Читать книгу "Под шафрановой луной"

Он пребывал в наилучшем расположении духа.

Майя с глубокой ненавистью наблюдала, как доктор быстрыми шагами подошел к комоду, опустил руки в миску с водой, тщательно намылил и кивком дал Хазель понять, что туда следует влить горячей воды из ведра над огнем. «Стал бы ты так же небрежно разговаривать с Эмми, окажись она на моем месте?» Новая боль, пылающая и острая, как нож, заставила Майю сжать зубы и отбросить голову назад.

– Слышала, – раздался шепот матери у ее уха, – скоро все закончится. Скоро родится твой малыш!

Майя почувствовала, как мать массирует ей плечи, целует в щеку, а потом все вновь расплылось, сознание затуманилось жаром и болью. Каменная глыба пробивалась наружу, сдирая кожу, выворачивая упрямые кости.

– Тужься, Майя, тужься, – слышала она напряженный бас доктора Саймондса. – Тужься!

– Да тужусь я, проклятье! – выкрикнула Майя сквозь стиснутые зубы. На ее висках отчетливо взбугрились вены, казалось, они вот-вот лопнут. Но это было пустяком по сравнению с силой, которая медленно, но неуклонно раздирала ей тело. Майя треснула и разломилась пополам, явно почувствовав, как ее внутренности вывалились на кровать. Но со следующим вздохом она ощутила такое чудовищное облегчение, что хотела закричать, но только тихо заплакала, уверенная, что умерла.

И прежняя Майя действительно умерла, но возродилась матерью, с первым вздохом, когда послышался писк, шуршание и стук, а потом более четкий, высокий и громкий крик и много маленьких, возмущенных полувсхлипов-полужалоб.

– Ребенок! Смотри, Майя, ты справилась!

Голос ее матери, приглушенный и все же ужасно громкий, поцелуи по всему мокрому, покрывшемуся испариной лицу. С огромными усилиями Майя открыла глаза, моргнув от усталости. Рядом с ней лежал сверток, из которого выглядывала головка, ярко-красная и сморщенная, как прошлогоднее яблоко.

– Это мальчик.

Недоверчиво рассматривая малыша, Майя осторожно погладила его дрожащим пальцем по щеке. Головка тут же повернулась в ее сторону. Майя инстинктивно прижала к себе ребенка, положила поближе к груди и сдернула вырез ночной рубашки.

– Детка, ты же не будешь, это неприли…

– Оставь ее, Марта!

– Но она не должна… На платьях навсегда останутся пятна…

– Боже мой, Марта, не будь же такой! Лучше помоги своей девочке!

Марта Гринвуд до последней минуты надеялась, что дочь к ней прислушается и найдет ребенку кормилицу, но теперь покорилась судьбе и показала Майе, как приложить новорожденного к груди, и это растрогало ее сильнее, чем она могла предположить.

Майя вздохнула, когда встретились бутончик детского рта и темная вершина ее набухшей груди. Начав сосать, ребенок причинил ей жгучую боль, рефлекторно присосавшись к ее телу в охоте за первыми каплями жидкости, предваряющей настоящее молоко. Она изумленно разглядывала лицо, морщинистую ручку с крохотной, но совершенной ладошкой, пальчиками с перламутровыми ноготками. Нежно провела свободной рукой по мокрым густым темным волосикам, прилипшим к головке. «Вот и он. Мой сын. Твой сын, Рашид аль-Шахин…»

Смеясь и плача одновременно, Майя в изнеможении откинула голову и закрыла глаза.

Марта Гринвуд устало плелась вниз по лестнице. Камин в салоне давно потух, лампы догорали. Но серебристое сияние окна с раздвинутыми занавесками обозначило контуры черной тени у подоконника – силуэт ее мужа.

Платье Марты было измято, запачкано и пропиталось потом. Из прически выбились пряди, прилипли к щекам и просто свисали, но она этого не замечала.

От шуршания юбок проснулась Ангелина, которая спала на диване, свернувшись калачиком.

– Родился?

Мать кивнула, и она тут же вскочила, но Марта схватила дочь за руку.

– Тебе не следует на это смотреть. Подожди, пока все уберут и…

Но Ангелина вырвалась и побежала наверх. Марта вслушалась в утреннюю тишину дома и довольно улыбнулась, услышав настойчивый шепот Хазель, низкий голос доктора Саймондса, потом наконец хлопок двери и негодующее бормотание в коридоре.

Ее супруг неподвижно стоял у окна и смотрел, как наступает день. Воскресенье. Колокола Святого Эгидия усердно звонили, словно приветствовали дитя, родившееся на свет в Блэкхолле девятого марта 1856 года. Марта благодарила Бога, что дом построен так прочно. Потому что Джеральд сжимал оконную раму с такой силой, что в менее прочном здании она, без сомнения, давно бы слетела. Марта подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

– Это мальчик, Джеральд. Они оба в добром здравии.

Он, казалось, не услышал ее, даже не шевельнулся. Она хотела повторить свои слова, но услышала его шепот:

– Так же я стоял и на Тюрл-стрит, ждал и молился. За… за Джонатана – еще нет. Но когда ты лежала со схватками – из-за мальчика и обеих девочек.

Он сглотнул и продолжил, с трудом подбирая слова:

– Я тебе тогда не рассказывал, потому что не хотел напугать. Но Эмма… Эмма умерла после родов. Мертворожденная девочка, и две недели спустя Эмма проиграла в борьбе с родильной горячкой. Я никогда тебе не рассказывал, потому что мне так хотелось дочь. К… К сыну, который у меня уже был.

Марта молчала, она не хотела перебивать Джеральда и не знала, что ответить. Сегодняшняя ночь пробудила в ней воспоминания о трех родах, которые она пережила и вытерпела сама. Сын, которого им пришлось похоронить слишком рано, и две дочери, одна из которых сама родила сегодня ребенка. «Благословенна каждая секунда мучений!» И, без сомнений, она бы вновь пошла на муки, если бы могла воскресить этим своего пасынка.

– После… После того как у нас забрали Джонатана, – продолжил Джеральд, глубоко вздохнув, – я боялся потерять и Майю. Мою красивую, умную, упрямую девочку.

– Нашу, – поправила его Марта, – мы не потеряем нашу девочку. О, Джеральд, она была такой храброй! Майя такая сильная и крепкая – и силы ее не оставят, даже если она произведет на свет еще десяток таких же прекрасных малышей!

Ее голос дрожал.

Джеральд повернулся к жене. На ее щеках сияли первые лучи наступающего дня. Он притянул ее в свои объятья, и Марта Гринвуд заплакала у него на плече.

7

– Проснись! Эй, проснись!

Его веки настолько отяжелели, что он не мог их поднять. Но трясущая его рука и зовущий голос не давали покоя. Стиснув зубы, он открыл глаза и сощурил их от яркого света факелов. Он привык к темноте.

– Проснись!

Застонав, он еще раз попытался прийти в себя, моргая от яркого света. Повсюду золотое сияние. Над ним, вокруг него. Правая рука вцепилась в землю, схватила горячий, бархатистый порошок. Он услышал шипение ветра, ставшее колыбельной. Губы раскрылись, растянулись в улыбку. Значит, вот он – Ахира, загробный мир! Но это не рай, нет, не для него. Не цветущий сад с ручьями и прохладной водой, молоком и медом, полный финиковых пальм и гранатовых деревьев, обещанный Святым Писанием каждому, кто вел праведную жизнь. Но и не ад, обитель проклятых, которые питали там вечно горящий огонь, – им подавали еду и напитки из расплавленного металла и одевали в одежду из жидкой меди. На измученном лице появилась улыбка. Нет, он еще не прибыл ни в одно из мест вечного воздаяния. Аллах в бесконечном милосердии отправил его в Аараф, междумирье, пока не решится, займет ли он место в Аду или в Раю. «Значит, Аллах видел, что почти все свои ошибки я совершил во имя справедливости. Хвала Аллаху!»

– Ты можешь встать? – спросил голос.

Он послушно повернулся на левый бок и вздрогнул от боли, пронзившей суставы и сухожилия. Но он испытывал и бо́льшую боль – до этого. Прищурившись, он вгляделся туда, откуда исходил голос. Над ним склонилась черная фигура в пламенном ореоле. Это Малак, ангел Аллаха? Если так – ангелы обладают чертами людей, которые были рядом с ним на земле, с той же мимикой, с тем же голосом.

– Салим? – не веря глазам, прохрипел Рашид.

– Мархаба, добро пожаловать, – ответил Салим с широкой улыбкой.

– Где… где мы?

– На окраине Аль-Римала. Три дня пути от Ижара.

Рашид оперся правой рукой о песок и сел, ощупал покрытые струпьями бедра и красные ссадины на ногах ниже колен. Пальцы на ногах были багрового или желтого цвета. Что-то раскаленное и что-то прохладное щекотало шею и тихо звенело. Левая рука была закреплена под прямым углом перевязью из белой ткани, испачканной кровью, белой, как и длинное одеяние, надетое на него, которое он сейчас рассматривал, наморщив лоб.

– Ты больше не аль-Шахин, – хриплым голосом пояснил Салим, – так решили старейшины, мне сообщил Али.

Рашид молча кивнул. Другого он и не ожидал. Того, кто пятнал честь племени и подвергал его позору, могли изгнать. В стране, где жизнь определялась множеством законов и родовой принадлежностью, это было смерти подобно. Теперь каждый мог поступать с Рашидом как вздумается, даже убить его, не боясь отмщения племени. У Рашида больше не было права ступать на территорию других племен или просить у них о защите. Он был свободен, как птица. Хотя он знал, что решение старейшин об изгнании было милосерднее, чем позволение вернуться. Он получил бы клеймо позора и влачил бы жалкое существование, сожалея, что еще жив. Без винтовки, без меча, без своей джамбии, преподнесенной отцом, когда его сын вступил в круг мужчин. Но самый большой стыд – смотреть в глаза своим людям, для которых он так долго был предводителем и примером, стать их заключенным, лишенным чести, преисполненным вины. Большего падения для воина и представить нельзя. Рашид пережил его, когда подъехал на окраине Аль-Римала к своим людям и людям султана, чтобы сдаться в их руки. Стать из гордого воина позорным преступником.

– Нашита попросила развод, – сообщил Салим следующее печальное известие, и Рашид снова кивнул. Это тоже было ожидаемо. Ни одна женщина аль-Шахинов не захочет быть женой человека, потерявшего честь, это недопустимо, в том числе для детей. Жена поступила благоразумно, воспользовавшись правом расторгнуть брак, ни перед кем не отчитываясь, как было принято в племени аль-Шахинов и в большинстве племен бедуинов и равно дозволено как мужчинам, так и женщинам.

– Как мои сыновья и дочь?

– Им не будет никакого вреда. Твоей дочери нашли хорошего мужа. Младшего сына Хакима бин Абд ар-Рахмана. В следующем году будет свадьба.

– Хорошо.

У них с Нашитой было немало овец и коз, к тому же она считалась одной из искуснейших ткачих и портних племени, так что голодать они не будут. Все еще красивая и привлекательная, Нашита даже сможет составить замечательную партию для нового брака. Он оставил позади не выжженную землю, но свою семью, которую и без того видел редко, семью хорошо обеспеченную и все еще уважаемую. Рашид испытал облегчение: кроме себя, он никого не погубил.

Он повернул голову, наблюдая за тем, что делал Салим – тот отошел на несколько шагов в сторону и начал возиться с одним из верблюдов, который с ленивым и обиженным видом опустился коленями на песок. И вновь он ощутил на шее металл, услышал тоненький звон. Рашид пошарил рукой в месте звона и нащупал цепочку, плоский овальный медальон и кольцо, повертел все это в пальцах, словно впервые.

– Это спасло тебе жизнь, – высказался Салим, опустившийся рядом с Рашидом на покрывало, скрестив ноги, держа в руке бурдюк. – Они отняли цепочку, когда бросали тебя в темницу, и передали султану. Он был вне себя от гнева. Не только потому, что ты нарушил ирд и украл его залог в переговорах с чужеземцами. Он хотел знать, украл ли ты это, – он указал на цепочку на шее Рашида, – или принял от нее как вознаграждение. Это, несомненно, работа из далекого края, с ее изображением внутри. Я не знал, что говорить, какой ответ – да или нет – приведет тебя к неминуемой смерти. Поэтому я сказал правду: воин не повесит себе на шею женское украшение, если взял его ради золота, скорее уложит в поклажу. Он станет носить его, только если это подарок сердца. Но сначала султан лишь сильнее разгневался. Мне показалось, он, – Салим замялся, подбирая слова, – возможно, избрал эту женщину для себя. Твоя смертная казнь была почти что предрешена. Но несколько дней он не приказывал тебя казнить, наверное, размышлял. Он приказал Али спросить у старейшин аль-Шахинов, как с тобой поступить. Когда Али вернулся с приговором, султан объявил, что согласен, и доверил мне увезти тебя из Ижара и вернуть тебе украшение.

Рашид молча слушал его, продолжая внимательно разглядывать медальон. Большой палец сам собой нажал на золотую каплю запора, и крышка расхлопнулась.

– Это не ее портрет, – сказал он. – Но очень похожий. Возможно, мать.

В его голосе или лице промелькнуло что-то такое, что Салим решился тихо спросить:

– Дело было не только в рафиг. Да?

Рашид ничего не ответил, и Салим продолжил:

– Но все было не зря?

– Ты не знаешь, она благополучно добралась до Адена? – отозвался Рашид, не глядя.

Салим ответил не сразу:

– Да. Но вскоре после этого уехала с мужем домой на родину, как мне доложили.

Рашид решительно захлопнул медальон и спрятал его за воротник одеяния.

– Значит, не зря.

И он запретил себе думать о Майе. Она вернулась на далекий, холодный, дождливый остров, чтобы жить там с супругом, как подобает, и конечно, скоро забудет о своем приключении в Аравии. Или, во всяком случае, больше не придаст ему никакого значения – значит, ему тоже не стоит вспоминать об этом.

– Ты останешься со мной, пока все не кончится? – спросил он у Салима, искоса на него посмотрев.

Тот взглянул на друга с крайним изумлением и опустил бурдюк, из которого только что собирался пить. Потом запрокинул голову и засмеялся.

– Нет, Рашид, так легко ты не отделаешься! Не для того я неделю молил султана о милосердии, чтобы ты обратился здесь в прах. Это можно было гораздо легче и быстрее устроить в дворцовой темнице!

Настала очередь Рашида изумляться.

– Что же мы здесь делаем?

Салим напился, отложил бурдюк и вытер рукой мокрые губы и усы, потом лукаво улыбнулся, протягивая воду Рашиду:

– Ждем.

Час за часом сидели они на палящем зное, но наконец Рашид больше не смог удерживать слов, терзающих душу.

– Прости, что обманул, Салим.

Салим задумчиво покачал головой в темно-синем тюрбане.

– Я знаю тебя очень давно. Ты всегда был хорошим предводителем, лучшим, что я мог представить. Ты не из тех, кто перечеркнет всю жизнь из-за того, что свербит в одном месте. Я уверен, у тебя были причины, настолько веские, что ты не мог поступить иначе. Этого довольно. Мне нечего прощать.

Солнце почти опустилось, когда они услышали шум – много верблюдов, большинство – с наездниками. Но понадобилось время, чтобы Рашид с Салимом смогли различить зыбкие силуэты и только потом действительно разглядеть караван. Салим поднялся, замахал высоко над головой руками и закричал:

– Эгей! Эй! Эй!

Верблюды замедлили шаг, и самый первый приблизился к ним. Всадник остановил его возле Салима и Рашида, слегка наклонился и снял с нижней части лица конец красно-белой куфии. Над редкими седыми усами и бородой открылся огромный нос, его загнутый вниз конец почти касался стремящегося вверх подбородка. Человек был немолод, но еще не старик.

– Вы потерялись в пути, нужна помощь? – спросил он скрипучим голосом. На верхней челюсти человека не хватало клыка, что придавало ему лукавый вид. Судя по акценту, он был из Западной Аравии.

– Моему другу, – пояснил Салим, указав на Рашида. – Куда вы держите путь?

Проводник каравана указал прямо.

– На запад, потом на север. По направлению к Мекке и Медине. Нет, не хадж, – покачал он головой, словно угадав мысли Салима, – мы торговцы.

– Сможете взять моего друга?

Всадник оглядел Рашида с головы до ног и пренебрежительно щелкнул языком.

– Похоже, он не сможет долго бежать рядом с нами. Если я дам ему одного из верблюдов… Придется заплатить!

– Возьми его безвозмездно, будь милосерден. У него позади тяжелые дни.

Ответом послужил блеющий смех.

– Вижу! Его рука восстановится? Мне мог бы пригодиться попутчик, который станет хорошим сторожем.

– Его рука скоро будет как новая, – поспешно пообещал Салим и хвастливо добавил: – Это один из лучших защитников, что можно найти, опытный воин, говорит на многих языках! Даже чужеземных! Только дайте ему винтовку, и ночью он добудет вам звезды с небес!

Рашид почувствовал себя товаром, из-за которого торгуются на базаре. Или хуже: на ярмарке рабов. Торговец снова щелкнул языком.

– Пожалуй. Но снова улизнет через год, устав от постоянной дороги, – так дело не пойдет!

– Во мне течет кровь бедуинов, – сообщил Рашид и медленно встал, держась на ногах увереннее, чем ожидал.

– Тем лучше, – проскрипел наездник и, описав большую дугу, развернул верблюда, направив его обратно к каравану. – Надеюсь, вам удастся пройти несколько шагов на своих ногах!

Миг прощания. После стольких лет.

– Я буду вечно благодарен, Салим, – сказал Рашид, пожимая руку.

– Да хранит тебя Аллах, – ответил Салим.

И каждый пошел своей дорогой, не обернувшись: Салим – к двум верблюдам, доставившим их в пустыню, а Рашид захромал через песок к каравану, который унес его в седле одного из своих верблюдов дальше по пустыне Аль-Римал, пескам Руб эль-Хали.

– Эй, ты, – вскоре крикнул через плечо торговец. – У тебя есть имя? Я Юсуф. Юсуф бин Надир, который покупает и продает все, что стоит денег.

Рашид замешкался. Рашид. «Честное поведение». Так было когда-то.

– Абд ар-Рауф, – недолго думая, ответил он, «Слуга всемилосердного».

Без отца. Без семьи и племени. Без прошлого. Новое имя. Новая жизнь.

– Мархаба в наш круг, Абд ар-Рауф, – ответил торговец, лукаво сверкнув глазами, и с блеющим смехом повернулся в седле, навстречу красному свету заходящего солнца.

8

Майя улыбнулась, радостно спрыгнув с последней ступеньки. На весь дом раздавался веселый писк, перерастая в забавный хохот. Майя на цыпочках прошмыгнула к стеллажу между дверьми салона и столовой и осторожно заглянула в проем. Ее мать в светло-сером платье сидела на диване и раскачивала внука на коленях, ворковала и гукала, вращала и хлопала глазами, строила рожицы и делала вид, что малыш падает с ее рук, всякий раз вызывая этим пронзительный визг, восторженный и испуганный одновременно, пока наконец оба не начинали смеяться. Майя с нежностью смотрела на ребенка и свою маму.

Ее сын. По семейной традиции, первенца в каждом поколении называли либо Джоном, либо Джонатаном, в память о брате Майя выбрала второе и нарекла ребенка полным именем, данным брату при крещении. И потому новоприбывший Гринвуд получил над купелью церкви Святого Эгидия оба имени, Джонатан и Алан: Джонатан Алан Гринвуд Гарретт.

Чтобы не путать его в разговоре с погибшим, но ни в коей мере не позабытым Джонатаном, малыша называли Джоной. Но когда Майя оставалась с ним наедине, то называла его Тариг, «утренняя звезда» – первый крик ребенка раздался в рассветных сумерках, и полгода назад его рождение стало счастливым предзнаменованием, подарившим радостную надежду.

В том же месяце, марте 1856 года, на конференции в Париже было заключено перемирие и наконец подписан мирный договор. Его основные условия отражали усталость обеих сторон. Захваченные территории возвращались к своим прежним владельцам: Балаклава и почти полностью разрушенный Севастополь – русским, армянская провинция Карс – Османской империи, чья неприкосновенность теперь гарантировалась мирным договором. Черное море было объявлено нейтральной зоной, по которой могли перемещаться торговые суда всех стран, но не боевые. Княжество Молдавии и Валахии оказалось под общей защитой великих держав. Россию не обязали к выплатам репараций, а вопрос о том, кому достанутся расположенные на территории Османской империи священные города христианства, оставался открытым. Потери обеих сторон оценивались в триста тысяч погибших, Великобритания потеряла двадцать тысяч, из которых только около пяти погибло в боях и от полученных ранений. Остальные умерли от холода, голода, холеры или других болезней. Так много человеческих жизней – лишь для того, чтобы, не считая мелких подробностей, вновь восстановить статус злоупотреблявшей полномочиями России. Но страшная война в Крыму была позади, и воцарился мир.

– Веселитесь? – спросила Майя, ступив на порог.

Марта подняла на нее сияющий взгляд.

– Замечательно! Не правда ли, мое сокровище, – вновь повернулась она к Джоне, – замечаааательнооооо! Правда, моя прелесть? Дададааа?

Джона воодушевленно заверещал и принялся хлопать ручками по лицу бабушки, хватая ее за сережки. Майя прикусила губу и захихикала. Слишком забавно было наблюдать, как ее мама, всегда такая выдержанная, охотно дурачилась с малышом. Впрочем, не она одна: все обитатели Блэкхолла, включая Джеральда, лезли из кожи вон, чтобы развлечь Джону, и баловали его сверх всякой меры.

– Наконец в этом доме вновь воцарилась гармония, – недавно вздохнула Хазель, когда они с Розой устроили на кухне короткую чайную паузу. Потому что гости, профессора и студенты, снова начали посещать Блэкхолл – подискутировать с профессором Гринвудом, расширить свои познания и отведать состряпаннный Розой ростбиф с легендарным соусом.

– Копия ты в этом возрасте, – заявила ее мать. Она часто говорила это о своем внуке.

– Мамина копия! – послышались возгласы, когда друзья семьи впервые заглянули в прелестную плетеную коляску из ивовых прутьев с нежно-зеленой заслонкой.

Майя в очередной раз убедилась в справедливости этих слов, когда Джона повернул к ней личико, протянул пухлые ручки и рассмеялся, засверкав первыми зубками, напоминающими рисовые зернышки. Потом мальчик стал серьезным, послышалось ласковое «жужужууу». Он унаследовал темные волосы Майи, смуглый оттенок ее лица и карие глаза Гринвудов. Но только Майя видела, что его ротик однажды превратится в полные губы, как у его отца, а за толстыми щечками скрывается характерная линия подбородка Рашида. И только Майя знала, что внутренняя уравновешенность маленького мальчика, порой напоминавшего матери китайского Будду, объяснялась не только тем, что все вокруг старались его осчастливить. Давала о себе знать кровь спокойного, сдержанного арабского воина, текущая в жилах ребенка, кровь, которая дала слабину всего на две ночи. Майя ошибалась, думая, что сможет забыть. Джона напоминал ей об этом каждое мгновение, но он же давал силы жить дальше.

– Ты уходишь? – спросила Марта, заметив, что Майя надела карамельное выходное платье и плоскую шляпку в тон.

– Да, выпью чаю с Эмми.

В июле, после отъезда последних английских солдат из госпиталя Скутари, Эмми тоже собрала вещи и вернулась в Англию, но теперь чувствовала себя в Оксфорде неуютно и размышляла, что делать с собственной жизнью.

– Пойдем, моя прелесть, нам пора, – Майя протянула руки к Джоне.

– Ах, оставь его мне, – попросила Марта и прижала к себе малыша. – Вам наверняка надо многое обсудить, отдохни от материнских забот хоть на несколько часов!

Майя хотела что-то ей возразить, но тут зашла Хазель с серебряным подносом и перебила ее, протягивая письмо:

– Ваша почта!

– Спасибо, Хазель.

Служанка сделала книксен и покинула их, но при этом успела лукаво подмигнуть Джоне, на что тот отреагировал блаженным «Хе-хе-хе!».

– О, открытка от Ангелины! – засмеялась Майя и подняла послание. Отметив два месяца назад пышную свадьбу, во время которой Блэкхолл и сад лопались и трещали от громких гостей и поздравлений, свежеиспеченная миссис Пенрит-Джонс отправилась в свадебное путешествие: Мадейра, Рим, Милан, Венеция, Флоренция, Марсель.

– Из Парижа. «Я заказала столько новых платьев, накупила столько шляп и туфель, что вернусь в Лондон с двумя огромными новыми чемоданами», – посмеиваясь, зачитала Майя. – Она горячо упрашивает меня немедленно приобрести один из новейших кринолинов, пригрозив, что не согласится видеться со мной в обществе, если я и впредь буду ходить в простых нижних юбках. Твоя тетя крестная передает тебе поцелуй, любовь моя, – сообщила она Джоне и послала ему звонкий воздушный поцелуй.

– Что такое? – озабоченно поднялась Марта с Джоной на руках, увидев, как побледнела Майя, взяв в руки следующее письмо.

– От Ральфа, – прошептала она, – из Глостершира.

– Вот как! Великий военачальник наконец вспомнил, что у него есть жена и ребенок! – последовал комментарий Марты.

После рождения Джоны она втайне от Майи написала Ральфу несколько строчек и сообщила, что его жена произвела на свет здорового мальчика, – с неподражаемой сухостью и резкостью Марты Гринвуд, которые должны были поразить адресата, как громкая пощечина. Но Ральф, очевидно, не понял намека – во всяком случае, до сих пор, до октября, он упорно молчал.

– Ну, рассказывай! Что же, интересно, понаписал твой господин супруг?

– Он просит позволения посетить меня, – Майя изумленно опустила письмо, – если возможно, на следующей неделе.

– Самое время!

Марта до сих пор не имела ни малейшего понятия, что именно произошло между дочерью и зятем. Но у нее не возникало сомнений: виноват в размолвке исключительно Ральф Гарретт.

– Ты хочешь с ним видеться? – тихо спросила она.

Но Майя не ответила. Развод! Он точно попросит развод, застучало у нее в голове. Очевидно, Марта почувствовала страх дочери, подошла к ней и взяла за руку.

– Неважно, чего он хочет, – он тебе ничего не сделает! Мы, Гринвуды, так глубоко укоренились в Оксфорде и столько пережили – если что, справимся и еще с одним маленьким скандалом! – Марта поцеловала дочь в щеку. – Ни о чем не беспокойся и наслаждайся общением с Эмми, ладно? Передавай ей от меня привет!

– Хорошо, – вздохнула Майя и ответила на поцелуй матери, а потом прижалась губами к нежной розовой щечке Джоны.

– Слушайся бабушку!

– Ой, какую ерунду говорит мама! Джона всегда слушается, да, ангелочек?

Майя с улыбкой покинула комнату, слушая нежное воркование матери.

– А чем мы с малышом займемся сегодня после обеда? Будем жевать пальчики? Режется еще один зубик, делает больно? Какой злой, нехороший зубик!

– Маа-бааа, – согласился Джона.

Они молча стояли друг против друга. Прошел почти год с тех пор, как они виделись в последний раз – на Сидней-плейс в Бате. Та встреча оставила глубокие раны. И Ральфу тоже, поняла Майя, – взгляд его серых глаз был какой-то побитый.

– Хорошо выглядишь, – чуть помедлив, проговорил он, оглядывая ее. И это не был дежурный комплимент: спустя несколько месяцев после родов в Майе еще было несколько лишних фунтов, но полнота украшала ее, придавая ей новую женственность. Зеленая юбка каскадом и корсет под зеленой блузой с пышными рукавами подчеркивали сияние кожи, ее темный оттенок. Густые, разделенные на пробор сияющие волосы были просто подколоты по обе стороны и с вплетенными в них зелеными лентами свисали на спину.

– Спасибо, и ты.

Это тоже была не пустая ответная вежливость, а чистая правда. Нелегкий период жизни не наложил на Ральфа особенного отпечатка. Даже дополнительный год канцелярской работы, что ему пришлось провести в Адене, никак не отразился на его приятной наружности с легкой ноткой ребячливости. Он был в штатском, в шоколадного цвета костюме, который очень шел к песочным его волосам и легкому загару, прижившемуся на коже.

Ральф кивнул, сжав губы – он был явно смущен, – и переложил цилиндр из одной руки в другую. И глубоко вздохнул.

– Майя, я приехал, чтобы извиниться. За… за ту сцену в Бате. Просто… Просто это было такое потрясение для меня… И жуткое унижение, – пробормотал он, глядя на шляпу.

– Как и для меня, – тихо отозвалась Майя. Он хотел было возразить, но позволил ей договорить. – И дело не только в твоих словах. Но и в том, что пришлось сказать мне. В том, что я не смогла уберечь нас обоих от этих минут.

Ральф, не поднимая глаз, молча кивнул, только шумно выдохнул.

– За последний год в Адене у меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. – Качнув головой, он усмехнулся. – Как-то глупо выходит: я каждый раз прихожу с извинениями и в ту же минуту снова обижаю тебя… С обещаниями, которых не сдерживаю… На этот раз я не хочу ничего обещать, Майя. Только… Только хочу спросить: как ты думаешь, сможем ли мы когда-нибудь друг друга простить? Не сегодня, не завтра, но, может быть… после?

– Не знаю, – честно ответила Майя, немного подумав.

– Я тоже не знаю, – ответил Ральф с обезоруживающей прямотой. – Но все же надеюсь, нам это удастся. Когда-нибудь.

Майя ничего не ответила, но лицо ее не выражало протеста, и на нем не было защитной маски, скорее растерянность. А Ральф робко спросил:

– Я могу… увидеть его?

– Конечно, – кивнула Майя.

Шурша юбками, она повела мужа вверх по лестнице, на верхнем этаже повернула направо, осторожно открыла дверь и приложила палец к губам.

Светлая комната. Пеленальный столик и шкафчики покрашены в белый, как и открытая резная полка, где тряпичные куклы, два мяча, корова из ярких лоскутков и ослик из серого бархата уже теснились рядом с коробками, где спали старые оловянные солдатики Джонатана, хранились деревянные кубики, разрисованные фигурки домашних животных и железная дорога с вагончиками, которые можно было выстраивать за локомотивом в разнообразных комбинациях. В одном углу стояла лошадь-качалка и высокий стульчик с кожаной обивкой, в другом – плетеное кресло из тростника и круглый столик. Желтые занавески на окне, казалось, делали солнечный свет еще ярче – очень кстати, если вдруг на улице будет пасмурно и промозгло.

Они тихонько подошли к высокой колыбели посреди комнаты. Джона сладко спал. На чуть приоткрытых губах его играла улыбка. Вихор черных волос задорно лежал на подушке – предмет постоянного сожаления тети Элизабет, что на эти вихры нельзя навязать бантики, поскольку Джона не девочка, хотя и в облике мальчика он навсегда покорил ее сердце: Элизабет Хьюз наезжала теперь в Блэкхолл часто и с большой охотой, весело играла с Джоной и ласкала его. Один кулачок – малыш спал, раскинув ручки, – слегка на секунду сжался, веки были в густых ресницах.

Майя наблюдала, как Ральф рассматривает ее сына, наверняка пытаясь определить, что малыш унаследовал от нее, а что – от неизвестного арабского соперника, который овладел его женой и посеял в ее лоно свое семя, в то время как их с Майей брак оставался бесплодным. Какой мужчина перенесет подобный позор?

Рука Ральфа мягко потянулась к спящему малышу, задержалась над еле заметно поднимающимся и опускающимся животиком под синим шерстяным одеяльцем. Ральф как будто хотел почувствовать тепло маленького тельца. Мускулы Майи вдруг помимо ее воли напряглись, она приготовилась в любое мгновение оттолкнуть мужа от колыбели, если тот сделает хоть одно неверное движение, угрожающее ее ребенку. Подбородок Ральфа выдвинулся вперед, поднялся и задрожал, уголки губ опустились, глаза наполнились слезами.

– Боже, как бы я хотел, чтобы он был моим! – вырвалось у него со всхлипом. Он убрал руку, сцепил пальцы. Майя положила ладонь ему на плечо, почувствовала, как вздрогнул он от волнения, и обняла его, пытаясь передать хоть немного от той любви, что она испытывала к ребенку.