Читать книгу "Под шафрановой луной"

6

Севастополь, октябрь 1854

Дорогая Майя!

Ну вот, я опять давно тебе не писал, а ведь от тебя всегда приходят такие теплые и ободряющие строки! И я в них действительно очень нуждаюсь.

Ты оказалась права: мы одержали победу в гавани Альма, и это должно послужить хорошим стимулом. Но какова цена! Так много раненых, а у нас ни бинтов, ни шин, ни хлороформа, ни морфия, ни места – бедолагам приходилось лежать прямо на голой земле или на склеенной навозом соломе в стойлах ближайших крестьянских селений. Я ампутировал конечности без анестезии, пока мои пациенты сидели на перевернутых кадках или лежали на старых дверях, снятых с петель, оперировал при свете луны, потому что не было ни свечей, ни лампы. Больше тысячи раненых пришлось отправить в госпиталь в Скутари, рядом с Константинополем. Не удивляйся, об этом не напишут в газетах – нельзя же признать, что в действительности наша прославленная армия – всего лишь толпа халтурщиков и дилетантов! Другие врачи ужасно необразованны. Еще совсем зеленые, всего по полтора года опыта работы после обучения. Пусть даже министерство старалось выбирать призывников с хорошим хирургическим образованием, юнцы попросту не знают, что делать в случае реальной опасности. Экзамен при призыве был простой формальностью – такое у меня складывается впечатление.

Откровенно говоря, теперь я не уверен, что мы выиграем эту войну так уж быстро и легко, как твердят повсюду. Пока здесь тепло, если не сказать жарко, но коли нам придется оставаться до наступления зимы – помилуй нас Бог…

Поспешно (скоро начинается следующая двенадцатичасовая смена), но не менее сердечно и крепко обнимаю.

Твой брат Джонатан.

Севастополь, начало ноября 1854

Дорогая сестренка!

Не могу вспомнить, какое сегодня число или день недели, впрочем, здесь, за границей, это неважно. Мне нужно знать дату, только чтобы выписывать свидетельства о смерти, но стоит несколько часов пролежать на походной кровати, как я вновь теряю счет дням. Когда я думаю о том, как часто пишут домой простые солдаты, каждый раз чувствую себя виноватым – но после дежурств я обычно страшно устаю, даже руки болят. Эмми уже тоже сердится, что я так редко пишу – если от меня нет вестей больше двух недель, она начинает беспокоиться, что со мной что-то случилось.

Мы расплачиваемся за теплую погоду в сентябре и октябре – у нескольких тысяч человек нет никакой одежды, кроме той, что на них, потому что они послушались офицеров, приказавших им бросить вещи на Альме и идти дальше. Мы сидим на высотах над Севастополем, как на маяке. Отсюда открывается прекрасный вид, но держу пари, у русских позиции еще лучше! К тому же они удерживают единственную хорошую дорогу. Погода еще приемлемая, но дороги не укреплены и из-за осенней сырости нередко превращаются в кашу. Их никак не успеют восстановить до зимы, здесь все совершенно заброшено, мы даже не можем нанять местных рабочих. У нас нет инструмента, а главное, нет повозок или вьючных животных. И каждый день мне приходится отправлять в Скутари больных с дизентерией, цингой, гангреной или просто истощенных и умирающих с голоду.

Балаклава была страшна. Слава Богу, фактические потери соответствуют сражениям такого масштаба – но раненые! Сотни ампутированных рук и ног прямо в рукавах и штанинах были выброшены в бухту, что так привлекла лорда Рэглана из-за стратегического положения. Можно было увидеть, как они поблескивали в воде, а трупы внезапно вновь всплывали из ила – жуткое зрелище! Некогда прозрачная вода покрылась пеной ужасного цвета, и вся деревня пропахла серой.

Я должен вновь возвращаться к пациентам – хотя не знаю, чем им можно помочь, разве что отправить в Скутари, на клячах или пешком. Майя, пешком! Хотя положение в госпитале, должно быть, немногим лучше. Но они хотя бы уйдут с фронта.

Передавай сердечный привет Ральфу.

Д.

Севастополь, декабрь 1854

Наконец-то! Был рад услышать, что из-за сражения под Инкерманом о нашем плачевном положении стало известно властям и уже разгорелись горячие споры, как улучшить невыносимые условия. Остается надеяться, что политики будут не только говорить, но и действовать, причем достаточно быстро.

Уже отправив тебе письмо, я понял, каких ужасных вещей понаписал. Прости, что вывалил на тебя весь этот кошмар – я просто не знал, кому излить душу. Определенно не маме или папе! Эмми и без того страшно переживает. Мне стоило огромных усилий убедить ее не приезжать сюда и не поступать в группу медицинских сестер мисс Найтингейл. Очень уважаю этих дам за их деятельность в Скутари! Особенно в таких, более чем суровых условиях… Но я не допущу, чтобы среди них оказалась Эмми и увидела весь этот ужас. Ты тоже не вздумай поддаться безумной мысли заняться добрыми делами! Одного из нас на этом поприще вполне достаточно. Боже, как я завидую должности Ральфа – он настоящий везунчик! Я по сто раз на дню убеждаю себя, что выберусь отсюда целым и невредимым и отдохну у вас в Адене, днями напролет буду сидеть в одной из прелестных кофеен, описанных тобой до мельчайших подробностей, и нежиться на солнце. А после женитьбы на Эмми уютно устроюсь в Оксфорде, не буду лечить ничего опаснее подагры, простуд и больных желудков, наблюдать, как растут мои дети, и только когда-нибудь расскажу об этой проклятой войне своим внукам.

С сентиментальным приветом,

Д.

Январь 1855

Нет, я просто не могу больше говорить о больных и мертвых. На эту тему можно насочинять целые тома, и мое письмо все равно ничего не изменит. Эта война – одно сплошное несчастье и бесконечная осада. Как мы собираемся выиграть войну, если у нас больше нет людей, способных сражаться, потому что болезни, обморожения и голод выкосили или вывели из строя сотни и тысячи? Мне все чаще кажется, что я нахожусь не в реальном мире, а в лихорадочном сне какого-то безумца… И я всерьез боюсь утратить разум, как многие из тех, кто выстоял в окопах под гранатами. Тех, кто дезертировал или сам всадил себе пулю в голову, желая положить страданиям быстрый, безболезненный конец. Эта война отправила по домам целое поколение инвалидов, искалеченных душой и телом, – причем война даже не наша, а двух чужеземных сил.

Но лучше о приятном. Ха, как же я смеялся над твоими приключениями на базаре! Живо могу представить твое озадаченное лицо, когда крестьянка засыпала тебя потоком арабских слов, решив, что ты одна из них, просто в европейской одежде! Держу пари, в местном костюме ты вообще не будешь выделяться! Очень горжусь тобой, раз ты уже так хорошо владеешь языком и более-менее смогла объясниться.

Как бы мне хотелось сейчас оказаться в солнечном Адене! У меня такой неровный почерк из-за холода, я отморозил пальцы (и еще несколько частей тела), даже чернильницу пришлось отогревать в ладонях, чтобы окунуть перо. Ты еще помнишь прошлую зиму, те холода? Боже мой, я так часто думаю о доме, о маме и папе, об Ангелине и о тебе – в прошлом году у нас были совсем другие проблемы, они казались такими страшными и неразрешимыми. Что принесет новый год? Надеюсь, мир и долгожданную дорогу домой…

Д.

В эти месяцы Майя действительно очень часто писала в Севастополь веселые подробные письма, надеясь хотя бы ненадолго приободрить брата, пока он читает ее строки. Она хотела хоть немного отвлечь Джонатана от ужасов войны, с которыми он ежедневно сталкивался лицом к лицу, хотя сама узнавала обо всем лишь из газет и новостей, что приносил в их бунгало Ральф. При всей детальности, сообщения казались ей удивительно пресными и бесцветными – возможно, события в Севастополе и его окрестностях были слишком страшны, чтобы посторонний человек мог получить о них реальное представление. Письма Майя сочиняла и для себя, описывала жизнь, которой мечтала жить в Адене. В записках не было лжи, во всяком случае, в представлении Майи. Лишь ярко раскрашенные описания повседневной жизни, увиденных мест и встреченных людей. Люди эти, к ее собственному удивлению, открыто радовались, когда Майя, пусть и неумело, заговаривала на их языке, болтали с ней о погоде или совали инжир и финики. Каждое событие было значительным и достойным упоминания: вот она услышала с веранды крик птицы, непохожий на крики коршунов или воронов, кружащих в стальном небе, и оказалось, что кричит белоснежный сокол, взмыв над внутренней частью кратера и скользя над скалистыми гребнями с неповторимой невесомой элегантностью. Видела местных жителей, одетых в необычную для пестрого Адена одежду, раскрашенную в голубой и черный, в длинных, широких штанах и сапогах – они водили по улицам за уздечки невероятно красивых, благородных лошадей.

Но Майя молчала о своих печалях, заботясь о Джонатане и ради себя самой. Они с Ральфом все продолжали отдаляться друг от друга и разговаривали лишь по необходимости: говорить было попросту не о чем. На прошлой неделе он вернулся домой посреди ночи, от него пахло дешевыми мускусными духами. Майя сдержала расспросы и упреки и притворилась спящей, хотя на подушку сочились безмолвные слезы. Она боялась спровоцировать очередной скандал – между ними постоянно вспыхивали ожесточенные ссоры, чаще всего из-за какой-нибудь ерунды, бытового пустяка, и заканчивались наполовину искренними примирениями. Но постепенно не стало даже примирений, потому что физическое влечение Ральфа, похоже, угасло, а Майя не чувствовала в близости нужды и считала собственное поведение причиной охлаждения мужа. Умолчала она и о том, как набралась храбрости, надела лучшее платье и сама переговорила с лейтенантом Плейфером, рассказав о своем замысле основать школу, но он надменно осадил ее: какое ей дело до местных детей? Английские дети, разумеется, отправятся учиться в Англию, когда достигнут подходящего возраста, и не пора ли Майе самой позаботиться о пополнении? Где ему или капеллану найти время обучать женщину?

Не писала о том, что два месяца подряд надеялась на ребенка, но кровотечение возобновилось с особенной силой, и с тех пор не возникало никаких задержек. Майя чувствовала себя бесплодной, как скалы кратера, и такой же бесполезной. Но она не рассказывала брату о пустоте своего существования и скуке, о стеклянной стене, отделявшей ее от других обитателей Адена – будь то англичане, бенгальцы или арабы, – и о возвращении старого кошмара. Ожидание хоть какого-нибудь события стало куда невыносимее, чем прежнее ожидание в Блэкхолле. В Адене было даже не на что отвлечься.

Поэтому она радовалась каждой новой неделе и новой возможности написать Джонатану, провести несколько часов за шатким столиком в передней комнате, вновь переживая происшествия, воскрешая и приукрашивая воспоминания, тщательно подбирая слова, ощущая их вкус и наконец перенося на бумагу. Времени хватало с избытком, и эти моменты действительно дарили Майе счастье.

Именно поэтому она недовольно наморщила лоб, когда февральским днем раздался стук незваного гостя, но со вздохом отложила ручку, открыла дверь и замерла у входа, словно пораженная громом.

– Ас-саламу алейкум, – поприветствовал ее Ричард, так естественно и небрежно, словно обедал здесь три недели назад. Он похудел, покрылся темно-коричневым загаром и, несмотря на европейские черты лица, запросто мог сойти за араба или северного африканца. Но под опаленной солнцем кожей проглядывала бледность, за неукротимой энергией скрывались усталость и истощение, он казался почти больным.

– Ва алейкум ас-саламу, – механически ответила Майя, оцепенев от удивления и с трудом скрываемой радости. Но не смогла сдержать пробивающейся улыбки и наполнилась внутренним теплом.

– Значит, все удалось!

– Слухи еще не долетели? – улыбнулся Ричард и откинул одну руку. Другой он крепко сжимал большой сверток, обернутый в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. – Можешь меня поздравить! Под именем Мирзы Абдуллы, со стихотворениями и рассказами из «Тысячи и одной ночи», умением составлять гороскопы и трюками фокусника я стал сенсацией при дворе губернатора Зейлы, и под той же личиной мне удалось проникнуть не только в запретный город Харэр, но и в тронный зал эмира, которого все так боятся, и он даже протянул мне руку для поцелуя. На что я, впрочем, не согласился, поскольку подобные жесты приемлю исключительно от милых дам, и в результате мне пришлось десять дней ждать позволения эмира покинуть город, чтобы вернуться через Берберу. До Харэра и обратно – первым из европейцев!! – В его глазах заплясали чертики, и он тихо добавил: – Или лучше сказать: до ада и обратно?

Майя покраснела, опустила ресницы и прикусила нижнюю губу.

– У тебя прекрасная память, – дерзко отвечала она. Он засмеялся и коротко вздохнул.

– Да, странные шутки порой играет с нами память! Важнейшие события жизни расплываются, словно сон, а воспоминания о незначительных мелочах мучительно хранятся во всех подробностях.

Она смотрела, как он вытаскивает пакет и взвешивает его в худых руках.

– Прежде чем ты снова без обиняков спросишь, зачем я явился… У меня мало времени, истоки Нила зовут! Теперь в сопровождении Спика. Похоже, он и так собирается умереть в Африке – после того как подстрелит все на своем пути, – с добродушной симпатией подшутил Ричард. – Поэтому я на секундочку, хочу отдать тебе подарок.

– Что это? – спросила Майя, забирая пакет.

– Книги. Я заказал их перед отъездом, и они терпеливо ждали, пока я смогу вручить их тебе.

Майя вновь опустила взгляд, пробормотав слова благодарности – ей не хотелось, чтобы он заметил, насколько он угодил с подарком.

– Три тома моего «Паломничества» и «Грозовой перевал». Почитай, действительно хороший роман.

Она лукаво на него взглянула.

– Неужто разница между мистером Рочестером и Хитклиффом столь велика?

Ричард кивнул, сняв шляпу и крутя ее в пальцах.

– Разумеется. Хитклифф не прятал на чердаке сумасшедшую жену, – и тихо добавил: – Как и я.

Майя отвела глаза, уклонившись от его пристального взгляда, смутно подозревая какой-то намек, пока ее не озарила догадка: Ричард за ней ухаживает в своей собственной, серьезной манере. «Поздно, – с горечью подумала она, – слишком поздно…» Он вернулся к ней теперь, когда она замужем и он может не бояться обязательств к законным отношениям. Она вновь подняла глаза и нахмурила брови, ее голос зазвучал хрипло и угрожающе:

– Возможно. Но не забывай, я замужем за другим мужчиной.

Ричард язвительно рассмеялся:

– И с этим мужчиной ты несчастна. Он просто не может понять тебя и сделать счастливой, его горизонт недостаточно широк. Чтобы это определить, хватит нескольких взглядов и короткого разговора. Да поможет тебе Аллах в тот день, когда он наконец осознает, что за женщина стала его женой!

Майя молчала, держа пакет, словно щит. Она отвернулась, но голос Ричарда, ставший вдруг мягким, как бархат, проникал ей глубоко в душу.

– Скажи мне, Майюшка, как так получается, почему с каждой встречей ты выглядишь все несчастнее?

Она пожала плечами, беспомощно и упрямо, а на лице ее отразилось внутреннее смятение, попытки удержаться от слез.

– Разве? – ответила Майя вопросом на вопрос, но кокетство прозвучало искусственно и беспомощно.

– Ты его не любишь, Майя, – сказал Ричард сухо и твердо. – Как и меня. Ты любишь лишь связанные с нами дальние страны, Восток и заманчивые приключения. Я понял это во время путешествия в Харэр, когда размышлял о тебе. В народе Аден называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе раскрыть глаза и прозреть.

Майю захлестнул поток гнева.

– Что ты знаешь о любви? – бросила она.

Теперь настала очередь Ричарда опустить взгляд и продолжить смущенно теребить шляпу.

Возможно, это был подходящий момент для рассказа об индианках с черными как смоль волосами, о волшебных сомалийках с огромными темными глазами и бархатистой коричневой кожей, похожих на оживших каменных красавиц древних египтян, обо всех женщинах, что он ласкал на разных континентах, надеясь забыть о другой любви. Старой любви, которая все же была слишком юна и обладала слишком большой силой, опьяняющей его и для него губительной, как алкоголь, опиум, гашиш и все наркотики, испробованные им за жизнь.

Но вместо этого Ричард Фрэнсис Бертон снова надел шляпу и натянул ее поглубже на лоб, спрятав под тенью от полей глаза.

– Знаешь, – резко сказал он, – мужчины в поисках истока реки на самом деле ищут другой исток, исток того, чего им до боли не хватает. Хотя и знают, что никогда не найдут.

Он молча отвернулся и не спеша пошел по широкой улице, опустив руку в карман штанов и подзывая повозку.

Майя смотрела ему вслед. Ее била неудержимая дрожь. Она ненавидела Ричарда. Своими словами он всегда попадал в самое больное место и немедленно оставлял ее с ними наедине.

7

Младший лейтенант медицинской службы Джонатан Гринвуд пытался согреть дыханием окоченевшие пальцы, разминал и массировал их, чтобы они обрели чувствительность.

В последние дни столбик термометра пополз вверх, и более мягкая погода подарила солдатам надежду, что ужасная, смертоносная зима скоро закончится. Хотя земля из-за оттепели превратилась в топкую грязь – сапоги увязали за несколько шагов. Едва подсохла почва, Джонатан при каждом удобном случае шел за пределы лагеря размять ноги и подышать свежим воздухом. Во время прогулок по холмам он узнал, каким красивым, зеленым и сочным краем были окрестности Севастополя до войны, пока не вырыли здесь окопы и не вырубили леса ради древесины и топлива. До появления полевых укреплений, выброшенного из военного лагеря мусора, братских могил и воронок от гранат и снарядов. Но вечный цикл времен года, неподвластный влиянию людей, разразился весной и украсил голые поля крокусами, тюльпанами и гиацинтами. Любуясь неуместными цветными пятнами среди безнадежности запустения, Джонатан с трудом сдерживал слезы – проснулись чувства, которые он давно считал умершими. Пусть и притупленные страданием, ставшим неизменной частью его жизни, напоминавшей дантовские видения ада и чистилища. Джонатан бережно выкопал руками клубни желтого крокуса и еще не распустившегося гиацинта, взял их с собой в палатку и посадил в жестянку с песком и камнями. Сегодня раскрылись первые бутоны гиацинтов, небесно-голубые звезды, похожие на глаза Эмми. Они дарили пьянящий сладкий аромат, аромат надежды – надежды на новую жизнь после войны. Надежды, похожей на тонкую, хрупкую соломинку, потому что два дня назад погода опять резко переменилась. Вершины вокруг Севастополя вновь оделись снегом и льдом, и на них обрушилась такая густая метель, что нельзя было различить соседнюю палатку, а сугробы в лагере были сегодня по три фута в высоту.

Огонь в печи медицинской палатки горел днем и ночью, и под отпущенной рыжеватой бородой у Джонатана пылали щеки. От постоянного холода не спасала даже куртка на кроличьем меху. А ведь палатки врачей относились к улучшенным жилищам: на походных кроватях лежали водонепроницаемые простыни, табуретками служили перевернутые корзины из-под картофеля, а земляной вал вокруг центрального столба посередине, на котором висело полотенце, также использовался в качестве сидячего места. Лежащая на боку бочка служила шкафом для одежды, а сундук – комодом. Раньше у них была такая роскошь, как складные стулья и стол – теперь Джонатан на нем сидел.

Последнее письмо Майи смутило его только после третьего прочтения. Сестра писала, как всегда, воодушевленно, но в радостных строках появился какой-то новый оттенок усталого смирения, прежде ей несвойственный. Кажется, у любимой сестренки в Адене не все в порядке, и это беспокоило Джонатана – больше всего на свете он хотел счастья Майи. Возможно, она и сама не подозревала, что в письме прозвучали эти интонации, и поэтому сочинять ответ было еще сложнее. Он знал, какой упрямой бывает Майя, если расспрашивать ее о чем-нибудь неприятном. Джонатан поколебался, раздумывая, не написать ли сперва Эмми, но потом все-таки решил начать с письма сестре. Он нежно провел кончиками пальцев по фотографиям, лежащим перед ним на столе, как делал всегда, прежде чем написать любимым людям, – фотография семьи, та самая, что сопровождала его в Индию, и фотография Эмми, подаренная на Рождество. Он еще раз согнул и разогнул пальцы, прежде чем взялся за перо, окунул его в чернильницу и начал писать.

Севастополь, 22 февраля 1855

Любимая сестренка,

похоже, самое страшное уже позади, хотя зима не хочет сдаваться так легко. Заболевших с каждым днем все меньше, у нас есть топливо, и хотя наше меню в основном состоит из консервированной моркови и гороха или черствого хлеба с джемом, мы не голодаем. Зато кофе у нас в избытке – с хорошей порцией бренди он здорово поддерживает жизненные силы! У нас здесь уже несколько дней как весна, ты…

Джонатан удивленно воззрился на чернильную полосу, перечеркнувшую половину листа – от сильного давления перо вспороло бумагу. В ту же секунду перо, сделав широкую дугу, пролетело через палатку, руку свело судорогой, и Джонатан согнулся от невыносимо острого приступа боли. Судорога сбросила его со стула, он с глухим ударом повалился на пол. И жадно ловил ртом воздух, чувствуя, что задыхается, что каждый мускул его тела готов вот-вот лопнуть. «Майя, – вспыхнуло в его пронзенном болью мозгу, – мне нужно еще рассказать тебе про подснежники… И Эмми… Эмми…» Потом он лишился чувств, но тело его дергалось и выгибалось, извергая содержимое желудка и всю жидкость, что была в организме.

* * *

Глаза у Майи загорелись, затем настороженно вспыхнули и потухли – в руках она держала письмо полевой почты, отправленное три недели назад, но конверт был подписан чужим почерком. Предчувствуя дурное, она открыла его и трясущимися пальцами развернула бумажный лист.

Уважаемая миссис Гарретт.

Мы узнали Ваш адрес из личной корреспонденции Вашего брата. Считаем своим долгом, к нашему величайшему сожалению, сообщить Вам, что лейтенант медицинской службы Джонатан Алан Гринвуд, 17 июня 1826 года рождения, отдал свою жизнь при исполнении обязанностей перед короной и родиной… Умер 23 февраля сего года… Холера… Его бренные останки преданы русской земле… Наши искренние соболезнования.

Подписано бригадным генералом Джорджем Баллером,

Стрелковая бригада, Севастополь.

Строчки заплясали у Майи перед глазами, исчезая там, куда капали слезы и где размывались чернила. Она сделала несколько неверных шагов и упала, как подкошенная, и вокруг закружилось бунгало. Майя не знала, что может так плакать…

Такой и нашел жену вечером Ральф – скорчившись на полу, она то прижимала к груди смятый лист бумаги, то смотрела на него покрасневшими, опухшими от слез глазами, смотрела и как будто не видела.

– Он умер, – прошептала она охрипшим от плача голосом. – Джонатан. Он умер. – Дрожащей рукой она протянула ему извещение, будто умоляла защитить ее от этой боли. Ральф побледнел, на ощупь отыскал стул, притянул его и медленно сел, словно не доверяя миру предметов. Он торопливо расправил бумагу и долго вглядывался в скупые строчки. Очень долго.

Он потер себе подбородок и щеки и протянул руку, чтобы погладить жену по плечу, но рука так и застыла в воздухе, а потом безвольно легла на колено. Чуть погодя Ральф отдал Майе письмо.

– Он хотя бы успел стать героем, – проговорил он надтреснутым голосом и с горечью уронил: – Чего мне не суждено.

Майя посмотрела на него, и внутри у нее что-то оборвалось.

Она не взяла письма, оно упало на пол. Ральф вяло поднялся на ноги и побрел к двери. Помедлил, словно хотел повернуться к жене и что-то сказать, но передумал и молча вышел. У Майи сами собой закрывались глаза: она услышала только, как хлопнула за ним дверь.

Последующие дни и недели Майя жила, погруженная в глухой мрак. Ее часами терзала боль, выливаясь потоками слез, пока ей не начинало казаться, что она выплакалась за всю жизнь, что ей еще предстоит. Тогда она, отупевшая, сидела в углу или просто лежала, вытянувшись на кровати, остановив взгляд на потолке. Она чувствовала себя опустошенной, лишенной всяческих чувств, почти мертвой. Невозможно поверить, что больше нет Джонатана, ее брата, который всегда был рядом, сколько она себя помнила. Он всегда и во всем ее поддерживал, несмотря на вечное его подтрунивание. И хотя Ральф заботился о жене, приносил ей чай или фрукты, сидел рядом и держал за руку, пока под ласковые уговоры она не проглатывала и то и другое, Майя получила той весной незабываемый урок: некоторые мужчины не переносят, когда в их присутствии кто-то страдает настолько, что забота и поддержка ничем не могут помочь. Особенно в те моменты, когда они сами скорбят по другу или упущенным возможностям и находят утешение только у барной стойки. К таким мужчинам относился Ральф Гарретт.

Лишь через много дней в сознание Майи пробралась мысль, что она не одинока в своей утрате. Она вспомнила о родителях, сестре, невесте, которые должны были испытать не меньшее, а возможно, и куда более тяжелое горе. Но всякий раз, когда она садилась за пустой лист почтовой бумаги, ей не хватало слов, а перо дрожало и выскальзывало из ее слабых пальцев. Как она могла утешать, если сама не могла утешиться? С чего начать, как вновь сблизиться с семьей? Сейчас это казалось куда вероятнее, чем в предыдущие месяцы, но и гораздо сложнее.

В конце апреля, больше пяти недель спустя после того извещения из Севастополя, Майя вновь в отчаянии подбирала слова, чтобы наладить контакт с родителями. Но всякий раз, как она пыталась заговорить о большой потере, фразы начинали казаться ей фальшивыми и сухими, в ней поднималась новая волна боли и не позволяла писать дальше. Злясь на собственное бессилие, она бросила перо и уронила лицо в ладони. Им даже негде его оплакать… Она резко подняла голову, вспомнив Башню молчания, куда водил ее в октябре Ричард. Их прогулка стала то ли дурным предзнаменованием, то ли непреднамеренным предчувствием.

Правительство неоднократно советовало английским обитателям Адена не покидать города ради их же собственной безопасности. За последние недели произошло несколько мелких стычек между бедуинами и англичанами на перешейке между полуостровом и материком, но, к счастью, никто серьезно не пострадал. К воротам у отвесных скал на въездной дороге в Аден поставили вооруженных часовых. Но Майя посчитала, что у священного места парсов неопасно, как раз из-за уединенности башни на скальном выступе.

Карабкаясь вверх по крутой тропе, иногда помогая себе руками, обезумевшая от горя, Майя посылала проклятия небу, Богу, судьбе – за то, что отняли у нее брата. Пропитанный солнцем теплый воздух высушивал ее слезы, едва они появлялись. Добравшись до башни, Майя, тяжело дыша, остановилась, закрыла глаза и сжала в кулаки руки, пока ее ласкали ветер и тишина, проникая сквозь тонкую ткань платья. Она всей глубиной души верила, что чувствует рядом с собой Джонатана, слышит его смех, его голос, бесплотный, словно издалека, с другой стороны времени и пространства.

Майя закричала, пытаясь воплем выразить всю ярость, боль и скорбь из-за несправедливости, своего жалкого существования, разбитых надежд. Поднимая с земли камни, она швыряла их наугад, лихорадочно выдергивала растения, словно хотела прополоть сорняки. Сбившись с дыхания и сорвав голос, она рухнула на колени, зарываясь в сухую почву руками, раздирая их о камни и грубый песок, забивающийся под ногти, смешивая свою кровь с землей. Она искала поддержки – и нашла ее возле белых известняковых стен. Поколения людей до нее оплакивали здесь своих любимых. Это был не оплот христианской скорби, место несло печать другой веры, другой культуры, другого рода прощания. Но эффект был схож: Майя обрела утешение, когда плакала о брате, и в тот день ее слезы наконец иссякли. Она сидела, прислонившись к фундаменту башни, в лицо ей светило солнце, а стебли травы гладили по плечам, и Майя наконец обрела нечто вроде успокоения. Теперь она знала, что делать.

Непосредственно рядом с башней, где парсы Адена оставляли покойников, на некотором расстоянии от расщелины кратера в это время Рашид аль-Шахин собрал вокруг себя с полдюжины воинов. Разрушенные цистерны над городом служили им убежищем. Они где-то ходили и наводили справки у старых знакомых, завязывали полезные контакты и пытались разведать структуру расположения и слабые места англичан, а потом приходили сюда. Оставаться в Адене на долгое время представлялось Рашиду слишком рискованным, и поросшие травой резервуары оказались идеальным укрытием, невидимым из города и безлюдным.

Осенью предыдущего года полковник Джеймс Оутрэм по горло насытился Аденом и вернулся в Бомбей, где его ожидал более приятный пост. Его преемник полковник Уильям Коглан был пока слишком занят, входя в курс дела и одновременно сохраняя status quo управления и текущих работ, и у него просто не доходили руки до дальнейших строительных усовершенствований в гарнизоне. Так что до поры до времени цистерны медленно разрушались, оставленные без внимания жителями лежащего внизу города и военными европейцами.

Сейчас воины со своим предводителем просидели, совещаясь, недолго, но Рашид аль-Шахин встал, чтобы проверить лошадей, оставленных неподалеку. Чаще всего предосторожность была излишней, но Рашид не хотел отказываться от этой привычки, понимая, сколь многое в случае опасности зависит от расположения коней и состояния сбруи. Еще у него было обыкновение через равные промежутки времени внимательно осматривать окрестности, даже если все казалось спокойным и не внушало никаких подозрений. Когда Али аль-Шахин, двоюродный брат и правая рука Рашида, увидел, что его предводитель внимательно всматривается в какую-то точку на внутренней стороне стены кратера, он вскочил и встал рядом с ним.

– Странно, – пробормотал он, тоже всматриваясь в Башню молчания. У подножья с земли поднялась женская фигура в светлой одежде, выбила широкие юбки от пыли и собралась спускаться по тропе вниз.

– Одинокая парсиянка – там?

Рыжий мерин повернул к Рашиду красивую голову, и араб прошептал ему несколько ласковых слов, погладил по лбу и ноздрям.

– Это не парсиянка, – сообщил он Али. – Она одета как чужеземка.

На первый взгляд Рашид был увлечен лошадью, но Али заметил искры в его глазах и смог прочитать по лицу, что́ он замыслил. С озадаченностью и ужасом Али смотрел то на англичанку, чье платье так контрастно выделялось на фоне окаменевшей лавы, то на своего предводителя.

– Ты же не собираешься…

– У чужеземцев из женщин здесь только жены солдат, – спокойно объяснил Рашид. – А я сказал, что мы должны поразить их в самое слабое место.

Али кивнул и одарил брата широкой улыбкой.

– Отличный план!

Посмотрев через плечо, он схватил свою лошадь за уздечку.