Читать книгу "Под шафрановой луной"

– Нам надо спешить!

Рашид покачал головой и знаком велел Али возвращаться вслед за ним к остальным.

– Незачем спешить. Она еще вернется.

Его глаза следили за светлой точкой у черных скал – она быстро удалялась, становясь все меньше и меньше, – как будто даже на таком отдалении мог снова увидеть жест, которым женская фигурка недавно решительно вытерла глаза и щеки.

– Или провалиться мне на этом самом месте, – пробормотал он.

– Дай мне, пожалуйста, денег, – обратилась тем вечером Майя к Ральфу, когда он вернулся из казино намного позже окончания службы. – Мне нужно траурное платье, и я хочу съездить к семье. Сейчас мы нужны друг другу, как никогда.

Он растерянно посмотрел на жену, удивившись ее просьбе и пробудившейся в ней силе, питающей такую решимость. Потом опустил голову, повернулся и нетвердой рукой налил себе стакан бренди. Майя встала и подошла к нему ближе.

– Ральф?

Он сделал несколько больших глотков.

– У меня ничего не осталось, – наконец услышала она.

– А много мне и не надо, – спокойно возразила Майя. – Я закажу совсем простенькое платье, здесь это недорого, и поеду не первым классом.

Ее муж выпил еще. Майе показалось, между глотками она различила что-то насчет долгов и клуба.

– Прости, что? – Ее вопрос прозвучал угрожающе тихо и недоверчиво, почти гневно.

– Никаких проблем, – он повернулся и небрежно упер локоть в стену, – через несколько дней мне обязательно повезет, я оплачу все долги, и ты сможешь поехать!

Он пытался говорить убежденно, но скорее походил на школьника, пытающегося избежать наказания.

– Как ты мог? – только и смогла произнести Майя, устало вернулась к стулу и, опустившись, уткнулась лбом в сжатые кулаки.

«В народе Аден еще называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе наконец раскрыть глаза и прозреть», – вспомнились ей слова Ричарда.

Она подняла голову, внимательно посмотрела на Ральфа и, возможно, впервые увидела, кто он на самом деле: мужчина, способный бороться лишь с вражескими солдатами, но беспомощный в бою с житейскими трудностями и превратностями судьбы. Он задернул реальность с острыми краями мягким занавесом иллюзорного мира опьянения, наслаждаясь иллюзией безопасности за карточным столом в этом маленьком, обманчивом мирке, где, как ему казалось, он мог стать повелителем игры и удачи. Майя его не винила: он никогда ни в чем ее не обманывал, никогда не изображал из себя большего, чем был на самом деле. Это ее, и только ее вина – в пылу влюбленности и противостояния с семьей она не нашла времени приглядеться к нему до того, как сбежала с ним, совершив самую большую ошибку в своей жизни.

Возможно, Ральф разглядел на ее лице оттенок сочувствия, потому что, когда Майя устало поднялась и собралась идти в спальню, он с ненавистью бросил ей вслед:

– Могла бы попросить помощи у своего замечательного дружка Бертона!

Майя недоуменно на него посмотрела.

– Да, он вернулся, правда, без блеска славы, а в качестве пациента Штейнхаузера! Еще в Бербере на их лагерь напали сомалийцы. Спика взяли в плен, но, несмотря на тяжелые раны и большую потерю крови, он смог бежать. Другой лейтенант жизнью поплатился за халатность Бертона: лагерь недостаточно хорошо охранялся. Но сам Бертон тоже получил по заслугам, острие копья пронзило его прямо в лицо! И это еще цветочки по сравнению с тем, что устроят Коглан и Плейфер, когда расследуют этот случай, – в армии у него точно больше не будет никаких перспектив!

Ральф стукнул пустым стаканом об стол и, пройдя мимо Майи в спальню, в полном обмундировании растянулся на кровати. Майя пристально смотрела в одну точку, обхватив себя руками. Ее вдруг пробрал озноб.

8

– Мне очень жаль, но он не хочет вас видеть.

Доктор Штейнхаузер с сочувствием наблюдал, как на лице Майи угасает надежда, вспыхнувшая, когда он открыл дверь, выслушал ее просьбу и исчез за темными деревянными дверьми в задней части дома, чтобы сразу вернуться. Посетительница явно была разочарована и встревожена. Майя кивнула, расстроенно поджала подбородок и принялась разглядывать переднюю, избегая смотреть на доктора: квадратная комната, на светло-желтых стенах – шкуры животных и фотографии в рамочках. Оконные рамы из того же дерева, что и двери, входная и между комнатами, два простых стула с плетеными спинками и сиденьями из тростника и кривоватый столик в углу, на нем стопка писем. В сущности, другого она от Ричарда и не ожидала, когда на следующий день отправилась его навестить в дом доктора Штейнхаузера на окраине города.

– Это… это очень опасно? – спросила Майя. Доктор Штейнхаузер помедлил, и она спешно добавила: – Я из семьи врачей – можете спокойно говорить все, как есть.

По мальчишескому лицу Штейнхаузера пробежала дружеская улыбка, и он слегка качнул головой.

– Наконечник копья с рыболовным крючком проник вот сюда, – он прикоснулся кончиком указательного пальца к левой скуле, – пронзил нёбо вниз по диагонали, сломал несколько коренных зубов и вышел наружу, – другим пальцем он прикоснулся к правой щеке, – здесь, внизу. К сожалению, меня не было в городе, когда его принесли с причала в отель, но дежурный врач отлично поработал. Ему еще трудно есть, пить и говорить из-за открытых ран, но температура уже почти спала, и я уверен, скоро все заживет.

Он сделал паузу, раздумывая, стоит ли дальше рассказывать о состоянии его друга и пациента – о том, что беспокоило его, доктора, куда сильнее открытых ран на лице Ричарда. Но не решился сообщать о половой болезни в прогрессирующей стадии молодой даме, пусть и из семьи врачей. Не желая тревожить Майю, он умолчал и о своих опасениях, что ослабленный организм Ричарда мог быть погублен влажной горячей погодой грядущего месяца, как и эпидемией коклюша, вспыхнувшей в городе.

– Можете попробовать еще раз на следующей неделе. Возможно, он станет любезнее, когда процесс выздоровления продвинется.

Без особой надежды Майя кивнула и молча ушла.

Но все же неделю спустя вернулась – все семь дней она боролась с собой, собираясь продать на рынке бабушкин медальон, но так и не смогла оторвать его от сердца. На этой неделе Майе исполнилось двадцать два, хотя Ральф даже не вспомнил о дне рождения, а Ричард Фрэнсис Бертон покинул Аден, отправившись назад, в Англию.

– Он оставил вам это, – сказал доктор Штейнхаузер, передавая Майе письмо. Она нетерпеливо разорвала конверт.

Майя!

Ты, конечно, обидишься, что я не захотел тебя видеть. Но с моими ранениями я выглядел и выгляжу не слишком привлекательно (впрочем, как и всегда, хотя добрый Стиггинс обещал мне, что останутся впечатляющие шрамы), а из-за позора несостоявшейся экспедиции не могу смотреть тебе в глаза, хотя моей вины в неудаче нет. Коглан, который даже пустил слезу у постели больного Спика, как мне сообщили, считает иначе, как и Плейфер и компания. Они хотят наказать меня, окончательно испортив мою и без того хромую карьеру. Но это не единственная причина, почему после возвращения в Англию я хочу подать заявление на службу в Крыму, в надежде проявить себя на войне и заслужить давно ожидавшее меня повышение. Можешь называть меня сентиментальным – но столь переоцененный патриотизм тут ни при чем, дело исключительно в памяти о твоем брате.

Адье и до лучших времен,

Р.

У Майи подогнулись колени, она почувствовала, как доктор Штейнхаузер мягко подталкивает ее к стулу, и услышала, как он подозвал слугу. Доктор протянул ей воды. Когда маленькими, медленными глотками она попыталась пить, зубы застучали о край стакана – так сильно тряслись ее руки. С благодарностью, уже гораздо спокойнее Майя протянула доктору пустой стакан и несколько раз глубоко вздохнула. Можно было ожидать, что новость о гибели ее брата дойдет до Ричарда через клуб и доктора Штейнхаузера, хотя в последние недели и месяцы она не посещала ежемесячный дамский кружок. Но Майя никак не ожидала от Ричарда такой реакции.

– Почему вас, мужчин, все время тянет на эту вашу войну? – наконец задумчиво пробормотала она, и доктор Штейнхаузер рассмеялся.

– Да мы и сами не знаем! – он смущенно пожал плечами. – Определенно, дело в приключениях, возможности проявить себя. В чести. И, возможно, в надежде на искру бессмертия перед лицом гибели.

Сухо рассмеявшись, Майя покачала головой.

– Мне никогда не понять.

Доктор Штейнхаузер как-то беспомощно усмехнулся:

– Возможно.

Он протянул ей руку, когда она собралась встать.

– Все в порядке? Вы не хотите еще немного отдохнуть?

Майя покачала головой.

– Нет, я… со мной все в порядке.

На самом деле это была ложь, но она не собиралась задерживаться здесь ни на минуту, несмотря на приятную компанию Штейнхаузера. После прощания с доктором Майе не хотелось возвращаться в бунгало и не хотелось углубляться в город – ее потянуло наверх, к Башне молчания, новому ее убежищу.

С тех пор как она приходила сюда в последний раз, здесь стало ощутимо теплее, жаркое время года давало о себе знать. Майя развязала ленты шляпы, положила ее подле себя и села, откинувшись на стену башни. Мысль, что Ричард тоже может погибнуть в этой бесконечной Крымской войне, которая началась с таким романтическим ореолом и потребовала столько напрасных жертв, была невыносима. Упрек, что она не любит ни его, ни Ральфа, глубоко задел Майю.

«В народе Аден еще называют «глаз Аравии». Я надеюсь, он поможет тебе наконец раскрыть глаза и прозреть».

Пока она сидела там, наверху, скалистые гребни кратера казались куда менее угрожающими, скорее величественными, даже откровенными в своей резкости. Майя поняла, насколько запуталась в собственных грезах и иллюзиях. Аден не был Аравией из книги «Тысяча и одна ночь», французский перевод которой Майя читала дома по рекомендации Ричарда, и никогда на такое не претендовал. Все разочарования Майе причинил ее собственный затуманенный взгляд, и понадобился целый год, чтобы это осознать. То же касалось и Ричарда, и Ральфа – она требовала от них волшебства, чувств, исполнения желаний – куда большего, чем может дать человек. Она медленно порвала письмо Ричарда на крошечные кусочки, раскрыла ладонь и подставила ее ветру, который мгновенно схватил обрывки, закружил вихрем и унес прочь, танцуя над землей и поднимая их в воздух над скалами, словно снежинки.

– Что теперь? – прошептала Майя им вслед. Она ощутила острую тоску по родителям, даже по Ангелине. Но начинать все заново было очень тяжело, как и проглотить свою гордость, стоящую сейчас поперек горла… Майя еще подумала – и решилась вот на что: она напишет тете Элизабет и попросит у нее денег на дорогу домой!

Довольная собой и новым решением, которое, возможно, могло бы стать началом разбора груды обломков, составляющей теперь ее жизнь, наслаждаясь внезапно нахлынувшим ощущением абсолютной свободы, Майя закрыла глаза, прислонилась затылком к теплому камню и глубоко вздохнула.

Шорох более громкий, чем шелест легкого ветра, гуляющего по траве и ветвям кустарников, смутил ее, заставив нехотя раскрыть глаза. У Майи перехватило дух: прямо к ней шли несколько мужчин, одетых в темно-синие платки и широкие штаны. Рукава рубашек развевались на ветру, а нашитые на ткань серебряные чешуйки ярко блестели на солнце. Лица мужчин были закутаны, виднелись лишь темные глаза. Решительный взгляд и целеустремленная, энергичная походка арабов не оставляли никаких сомнений насчет их намерений.

Майя встала, схватившись за стену, и побежала вокруг башни, отлично понимая, что угодила в ловушку – неподалеку сплошной стеной возвышались отвесные скалы. Она скользнула ботинком по камню, споткнулась, но упорно бросилась вперед и побежала дальше, так быстро, как только могла. Обернувшись, она увидела, что преследователи почти настигли ее, все, кроме одного – он, вероятно, и был предводителем этой банды.

Майя вскрикнула, когда ее схватили за руку и рванули назад. Она билась и пиналась, звала на помощь и выкрикивала проклятия, пока рот ей не зажала чья-то рука с привкусом чужой кожи и крови, и она не услышала, как кто-то взвыл. С некоторого отдаления немедленно послышался мужской голос, пронзительный и гневный:

– Ла! Нет!

Майя почувствовала тяжелый удар в висок, из глаз посыпались искры. А потом наступила черная тишина.

III
Под шафрановой луной

Увидеть мир в зерне песка

И целый рай внутри цветка,

Держать в ладони бесконечность,

Открыть в коротком миге – вечность.

Уильям Блейк. Прорицания невинного

1

– Как пропала? – опешил полковник Коглан. – Не могли бы вы уточнить, лейтенант? – Он пристально посмотрел на подчиненного: несчастный, небритый, вымотанный бессонной ночью, тот пытался стоять навытяжку перед письменным столом начальника.

Лейтенант Ральф Гарретт откашлялся и глубоко вздохнул.

– Сир, вчера, когда я вернулся поздно вечером, моей жены не было дома. Она не появилась в течение ночи и не вернулась сегодня. Я опросил нашу бенгалку и соседей – безрезультатно. Последним, кто видел жену вчера, около трех часов пополудни, был Стиг… Доктор Штейнхаузер, – указал он кивком на врача, который, сложив руки, прислонился к потрескавшейся стене в приемной Коглана и тоже кивнул в подтверждение этих слов, – она заходила к нему.

Рука Ральфа, до сих пор свободно лежащая на столе, сжалась в кулак при мысли о визитах Майи, о которых он узнал от Штейнхаузера, и о ее реакции на письмо, оставленное Ричардом Фрэнсисом Бертоном. Когда Ральф думал, что его жена могла последовать за Ричардом в Англию, у него болезненно сжимался желудок.

Коглан обменялся взглядами с лейтенантом Плейфером, сидевшим возле письменного стола, потянулся за кожаной папкой, несколько раз шутливо ее раскрыл и закрыл.

– Лейтенант Гарретт, – медленно начал он с недоброй улыбкой, – несомненно, сбежавшая супруга, ради которой вы пожертвовали карьерой, – серьезный удар. Но я никак не возьму в толк, при чем тут мы?

Он резко хлопнул папкой, откинулся назад и посмотрел на Гарретта, высоко подняв брови. Было слышно, как Плейфер подавил смешок. Ральф покраснел.

– Сэр, я признаю, у нас с Ма… женой в последнее время были определенные сложности. Поэтому сначала я тоже допустил такую возможность.

В действительности он сначала подумал, что Майя могла узнать о его походах к индийским проституткам, но, в конце концов, он бывал там всего несколько раз: после пьяных вечеров в клубе, в компании товарищей, которые относились к хорошо знакомому развлечению без особого интереса – у них тоже были жены, здесь или в Англии. Потому Ральф отбросил эти мысли. Кроме того, он не бывал там уже несколько недель: подобные связи не дарили ни желанного ощущения силы, ни сладости завоевания.

– Но все ее вещи остались дома, ничего не пропало.

«В том числе письма проклятого Бертона за все годы», – мысленно добавил он и сжал зубы.

Когда Ральф пытался понять, куда делась Майя, он вытащил из-под кровати дорожную сумку жены, раскрыл ее и нашел пачку писем. И его совсем не утешило, что поверх лежали его собственные, написанные во времена ухаживания.

– И? – Коглан пожал плечами. – Значит, ей помогли, или побег был тщательно спланирован. На мой взгляд, это – при всем уважении – ваша личная беда, лейтенант, и вы впустую тратите свое, а главное, наше драгоценное вре… Фискер, что вам нужно? – рявкнул он в сторону двери: молодой бледный солдат ворвался в нее без стука.

– Простите, сэр, – испуганно пролепетал тот из-под шлема и попытался браво отдать честь. – Я несу караул на площади перед зданием. Только что мимо проскакал закутанный всадник и бросил это, оно пролетело прямо мимо моего лица и воткнулось в дверной косяк.

Дрожащей рукой он положил предмет на видное место на столе Коглана. Мужчины молча смотрели на corpus delicti, вещественное доказательство – джамбию, кинжал с изогнутым обоюдоострым лезвием, на которое был нанизан лоскут светлой материи, вокруг рукояти был завязан кусок черно-синей ткани.

– Обрывок платья Майи, – с трудом проговорил Ральф, узнав тонкий муслин с цветочным узором. «Это платье я подарил ей на день рождения в прошлом году». Он виновато сглотнул, вспомнив, что неделю назад у Майи был день рождения.

– Рядовой Фискер, позовите капеллана Бадгера. И распорядитесь, чтобы разыскали всадника, – глухо приказал молодому солдату Коглан и, когда тот помедлил всего секунду, снова рявкнул: – Немедленно!

– Ошибка исключена? – повторял Коглан около двух часов спустя.

Капеллан состроил гримасу и осторожно покачал головой.

– Не могу утверждать с абсолютной уверенностью. Моя специальность – классическая арабская письменность и миниатюры. Но я видел на рынках джамбии с такими узорами, – он провел указательным пальцем по орнаменту на рукоятке, – и все они были из Ижара. Я не бывал там, но знаю, что люди с гор работают у султана Ижара наемными солдатами. И некоторые племена используют краситель индиго, – в подтверждение своих слов он приподнял край завязанной узлом ленты.

Коглан надул губы и зашагал взад-вперед по белой комнате с низким потолком, задумчиво наморщив лоб.

– Всадник тоже был одет в черно-синее, – напомнил рядовой Джозеф Фискер – выполнив приказ полковника, он услужливо появился вновь.

Коглан гневно обернулся в его сторону:

– Всадник, которому вы позволили уйти!

– Сэр, – опасливо, но возмущенно перешел в оборону Фискер, – он очень быстро ускакал прочь!

Лейтенант Плейфер облокотился на спинку стула и повернулся к Коглану:

– Если ездок сбавил темп, то проехал мимо караульных у ворот незамеченным, ведь они не знали, – он указал на кривой кинжал. – Каждый день там очень оживленное движение.

– Сэр, – резко вмешался Ральф, – вы должны отправить группу в Ижар…

– Не рассказывайте мне, что делать, лейтенант, – повысив голос, прервал его Коглан. – Едва ли вашу жену похитили прямо из бунгало на безопасной территории гарнизона. Если бы вы лучше за ней следили, мы не оказались бы сейчас в этой невыносимой ситуации!

Ральф сдержал гнев и возражения и лишь немедленно отозвался:

– Так точно, сэр!

Доктор Джон Штейнхаузер в последний раз взглянул на кинжал и вернулся к своему месту у стены, между двумя небрежно сколоченными полками с толстыми стопками папок и документов.

– Зачем им похищать миссис Гарретт? Если бы они – прошу прощения, – вставил он, слегка поклонившись в сторону Ральфа, – хотели ее просто похитить, то не сделали бы такого намека.

Коглан потеребил себя за бороду и посмотрел на потолок, разглядывая вентилятор и трещины в штукатурке. Каждый вечер при восьмичасовом пушечном залпе из них струилась пыль и осыпались маленькие камушки.

– У Ижара много причин воспринимать нашу политику в штыки. Возможно, они хотят отомстить. И взяли миссис Гарретт в заложницы, чтобы вынудить нас скорректировать курс. Вполне вероятно, особенно если вспомнить рассказ полковника Оутрэма: в неспокойные первые годы оккупации им удалось вовремя предотвратить план похищения капитана Гайнса.

Султан Лахеджа, в чьи владения входил и полуостров Адена, сначала пообещал британцам, что отдаст им семьдесят пять квадратных миль, но позднее изменил решение. Соседние султанаты, в том числе заклятый враг султан Фадли, убедили его начать против английских оккупантов джихад, войну во имя Аллаха. Почти пять лет продолжалась в Адене дипломатическая и военная борьба, достигнув апогея в лагере англичан – им отрезали поставки кормов для животных и основных продуктов питания с хинтерланда. Но Гайнс, к тому моменту успевший стать уполномоченным Британской короны в Адене, умудрился отразить все атаки противника и заключить мирные соглашения с непосредственными соседями, султанатами Лахедж, Хаушаби, Нижняя Яфа и Акраби, а султан Фадли оскорбленно вернулся на свою территорию, отклонив предложение мира от англичан и разорвав союз с Лахеджем. Но в 1847 году старый султан умер, на престол вступил один из его сыновей, настроенный куда сговорчивее, и волны разгладились. По крайней мере, пока.

– Арабы здесь постоянно кого-нибудь похищают, – нетерпеливо бросил Плейфер. – Бедуины захватывают странствующих торговцев, а наемники султанов крадут людей из враждебных султанатов. Султан Лахеджа в своем дворце восседает над целой деревней заложников. Почти всегда всех интересует исключительно хороший выкуп. Такая уж здесь традиция, и это вовсе не преступление, скорее выгодный бизнес.

– Но нам до сих пор не предъявили никаких требований, – возразил Штейнхаузер.

– Возможно, еще предъявят, – пожал плечами Плейфер.

Полковник подошел к окну и молча посмотрел на улицу сквозь решетку. Похищение миссис Гарретт произошло в самое неподходящее время. Помимо повседневных забот и дальнейшей отстройки английской части Адена он был по макушку занят расследованием неудачного исхода сомалийской экспедиции капитана Бертона. На него давили и Лондон, и Бомбей, требуя как можно скорее и тщательнее разобраться в этом инциденте и по возможности представить документы с прямыми доказательствами вины Бертона. Что вполне отвечало интересам Коглана, но ввиду противоречивых свидетельских показаний было, увы, не так просто, как показалось сначала. Между тем Коглан даже посетил Берберскую гавань, чтобы увидеть все собственными глазами, допросить свидетелей на месте и недвусмысленно намекнуть тамошнему руководству, кто здесь главный.

Полковник Коглан не сомневался, что легкомысленная миссис Гарретт сама подвергла себя опасности, а впечатления от немногочисленных встреч с Майей и рассказы Плейфера лишь подтверждали это подозрение. С другой стороны, она была англичанкой, и он не мог бросить ее на произвол судьбы. Если слухи дойдут до Бомбея или Лондона, похищение и его пока неизвестная развязка не в последнюю очередь отразятся на карьере полковника. Но даже если отправить в Ижар группу солдат, вряд ли хоть один вернется живым из враждебных дальних султанатов. Коглана прошиб пот, когда он предположил, что миссис Гарретт может служить приманкой, чтобы заманить в ловушку его людей. Как ни выворачивайся, достойного решения нет. Обойтись малой кровью не удается. И все из-за какой-то женщины…

Он обернулся и направил указательный палец в сторону лейтенанта Гарретта.

– Вы сами вернете свою жену! В конце концов, это ваша жена, и вы приняли непосредственное участие в возникновении проблемы! Вам предоставят лошадь, необходимую провизию, людей султана Лахеджа в качестве переводчиков и провожатых, вы отправитесь туда и привезете ее назад, живой и невредимой. Или можете здесь больше не появляться!

– Но, сэр… – начал было Ральф, «…это верная смерть», проглотил он остаток предложения, когда посмотрел на Коглана и понял: полковник прекрасно осознает, что за приказ отдал. За косой, соединявшей Аденский полуостров с аравийским материком, простиралась terra incognita, неизведанная земля, которой не было на картах. Никто из тех, кто пытался ее исследовать, не продвигался вперед – и не возвращался. Фискер сочувственно посмотрел на Ральфа, но вдруг ощутил гнев полковника и на себе.

– А вы отправитесь с ним, Фискер, в наказание за то, что упустили всадника!

Словно не замечая испуга и обиды, появившихся на лице солдата, Коглан вернулся к письменному столу, взял папку и снова бросил ее на место.

– Мероприятие – неофициальное, проводится под вашу личную ответственность. Мы друг друга поняли?

– Да уж, втянули вы нас в дерьмо, – прошипел рядовой Фискер, выходя вместе с Ральфом в вечерние сумерки.

– Безусловно, – механически согласился Ральф. Он чувствовал себя разбитым и опустошенным, словно только что выбрался из жестокой потасовки, но впервые за долгое время – снова живым. Наконец! После года вынужденного бездействия за письменным столом – новое задание! В нем проснулось радостное предвкушение, несмотря на все ужасы, что могли ожидать их там. Даже самые дикие фантазии об изрыгающих вопли бедуинах, несущихся им навстречу с обнаженными мечами, были и вполовину не так страшны, как буря мыслей и чувств, бушующих сейчас у Ральфа в душе. Отвращение и ненависть переполняли его при мыслях о том, что́ похитители могли или собирались сделать с Майей. Вдруг она ранена, вдруг ей больно? Возможно, как раз в эти минуты ее заставляют страдать, овладевают ее телом, унижают? Ральфа охватило чувство стыда, когда он вспомнил, как часто в последние месяцы его раздражала жена: сперва излишней привязанностью, порожденной скукой и разлукой с семьей, потом наигранным весельем и оптимизмом и, наконец, бесконечной скорбью по Джонатану. Конечно, Ральф тоже горевал по другу, но Джонатан ушел на войну солдатом, а солдатам свойственно умирать. Он стыдился за так часто закипающую в нем ярость по отношению к супруге, когда он смотрел на Майю и думал, что из-за нее он оказался здесь, в этой проклятой дыре, на скучной и унизительной для него должности. Она вскружила ему голову своей необычной, темной красотой, напомнившей Индию, и он не мог спать ночами, боясь, что больше не увидит ее и не сможет на ней жениться.

Еще больше стыдился он того облегчения, которое испытал, узнав, что не виноват в исчезновении жены, и охотнее видел Майю в руках врага, чем по доброй воле спешащей за Ричардом Фрэнсисом Бертоном.

Он долго боролся с собой прошлой бессонной ночью, глядя на пачку пожелтевших писем, пока наконец любопытство и ревность не одержали в нем верх. Все равно конверты уже вскрыты. Их можно было разложить по датам – вот Майе девять, вот тринадцать, семнадцать, двадцать. Писем было много и все же удивительно мало, если принять во внимание, как долго шла переписка. Содержание потрясло Ральфа. Они не были похожи на письма, что обычно пишут маленьким девочкам и подросткам, они предназначались равному по духу и возрасту человеку, хранили описания дальних земель, рассуждения о жизни, смерти и любви, знания о мире. Ральфа шокировало, как свободно писал Бертон совсем юной шестнадцатилетней Майе о плотской любви. До замужества Майя явно была девственницей, но узнала обо всем задолго до брачной ночи и, возможно, ожидала от Ральфа большего, – это вызвало у него растерянность и отвращение. Он до рассвета разбирал под лампой мелкий, неразборчивый почерк и узнал другую, незнакомую Майю, о существовании которой и не подозревал. Ральф завидовал Ричарду Фрэнсису Бертону даже не потому, что тот знал его жену с детства, сопровождая ее – пусть и издалека – во взрослении. Он завидовал, что Бертону были известны ее скрытые стороны, недоступные ему, мужу.

По дороге в опустевшее бунгало Ральф остановился и посмотрел на небо. На бледно-лиловом бархате загорались первые звезды, и он подумал, что настоящая «земля неизведанная» простирается не за Аденом, но в самой Майе…

– Я найду тебя, – прошептал он в полумрак. – Я привезу тебя назад и стану тебе хорошим мужем. Я обещаю.

Он надеялся, что вложенные в эти слова чувства достигнут Майи. Где бы она ни была.