

– Прости, – виновато произнес Витя, поджимая губы. В ответ я качнула головой и потянулась к сумочке в надежде найти там пластырь. Наверное, это было крайне эгоистично и неправильно, но больше всего на свете сейчас меня волновала кровь на костяшках у Шестакова, а не отец, чье местонахождение было неизвестно.

Вытащив кошелек, я нашла там один пластырь и, решив, что это лучше, чем ничего, повернулась к Вите.

– У меня только один.

– Что?

– У тебя раны и кровь, а у меня только один пластырь, – прошептала я растеряно. Глаза наполнялись влагой, пальцы затряслись. Я смотрела на этот проклятый пластырь и видела отца, его стеклянный взгляд, руку, занесенную в воздух, страх, от которого дрожали коленки. Я все сильнее сжимала пластырь, вспоминая, сколько раз папа меня бил.

Страх перед очередной поркой, как табачный запах в этом кабинете, пропитал каждую мою клетку. В конечном итоге он погас, на его место пришло осознание безысходности. Никто и никогда не заступится. Никто и никогда не услышит слез, тихого крика, слетевшего с уст ребенка. Маленькая девочка Маргарита была в этом уверенна до сегодняшнего дня.

– Рита, – позвал Витя, но я не сразу услышала, только когда мамина рука легла мне на плечо, пришла в себя.

– Пойдем, – сказала мать. Взглянув на следователя, широкоплечего мужчину с сединой на висках, то и дело перекатывающего ручку между пальцев, я поняла, что пропустила почти пять минут разговора. Они уже успели о чем-то договорится?

Мама вышла первой, вторым покинул комнату дядя Олег. Я же дождалась, пока следователь снимет наручники с Шестакова, затем мы оба закрыли за собой дверь, оказавшись вновь в темном коридоре.

Какое-то время шли в полнейшей тишине, лишь звук маминых каблуков разносился эхом. Мимо нас несколько раз проскочили полицейские, у кого-то даже работала рация. А когда двое завели пьяного мужика, что еле держался на ногах, у меня по спине побежали мурашки. Не самое неприятное место однако.

– Деньги и связи решают все, – сказал Олег Николаевич, когда мы наконец покинули здание полицейского участка. С неба срывался снег, ветер стал еще морозней и колючей. Я поежилась, приподнимая воротник пальто, чтобы чуть согреться.

– Виктор, ты бы извинился перед Лидой.

– Я… простите, Лидия Александровна, – произнес Витя, но в его тоне теперь не звучали нотки вины. Казалось, Шестаков в целом не считал свой поступок неправильным.

– Мам, а где Матвей? – спохватилась, вспомнив о брате.

– Я соседку попросила присмотреть, все нормально.

– А как вы вообще тут оказались?

– Соседи на шум вызвали полицию, – ответила мать на мое любопытство.

– Может, подвезти? Я на машине, – предложил вдруг дядя Олег, влезая в наш разговор.

– Было бы неплохо, – согласилась мама, удивив меня еще больше.

И вот мы дружной компанией уселись в дорогую черную иномарку с тонированными стеклами и кожаными сиденьями. Мать, ясное дело, села вперед, а мы с Витей назад. И только машина двинулась с места, я задумалась, зачем вообще еду с ними. Мне ведь в другой конец города, мне не нужно сидеть здесь, вдыхать запах терпкого парфюма, который наверняка стоит не мало.

– Как Павел? – спросил дядя Олег, выворачивая с парковки. Его длинный презентабельный автомобиль напоминал корабль, в котором могла бы поместиться еще целая семья.

– Все хорошо, его увезли в травматологию. Я звонила, особых повреждений нет, но на ночь попросили остаться.

– Я заеду к нему завтра, – вздохнув, сказал Шестаков-старший. Я тайком глянула на Витю и заметила, как он стиснул челюсть, словно до сих пор злился.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – проронила мать. Уж кто-кто, а она прекрасно знала, насколько сильно отец ненавидел своего бывшего лучшего друга.

– Виктор, было бы неплохо, если бы ты и перед Павлом извини…

– Я не буду извиняться! – категорично заявил Витя, будто очнувшись ото сна. Его холодный стальной голос в какой-то степени пугал.

– Что значит – не буду?

– Единственное, в чем я виноват, – прорычал Шестаков. По скулам парня бегали желваки. – Так это в том, что не сделал этого раньше. Я виноват перед Ритой, я должен был заступиться за нее, должен был! Должен, пап! Мужчина должен защищать женщину! А тот, кто поднимает на нее руку, на слабую, хрупкую девушку, не может называться ни отцом, ни мужиком!

В салоне повисла пауза. Долгая. Напряженная. Казалось некто натянул струны души до предела, и если бы отпустил их, мы бы все задохнулись.

– Как это… – первым голос подал дядя Олег. Он остановил машину посреди дороги и посмотрел на маму, словно рядом сидел не человек, а привидение. – Как это поднял? Павел… вас бил?