Читать книгу "Под шафрановой луной"

– Что же с нами стало, Майя? – услышала она шепот Ральфа. – Как мы могли так далеко зайти?

– Что случилось, того не вернуть назад, – прошептала она с внезапно нахлынувшей симпатией, симпатией скорее сестры или матери, чем жены. Но это значило, что потеряны еще не все чувства.

Он оторвался от нее, не отпуская, и заглянул в колыбель, опустив слипшиеся от слез ресницы. Малыш зевнул, но не проснулся, а только перевернулся на бочок.

– Как его зовут?

– Джонатан. Но мы зовем его Джона.

«А я называю его Тарик…»

Губы Ральфа дрогнули.

– Красивое имя. Я никогда не забуду, что он не мой сын. Но возможно, смогу к этому привыкнуть и даже полюблю его. Он так на тебя похож! – Ральф скользнул взглядом по ее лицу. – Я хотел бы не знать тебя до этого дня. И возможно, до конца я тебя так никогда и не узнаю. Но одно могу сказать точно: ты волнуешь меня, как никогда не волновала и не будет волновать ни одна женщина. Поэтому мне так тяжело быть рядом с тобой, но еще тяжелее – отпустить тебя навсегда. Мне хотелось бы, чтобы однажды ты снова надела мое кольцо. И почувствовала, что ты – моя.

– Но я… – горячо начала Майя, однако Ральф покачал головой, останавливая ее.

– Нет, Майя, не сейчас. Нам понадобится время. И оно у нас есть. Через пять дней мой корабль отправляется в Индию, и, когда я снова окажусь среди моих разведчиков, у меня будет достаточно времени, чтобы еще раз все как следует обдумать. Я хочу только попросить тебя сделать то же самое. Ну не может все кончиться просто вот так!

Майя прижалась к нему.

– Береги себя.

– Конечно. Ради тебя и… – он мягко кивнул в сторону Джоны, тихонечко засопевшего во сне, – малыша. Ему все же нужен отец. Пусть даже, – он горько улыбнулся, – такой далекий от совершенства, как я.

Ральф поцеловал Майю в щеку и взял за руки, прежде чем отпустить ее.

– Я пойду, а ты, пожалуйста, оставайся здесь. Хочу сохранить в памяти эту картину – ты у колыбели.

И он ушел.

Майя склонилась над сыном и осторожно погладила его локоток. «Боже, прошу тебя, оставь мне хотя бы этого человека, раз забрал Рашида! Вина за вину, его ошибки – за мои, мы все возместили друг другу сполна. Пожалуйста, помоги вырастить из симпатии нечто большее – чтобы хватило на брак. Прошу тебя, Господи, хотя бы это! Большего нам с Джоной не надо. Пожалуйста…»

Но иногда Господь бывает глух к нашим мольбам, потому что готовит нечто иное.

9

Ральф Гарретт не был в корпусе разведчиков Люмсдена три года, и за это время кое-что изменилось. Управление переехало из Пешавара в Мардан, почти на четыреста миль на северо-восток. Это был серый край. Серый, как скупые холмы, как скалы, булыжники и пыль, что была здесь повсюду. Серый, как листва и ветви высоких тамарисков. Робкая зелень пыльных листьев акации вносила лишь небольшое разнообразие. Влажный воздух только усиливал жару. Лишь в октябре становилось немного прохладнее, в декабре и январе резко холодало, бывали даже снегопады, пока тяжелые грозы и град не предвещали наступление более мягких температур. Это был край леопардов и шакалов, по камням отвесных горных склонов карабкались дикие козы и гибкие обезьяны. При большой удаче на прогулке можно было подстрелить фазана.

Но главное, дни походной жизни остались позади. На окраине старого города Хоти-Мардан на реке Калпани была построена крепость в форме огромной пятиконечной звезды. На четырех концах – бунгало офицеров, на пятом – склад и учебный плац. Молодые самшиты и другие саженцы должны были в ближайшие годы и десятилетия придать крепости приятный вид, напоминая о садах далекой Англии. В круге по центру стояли простые жилища солдат. Больше сотни человек – патанцы, пенджабцы, сикхи. Как и везде в армии Британской короны, в офицерский состав входили исключительно британцы, а роты простых солдат и низшие ранги почти полностью состояли из местных жителей, их называли сипаями. Например, гуркхи, британские колониальные войска, набирались из воинственных племен с Гималаев, мусульман и индусов со всего континента. Надежная система, несмотря на различия в религиях и культурах. Над крепостью гордо развевался флаг Юнион Джек – заметный издалека яркий символ британского могущества на границе дикой страны, где вооруженные стычки и кровопролитие средь бела дня были делом обычным.

Но лейтенант Ральф Гарретт был здесь счастлив. Это было его место, его мир, где проведенная на карте граница Британской Индии служила и границей между добром и злом. Враждебным было все, что приходило с той стороны. Здесь же в основном говорили на английском, языке колонизаторов и военных, и еще на хиндустани, урду и двух-трех местных диалектах. Ральф быстро снова привык к полковой жизни, приспособился к распорядку дня: ранним смотрам, упражнениям, верховой езде и стрельбе. Он ничего не забыл и после шести месяцев службы снова достиг пика физической формы. Аден остался позади: Ральф уплатил все долги, отбыл там положенное время и с облегчением предал забвению арабский город. Остались лишь угрызения совести за несправедливую похвалу и мнимый геройский подвиг – и тоска по Майе, которая возрастала по мере того, как длилась разлука.

Послеполуденное солнце освещало каменные стены и сверкало на раскаленной стальной крыше. В часы этой жуткой жары жизнь в крепости замирала. Все, у кого были неотложные дела, старались укрыться в тени или, как Ральф, в одном из бунгало, двери и окна которого были раскрыты настежь в тщетной надежде на легкий сквозняк. Лейтенант повесил мундир цвета хаки на стул, в очередной раз с гордостью провел рукой по жесткой материи, красным галунам и сияющим коронам на воротнике, засучил рукава, сел за стол в передней и взялся за перо и бумагу. За последние полгода Оксфорд и Мардан обменялись несколькими письмами. Джона прекрасно развивался и делал первые шаги, Ангелина прекрасно устроилась в Лондоне и ждала ребенка, своего первенца.

В этом году он не забыл о дне рождения Майи в начале последнего весеннего месяца и даже на човке, местном базаре, купил ей в подарок серебряный кованый браслет с каймой из каплеобразных подвесок и отправил его в Блэкхолл. Ответ еще не пришел, но Ральф не мог больше ждать и хотел немедленно кое-чем поделиться.

Мардан, 13 мая 1857

Дорогая Майя,

с нашей последней встречи прошло больше шести месяцев. За это время я успел здесь обжиться и многое обдумать. Ты знаешь, как я глубоко раскаиваюсь в том, что произошло, что я совершил и наговорил тебе.

Он прервался. В его мысли ворвался дробный стук копыт, но он не обратил на это внимания, как и на взволнованные голоса в крепости, и лишь вновь окунул в чернила перо.

Я больше не хочу без тебя жить. В Ношвере, гарнизоне в здешних окрестностях, проживает множество жен военных с детьми. Приезжай, будем жить вместе – как мы когда-то мечтали. Тогда, в Саммертауне, на дне рождения твоей тети Доры, когда я сделал тебе предложение, помнишь? Я много писал тебе об этом месте. Как ты думаешь, тебе здесь понравится? Пожалуйста, приезжай – приезжай с Джоной. Я постараюсь быть хорошим отцом. Я смогу его полюбить, я точно знаю. Ведь он твой сын, я должен его любить так же крепко, как люблю и всегда любил тебя. Хотя и никогда не показывал этого, как ты того заслуживала…

Колокол на учебном плацу возвестил о штурме. Ральф оторвался от письма и нахмурил лоб. Что это может значить? Конечно, ошибка, в последние недели все было спокойно. Люмсден и его младший брат даже отправились к эмиру Кандагара с дипломатической миссией. Но он услышал приближающийся топот сапог, и тут же в дверь бунгало раздался стук.

– Лейтенант Гарретт, сахиб!

Ральф повернулся. Один из его солдат, Самундар Кхан, патан в униформе хаки и тюрбане, браво отдал честь и бойко затараторил:

– В стране восстание, лейтенант-сахиб! Повстанцы захватили Дели!

Ральф недоверчиво посмотрел на него.

– Это невозможно!

– Нет, лейтенант-сахиб, – патан задыхался, – прибыл гонец с Лахора, ради осторожности сипаев там лишили оружия. В Дели множество убитых, и люди опасаются, что повстанцы отправятся в Агру.

«Агра – один из крупнеших гарнизонов субконтинента!»

– Я иду! – Ральф вскочил, уже было выбежал из бунгало, но, хватившись мундира, вернулся, чтобы надеть его, и устремился за Самундаром Кханом на плац.

Дуновение воздуха от размашистого движения, какое совершил мундир, перелетая со спинки стула на плечи Ральфа, мягко подхватило листок бумаги с недописанным письмом, и тот плавно скользнул со стола, на долю секунды завис в воздухе, качнулся и опустился на пол, где и остался лежать…

Шесть часов спустя почти все вещи полка были собраны, в том числе – вещи лейтенанта Гарретта, который записался добровольцем. Вместе с группой других офицеров и пятью сотнями солдат в шесть часов вечера он уже маршировал под командованием капитана Генри Дали в сторону Равалпинди, ближайшего крупного гарнизона. В пути требовалось отстоять две маленькие военные базы и дожидаться дальнейших указаний в Равалпинди. Остальные разведчики вместе с солдатами других полков должны были позаботиться о том, чтобы в Мардане и его окрестностях все было спокойно.

«Я напишу тебе по дороге, Майя. Ну, или когда вернусь. Ждать придется недолго!..»

Той же ночью по Хоти-Майдану и крепости пронеслась песчаная буря, какие в это время не редкость. Она хлопала ставнями – в спешке сборов их забывали закрыть. Буря так долго рвалась в бунгало, что дверь его распахнулась и ветер теперь свободно сквозил между полом и мебелью. Пыльными пальцами он подхватил письмо Ральфа к Майе и унес его прочь, куда-то в сторону Гиндукуша…

В Мардане, Пешаваре и Равалпинди, где войска пребывали в постоянной боевой готовности, опасаясь атак с другой стороны границы, и тщательно следили за горными склонами, новость о восстании стала полной неожиданностью. Гарнизоны в глубине страны могли подготовиться, если бы вовремя распознали опасность. В деревнях, городах и гарнизонах давно бродили мятежные настроения. Пошли слухи, что конец британского господства близок, он наступит на сотый год после битвы под Плесси, в которой Великобритания одержала сокрушительную победу. На сотый год, гласило старое пророчество, колониальная власть Великобритании падет. Ходили слухи, что бумажные патронные гильзы новых винтовок «Энфилд», которыми недавно обеспечили армию, были пропитаны говяжьим салом и свиным жиром – святотатство для любого индуса и мусульманина, которым приходилось, заряжая винтовку, разрывать зубами бумажные гильзы. Но это было мелочью по сравнению с растущим недоверием к чужеземным колонизаторам и страхом, что из-за новых законов британцев пострадают или вообще исчезнут культура, обычаи и религия. В начале года и весной вспыхивали маленькие восстания в отдельных частях страны, но подавить их не составляло большого труда. Как говорится, ничего серьезного. Вопреки слухам военные и администрация чувствовали себя в безопасности. Давно. Слишком давно.

Очередной малозначительный инцидент обернулся ужасными последствиями: в гарнизоне Меерута, рядом с Дели, было жестоко наказано неповиновение солдат, отказавшихся пользоваться новыми винтовками. Товарищи не могли смириться с наказанием и десятого мая набросились на гарнизон, убивая мужчин, женщин и детей, опустошив все бунгало и склад. На следующее утро они отправились в Дели, нашли там сподвижников и последователей, которые тоже грабили, разбивали и убивали все европейское, что попадалось им на пути, другие же обратились в бегство и захватили город.

Дели или Пенджаб – куда двигаться? Этот вопрос нужно было решить в Равалпинди. Дели, прозвучал несколько дней спустя ответ штабов различных полков. Тот, кто владеет Дели, владеет Индией, так было еще до того, как власть захватили англичане. Повстанцы собрались в Дели, и в том же городе укрылся Бахадур Шах, избранный ими лидер, провозгласивший себя императором Индии. Пока он был жив, у восстания было лицо, пусть и последнего могола Индии. Это был лишь старый, больной человек, кукловод, зависимый от опиума и денег англичан, и все же его влияние было огромным. Дели, таков ответ. Потому что если британцы смогут отвоевать Дели, возьмут Бахадура Шаха в плен или просто убьют, то им удастся продемонстрировать свое превосходство и поразить повстанцев в самое чувствительное место.

Так что мужчины корпуса разведчиков выдвинулись утром девятнадцатого мая из Равалпинди. Они прошли пятьсот восемьдесят бесконечных миль по древнему Великому колесному пути, по жаре и пыли, пока девятого июня не достигли стен Дели, где и встали среди первых полков других гарнизонов. Другие подтянулись в течение лета, потому что город, построенный когда-то как крепость моголов, оказался неприступным. Несмотря на взрыв склада в черте города, устроенный группой отважных британских солдат одиннадцатого мая, в день больших убийств, у повстанцев, казалось, было более чем достаточно боеприпасов, и они стойко держали оборону.

Но все полки мужественно стояли у стен. На жаре и в муссонных ливнях, невзирая на болезни и постоянные сражения со множеством потерь, в том числе и среди разведчиков. В эти долгие недели Майя в Блэкхолле надеялась и волновалась, каждый день просматривала газеты, ища хоть слово, хотя бы намек на местонахождение Ральфа и положение дел. Она вздрагивала, когда приносили почту, и облегченно выдыхала, узнав, что для нее нет новостей из Индии. Потому что при ожесточенной борьбе, с какой солдаты и повстанцы боролись за господство в Индии, отсутствие новостей было хорошей новостью.

Ральф видел, как ранили капитана Дали, как многие из его сипаев пали в первый же день. Но не унывал. Потому что был разведчиком, а весть об их храбром марше до Дели уже разлетелась повсюду. Товарищи в палаточном лагере на равнине перед городом у берегов Джамны считали их героями. Это было то самое приключение, о котором он мечтал всю свою жизнь. При взгляде на городские стены из красного песчаника, за которыми таились повстанцы, на купола и минареты мечетей, на башни Лал-Килы, Красного форта, где обосновался Бахадур Шах, Ральф ждал своего шанса войти в историю благодаря судьбе или грубой силе. Это воодушевляло его, как и мысли о Майе. Его Майе. Искреннего раскаяния и прощения теперь было недостаточно, он хотел предстать перед ней героем, отмыться от своих прегрешений и вознестись в блеске победоносной борьбы. Ральф знал, что его час настанет.

И время пришло, в первые недели сентября, когда прибыла тяжелая артиллерия и снаряды проломили башни и стены. Боеприпасы мятежников, похоже, подошли к концу, как и провиант и боевой дух. Утром четырнадцатого сентября у городских ворот резко прозвучал приказ к штурму.

Народившийся день разорвали звуки стрельбы и гром пушек, приказы и крики боли, воздух затуманили клубы дыма…

– Вперед! – заревел Ральф и направил своих людей на группу повстанцев, что бросилась им навстречу из ворот Кабула. Маленькие, грязные, оборванные – сложно поверить, что некоторые из них когда-то были солдатами славной британской армии. Ральф непрерывно палил из обоих пистолетов.

– Не уступайте! Вперед! – кричал лейтенант во все стороны, видя боковым зрением, как его сипаи продвигаются вперед шаг за шагом, убивают врага за врагом. Он горел лихорадкой сражения, его сердце билось неистово и ликующе, кровь закипала в жилах, возбуждение переполняло его, он страстно желал добычи.

Когда Ральфа Гарретта настигла пуля, он ее почти не почувствовал. Только покачнулся от сильного удара куда-то между грудью и животом. Больше ничего. Никакой боли. Перед ним сомкнулись зеленовато-коричневые ряды разведчиков, перемешались с цветами других полков, грязной одеждой повстанцев – вокруг кипела злая борьба.

Дели сегодня падет, почувствовал он. Дели падет, и восстание завершится провалом. Ральф улыбнулся, выпустив из пальцев оружие… Шум умолк, стало тихо, высоко и светло. А потом с краев наползла темнота.

«Я смог, Майя, смог. Я герой…»

10

– Я не должна была его отпускать.

Холодные пальцы Майи впивались в жесткую черную ткань. Траурное платье, одежда вдовы. Черная нижняя юбка и кринолин из гораздо более грубой материи, натирающей кожу даже на шее, где ее постоянно касалась свисающая на спину прозрачная вуаль. Власяница для грешницы. Все черное, без малейшего намека на цвет. Как она заслужила.

Сражение за Дели действительно стало решающим в восстании сипаев, и медленно, но верно чаша весов войны склонилась в сторону англичан. Многочисленное противостояние повстанцев у Кабульских ворот принесло большие потери полкам штурмующей колонны, и понадобилось несколько атак, чтобы захватить ворота и прорваться в город. Из пятисот пятидесяти солдат из Мардана, чей марш до Дели уже вошел в легенды, триста три лишились жизни при штурме города. И среди них – лейтенант Ральф Уильям Крисхолм Гарретт.

– Чушь! – Голос тети Элизабет срывался от негодования. – Что такое ты говоришь? Он знал, на что идет. Боже, девочка моя, ведь он был солдатом!

Она со вздохом поднялась с кресла и подошла к шкафу, где брат хранил спиртное, повозилась, тихо звеня хрусталем, вернулась с двумя наполненными стаканами, впихнула один из них Майе в руку и опустилась рядом с ней на диван.

– Выпей, родная, станет легче!

Майя послушно глотнула золотисто-коричневой жидкости и глухо закашлялась. Тетя Элизабет мягко похлопала ее по спине. Она приехала сразу, как только получила телеграмму с известием, что Ральф Гарретт пал в бою в Индии.

– Скоро пройдет!

Она не уточнила, что именно. Майя обхватила руками стакан, ее взгляд блуждал.

– Я не знаю как, – отнесла она фразу тети к гибели Ральфа.

– По-другому было нельзя, Майя. Если бы вы не встретились, он бы остался в своем индийском полку и так же погиб под Дели. Или отправился в Крым. А мы слишком хорошо знаем, чем бы это закончилось.

Тетя Элизабет сделала несколько глотков и вдруг резко отставила стакан.

– Поняла! – негромко воскликнула она, глубоко вздохнула и, сочувственно погладив племянницу по коленке, прошептала: – Ты чувствуешь себя виноватой, потому что в это время любила другого больше.

Майя поставила стакан на стол, молча встала и подошла к окну.

– Возможно, – уклончиво ответила она.

Тепло укутанный Джона шагал по влажной осенней траве и первым желтым листочкам. Он изумленно глядел на свои ножки, словно не мог осознать, что они его слушаются. А может быть, любовался новыми черными сапожками или теплыми фланелевыми штанами. Время от времени он терял равновесие, покачивался и опирался о землю, потом выпрямлялся и шел дальше, собирая листочки. Наполнив маленькие ручки яркой листвой, он радостно нес ее Джейкобу. Тот указывал ему кучу листвы на газоне, и Джона тащил туда свою ношу. А Джейкоб бурно его хвалил, хотя многие листочки из пальчиков Джоны снова оказывались на газоне.

– Ты часто о нем думаешь? – послышался тихий вопрос.

На этот раз Майя не сомневалась, о чем говорит тетя Элизабет. Она плотно сжала веки, пока колючая боль не ослабла.

– Каждый раз, когда вижу Джону, – тихо прошептала Майя, глядя в окно.

Тетя Элизабет встала и подошла к ней. И тут столь тщательно хранимое в последние дни самообладание оставило Майю…

– Это все так нарочито, фальшиво, – со слезами простонала она тонким, надломленным голосом и рванула подол траурного одеяния. – Все это! И это! – она подняла левую руку, демонстрируя массивное золотое кольцо. – Фальшиво, но правильно. Я хочу отдать Ральфу последний долг, но все равно чувствую себя лицемеркой, потому что стала вдовой намного раньше, но никому не могла этого показать. И теперь рада, что могу. Я скорблю по Ральфу, но не скучаю. Когда… Когда я уезжала из Аравии, я знала, что закончилась глава моей жизни. Маленькая, но важная. Теперь, когда Ральф… Теперь закончилась намного бо́льшая глава, и я боюсь того, что ждет меня впереди. – Она перевела дух. – Мне так плохо, тетя, я не могу забыть и… И мой траур кажется мне таким лживым! Все так запутано, все должно быть совсем иначе…

Тетя погладила Майю по влажной щеке.

– Дело в том, детка, – мягко объяснила она, – что мы не властны над своими чувствами и над собой. Марта говорила, его мать ответила на твои соболезнования неприятным письмом?

Майя кивнула, сморкаясь в платок с черной каймой.

– Лежит там, на столике. Можешь прочитать.

Тетя Элизабет не заставила себя упрашивать. Она быстро взяла письмо и достала бумагу из открытого конверта.

– Ну что тут скажешь! – фыркнула она, снова сложив листок. Майю ледяным тоном поставили в известность, что Мэри-Энн Крисхолм Гарретт в согласии с остальными членами семьи более не желает иметь никаких отношений с Майей, с которой ее сын имел несчастье вступить в неравный брак. Всякие притязания Майи на семейные связи или финансовое пособие теряют силу в связи с его героической гибелью, как и притязания ее отпрыска.

– Нет, каждый, конечно, горюет по-своему, – вздохнула она, положив конверт на место. – Но если эта персона и при жизни Ральфа – даже в детстве! – была такой же ядовитой снобкой, меня не удивляет, что из него не вышло нормального мужчины. – Она виновато подняла руки, поймав взгляд Майи. – Да-да, знаю, о мертвых либо хорошо, либо никак! Но ты должна признать, Ральф не был ангелом, Бог свидетель! Хотя и обладал ангельской внешностью, а на его солдатской могиле в Дели начертано «Слава и честь родины».

Она опять встала у окна рядом с Майей и погладила ее по плечам.

– Дитя, я думаю, смена обстановки пошла бы тебе на пользу.

На лице Майи отразилось изумление, покачав головой, она хотела было что-то возразить, но тетя поспешила добавить:

– Тебя поймут! Пока ты носишь траур и не устраиваешь пир на весь мир, все остается в рамках приличий.

– Было бы здорово поехать в Италию, – немного подумав, пробормотала Майя, – уверена, Джоне там тоже понравится.

– Италия? Прошлый век! Туда теперь никто не ездит! Я недавно читала в журнале… Где же это было? В «Иллюстрейтед Лондон ньюс»? Нет, точно не в нем… Но где же… Господи, память действительно меня подводит. Хорошо бы поехать с тобой, возраст постепенно дает о себе знать! Я чувствую, как ноют суставы, а до зимы еще далеко… Я говорю о Каире.

– Каире?

Тетю Элизабет не смутил растерянный взгляд Майи, тем более что она заметила искорки интереса в ее глазах.

– Именно, о Каире. Ты ведь любишь арабский мир, правда? А Каир сейчас переживает бурный подъем. Строительство Суэцкого канала – решенное дело. Вот увидишь, через несколько лет Каир станет метрополией Средиземноморья! Светской, как современный Париж!

Энтузиазм тети вызвал у Майи улыбку. Но она покачала головой.

– Я не могу себе такого позволить. У меня же ничего нет.

– Но тебе как вдове полагается небольшая пенсия? – Майя хотела что-то возразить, но тетя Элизабет не позволила себя перебить. – Да-да, я читала, что написала тебе персона из Глостершира. Но этого у нее не выйдет – армии все равно, был ли ваш брак счастливым. Вдова – значит, вдова, и помешанная свекровь ничего не изменит.

– Но мне неприятно…

– Об этом даже не думай! Да, ты не святая, но и Ральф был ничем не лучше! За все дни несчастливого брака ты точно заслужила эти несколько фунтов! К тому же в последнее время меня частенько посещают сомнения, что я хочу провести остаток дней в Бате. Город уже совсем не тот! За дом я получу кругленькую сумму. Или хотя бы достойную арендную плату… Ах, совсем забыла…

Она порылась в ридикюле и отыскала открытый почтовый конверт.

– Посмотри, пожалуйста.

Нахмурив лоб, Майя взяла у нее письмо.

– Кто же это пишет на мою девичью фамилию на твой адрес?

– Не спрашивай, а читай!

Уважаемая мисс Гринвуд… Я чрезвычайно рад сообщить вам, что ваша рукопись под названием… Выплатим вам вознаграждение в сумме одной сотни фунтов… С удовольствием примем дальнейшие работы…

Майя опустилась в кресло и с недоверием уставилась на письмо.

– Я молодец? – тетя Элизабет просто сияла от гордости. – Ты прочла, что там написали про «изящный стиль» и «необычную тему»? Что он ждет твоих дальнейших работ? Истории о Востоке сейчас весьма популярны!

Поскольку Майя не отвечала и не проявляла никакой реакции, она подавленно добавила:

– Ты недовольна, что я отправила рукопись издателю? Я знаю, что не должна была делать этого втайне, но я подумала… Поэтому и твоя девичья фамилия, мне показалось лучше… Ты ведь можешь все вернуть, если…

– Нет, – улыбнулась Майя. Ее глаза увлажнились, на этот раз от переполнившей ее радости. – Нет! Я… Даже и не знаю, что сказать.

– Ничего, – тетя Элизабет поднялась и потрепала ее по плечу. – Можешь побыть одна, а я пока пойду посмотрю, где твоя матушка. Она давно должна была обсудить с Розой список покупок. И еще, – она обернулась в дверях, – подумай о Каире!

– Каир?! – в один голос закричали Джеральд и Марта Гринвуд неделю спустя за обедом и обменялись изумленными взглядами. Очевидно, они решили, что Майя и Джона останутся жить в Блэкхолле, если уж Ангелина – недавно она произвела на свет девочку – покинула родительский дом и уехала в Лондон.

– Исключено, это слишком опасно! – отрезал Джеральд, решительно отодвинул тарелку и строго кивнул сестре. – И для тебя, дорогая Элизабет!

– И грязно! – добавила Марта и испуганно взглянула на Джеральда. – Ты же не собираешься брать с собой мальчика? Нет, Майя, я никак не могу этого допустить! Он может подхватить ужасные болезни, там для него слишком жарко! И еще паразиты! Нет, Майя, я не допущу!

За обеденным столом Гринвудов до самой ночи пылал жаркий спор.

– Каир?

Эмми Саймондс поперхнулась печеньем и резко схватила чашку, чтобы смыть заблудившуюся в горле крошку. Она удивленно смотрела на подругу большими светло-голубыми глазами и пыталась справиться с кашлем.

– Как же я тебе завидую! – вздохнула она, заправляя платок в рукав. Ее взгляд помутился, она погрузилась в мечтания. – Каир… Навевает мысли о солнце, жаре и древней исламской архитектуре. Оживленных базарах… Да обо всем, чего нет в Оксфорде!

Майя задумчиво на нее посмотрела. Эмми все еще была красивой молодой девушкой, с которой они раньше иногда встречались на городских мероприятиях. С лицом в форме сердечка безупречного нежно-розового цвета, тяжелыми, гладкими медовыми волосами – настоящий символ английской розы. Вокруг нее до сих пор собирались мужчины, хотя она была старше Майи, ей было уже двадцать шесть – подходящий для замужества возраст остался позади. Мать Эмми умерла рано, а отец так и не смог оправиться от удара. Эмми, как и Майя, выросла в доме, где все строилось на книгах и образовании, и никогда не страдала поверхностностью. Но смерть Джонатана и работа в Скутари ее окончательно изменили.

– Знаешь, – мечтательно заговорила она, – когда я вернулась из Крыма, сперва я была счастлива и благодарна, что у меня есть теплая комната. Мягкая постель. Вдоволь еды. Боже, нам в госпитале порой не хватало самого необходимого, и пациентам и сестрам! Просто не было денег. И пусть это звучит не особенно по-христиански, я была рада снова вернуться в благополучный мир. Без раненых, тяжелобольных и умирающих. Без крови, вонючих гангрен и изувеченных конечностей. Но, – она глубоко вздохнула, – спустя время мне стало тесно. Помогать папе по хозяйству, руководить прислугой, устраивать в церковном приходе базары и концерты, посещать чаепития… Нельзя жить только этим! Оксфорд… – она поискала слова. – С тех пор как я вернулась, здешняя жизнь напоминает мне платье, из которого я давно выросла. Неважно, насколько узко я затяну корсет, задержу воздух, попытаюсь стать меньше, – оно просто уже не впору.

Они помолчали, каждая в своих мыслях. Пока одновременно не начали:

– Я даже не решаюсь спросить, может быть, ты…

– Это, конечно, дерзость с моей стороны, но, возможно…

– Тетя Элизабет, конечно, будет не против, я тем более…

– Я бы тоже могла помогать с малышом…

– Хотя мы виделись всего несколько…

Они раскатились дружным хохотом, но Эмми быстро стала серьезной.

– Вы правда возьмете меня с собой? – осторожно спросила она, словно боялась, что эти разговоры – всего лишь мыльный пузырь, готовый лопнуть при малейшем прикосновении.

– Каир! Почему именно Каир? – ворчал Фредерик Саймондс на следующий день, после непривычно тяжелых споров с дочерью в их элегантном доме на Бьемонт-стрит.

Джеральд Гринвуд поднялся из кресла, сочувственно похлопал хирурга по плечу и собрался налить себе и ему успокоительного виски.

– Нальешь мне, пожалуйста, шерри? – послышался голос его супруги, и он в изумлении повернулся. Шерри после обеда – последний раз с Мартой такое было… Когда же?

– Но вы же отпустили дочь в Крым, – напомнила Марта Гринвуд и кивком поблагодарила Джеральда, протянувшего ей стакан.

– Спасибо, Джеральд, – Фредерик Саймондс сделал большой глоток. – Отличный год! После гибели Джонатана поездка показалось мне рациональной. Эмми нужно было отвлечься, почувствовать себя полезной. Хотя я испытал огромное облегчение, когда она вернулась живой и здоровой. Но Каир, просто так?

Он покачал головой и снова поставил стакан. Марта Гринвуд задумчиво разглядывала шерри.

– Майя и Эмми принадлежат к совсем другому поколению. Они не боятся дальних краев. У молодых людей сегодня больше отваги и энергии, чем было у нас в их возрасте. Они не хоронят себя в скорбях, а ищут новые пути. – Она сделала глоток из изящного бокала с длинной ножкой. – И думаю, мы не должны им в этом мешать.

Сложно сказать, кто из джентльменов изумился сильнее. Но Марта повернулась к Джеральду:

– Признай же, ты давно мечтаешь увидеть пирамиды! Теперь у нас вдвое больше причин туда отправиться.

Джеральд Гринвуд потерял дар речи. Его супруга десятилетиями отказывалась даже ступить на борт корабля, что мог увезти ее из Англии, а теперь сама предлагала отправиться в путешествие! «Воистину, – подумал он, – нет ничего загадочнее и необъяснимее женской природы!» Но каково было его счастье, когда он обнаружил в глазах жены веселые огоньки. Почти тридцать лет назад он влюбился в них с первого взгляда, но со временем они угасли.

Зима прошла за подготовкой к путешествию и сборами. Тетя Элизабет быстро нашла покупателя для дома на Сидней-плейс, 4. Бэтти, принадлежавшая к старой школе прислуги, не мыслила иного выхода, кроме как сопровождать хозяйку в конце жизненного пути. Она отказалась от возмутительного предложения уйти на покой и тоже засобиралась в Каир. Когда Джеральд Гринвуд обнаружил в коридоре возле комнаты Майи сундук с книгами, где еще оставалось место рядом с рассказами Ричарда Фрэнсиса Бертона о паломничестве в Мекку и Медину, он пошел в кабинет, выбрал четыре книги, которые, как он надеялся, могли порадовать Майю, и тайно подложил их в сундук.