Читать книгу "Под шафрановой луной"

9

Дорога, по которой сотни лет ковыляли нагруженные сокровищами верблюды и которую Рашид выбрал для своего путешествия в Ижар, огибала темный, изрезанный впадинами конус горы, а с правой стороны простиралось песчаное море пустыни Рамлат эс-Сабатайн. По его волнам гулял ветер, накрывая горы нежной вуалью, что царапала всадникам глаза и раздражала кожу. Воздух над землей раскалялся и рябил. Майе все время казалось, что они подходят к лужам воды, но стоило подъехать поближе, и мираж исчезал – обман зрения, вызванный горячим воздухом. Немного позже Рашид остановил группу, убрал со рта платок и указал направо, на небольшой склон.

– Хотите искупаться?

Майя подумала, что он решил подшутить, прищурилась, присмотрелась, но водная гладь не пропала.

– Здесь?

Уголки губ Рашида дрогнули, он указал на другую сторону.

– Или там. Выбирайте сами.

Слева от пыльной, но твердой дороги тоже был водоем, причем еще большего размера. Маленькое озеро казалось глубоким, даже поблескивало голубизной. Оно переходило в похожий на реку поток, что расширялся до вади и терялся вдалеке, среди гор. Майя помедлила. Соблазн искупаться в чистой воде был велик, особенно после недели пути по горам, сквозь песок и палящий зной, без возможности очистить тело. Она посмотрела по сторонам.

– Прямо тут?

Рашид широким жестом обвел забытую Богом местность.

– Вокруг никого нет. Выбирайте сторону и отправляйтесь купаться с Джамилой, – он кивком указал на арабку. – Мои люди пойдут на другую сторону, а я покараулю здесь, наверху. Разумеется, к вам спиной, – добавил он, слегка склонившись к ней из седла и понизив голос до шепота.

Выслушав его образцовый план по соблюдению приличий, Майя не заставила долго себя упрашивать.

– Я выбираю правую сторону.

Она протянула Рашиду уздечку лошади, соскочила на землю, спустилась по склону, поспешно вылезла из сапог и отбросила их подальше. Подцепила под широкими штанинами застежки давно съехавших чулок, сняла их и тоже с отвращением выбросила подальше. Даже песок под босыми ногами был восхитителен, хотя и обжигал. Майя на цыпочках прошмыгнула к воде, где у нее вырвался блаженный вздох. Повернувшись, она увидела, что к ней направляется Джамила с льняным мешочком в руке, и сверху на дороге стоит Рашид, повернувшись к ним ровной спиной, его широкие штаны и рубашка развеваются на ветру. Майя поспешно стянула тюрбан, кинула его на берег и вытащила из волос шпильки – ей все же пришлось нехотя выбраться из воды и аккуратно положить их на темно-синий моток ткани. Она пальцами разобрала завязанные в узел пряди волос, помассировала их ноющие корни, сняла рубашку и брюки и побежала в воду в почерневшем от грязи нижнем белье. Вода оказалась теплее и глубже, чем она думала, посередине озеро доходило ей до груди. Майя зажала нос и окунулась с головой, снова и снова, пока могла сдерживать смех и детский восторг, что зародились в груди – так это было восхитительно. Она с фырканьем вынырнула и начала громко плескаться, пока ее взгляд не упал на все еще одетую Джамилу, неподвижно стоящую на берегу.

– Таали, иди, – крикнула она по-арабски и жестом позвала ее к себе. Вместо ответа Джамила с немым предложением подняла мешочек. – Что это? – задыхаясь, спросила Майя, вернувшись к Джамиле.

Та поспешно развязала льняной мешочек, вытащила зеленоватый восковой брусок и протянула Майе.

– Мыло, – неожиданно вырвалось у нее по-английски, и она засмеялась над собой, потому что это прозвучало, будто она видела мыло первый раз в жизни или, по крайней мере, впервые за долгое время.

Джамила тоже весело прищурилась.

– Таали, – повторила Майя, маня, и сделала шаг в воду.

Но Джамила все еще сомневалась, как будто традиции или религия запрещали ей купаться здесь – или с ней, чужеземкой. Наконец Джамила отложила мыло в сторону и медленно сняла через голову верхнее красно-сиреневое одеяние, открыв взору тоненькое обтягивающее темно-лиловое нижнее платье с вышитой белой каймой по краям и у выреза, вынула ноги из кожаных тапок и сделала шаг в воду, от которой сразу потемнела кайма ее штанов. Казалось, она что-то обдумывает, борется с собой. Потом арабка глубоко вздохнула, словно ей предстояло нелегкое испытание, не спеша завозилась с никабом, стащила с себя платок и опустила голову, словно от большого стыда.

Сначала Майя застыла от изумления, потому что Джамила оказалась или выглядела гораздо старше, чем она предполагала. По глубоким линиям у носа и рта и множеству серебряных прядей в туго собранных каштановых волосах можно было предположить, что арабке около пятидесяти. Но потом Майя приложила руку ко рту, еле сдержав испуганный возглас. Наверх от шеи, через подбородок и левую скулу тянулась красноватая паутина грубых линий шрама, захватившего и уголок рта, оцепеневший в жуткой, безрадостной улыбке. Майя сглотнула, у нее на глазах выступили слезы. Теперь она поняла, почему Джамила никогда не снимала при Майе вуаль, даже если они были наедине и ей позволяла религия.

Майя почувствовала себя беспомощной, не зная, как реагировать, и единственное, что пришло ей в голову, – ударить ногой по воде и окатить Джамилу фонтаном воды, обрызгав по пояс. Как маленькая девочка, приглашающая к игре другого, незнакомого ребенка, она наклонила голову и застенчиво улыбнулась. Джамила испуганно посмотрела на нее, но, когда Майя с хихиканьем наклонилась и снова ее обрызгала, на этот раз руками, она поняла. На обезображенном лице засветилась улыбка, переросла в смех, на удивление низкий и хриплый, и Джамила отомстила Майе, сперва робко, потом смелее. Смеясь и визжа, женщины скакали и бесились в воде, словно им было по десять лет, играли в салки, заставляя гладкую поверхность пениться и клокотать.

Пока они переводили дух, Джамила наклонилась, поливая себя водой, а Майя выпрямилась и увидела, что наверху, на склоне, Рашид обернулся и стоит, скрестив на груди руки. Она различила на его губах тонкую улыбку. И прищурилась. Потом игриво вытянулась во весь рост, изогнула спину и твердо посмотрела на Рашида, прекрасно зная, что нежный белый батист облепил все ее тело, скорее открывая, чем утаивая в своей мокрой прозрачности. Она стояла, бросив немой вызов, прекрасно осознавая свою женственность, и через несколько секунд улыбка Рашида стала заметнее, и он подчеркнуто медленно отвернулся.

Намылившись и ополоснувшись, вымыв и разгладив гребнем волосы, пахнувшие теперь жасмином и оливковым маслом, Майя и Джамила сидели рядом на берегу, обсыхая на солнце, куда Майя положила и чулки, основательно выстиранные с мылом. Джамила порылась в верхнем одеянии и вытащила из одного из карманов горсть маленьких плоских печений, не больше монеты.

– Возьми, – предложила она Майе, – подарок со вчерашнего праздника.

Она явно старалась говорить медленно и четко, в перекошенных губах немного искажались слова. Майе нравился голос Джамилы, немного хриплый и очень теплый. Плутовато переглядываясь, женщины разделили сладости, хрустящие и клейко-сладкие, со вкусом миндаля и сухофруктов.

– Джамила, – начала Майя, когда у нее снова опустел рот, – как… – она умолкла и показала пальцем на подбородок.

Джамила прищурилась и посмотрела на воду.

– Пожар. У нас в хлеву. Я хотела вывести коз. Я была вот такая, – она подняла руку и показала рост пятилетнего ребенка. – Из-за этого, – с дрожью в голосе указала она на шрам, – для меня не нашлось мужа. Или только за большие деньги. Но я из бедной семьи, – она глубоко вздохнула, рассказ давался ей нелегко. – Потом меня выкупил султан, как служанку. Там мне тоже никому нельзя показывать лицо.

Она искоса посмотрела на Майю, иронично и все же весело, выражая покорность своей судьбе, и Майя прониклась к ней еще большей симпатией.

– Но, – вновь заговорила Джамила, слегка покачав головой, – лицо и неважно. Глаза, – она развела указательный и средний пальцы в букву V и попеременно указала на свои глаза и глаза Майи, – важны глаза. – Потом задумчиво кивнула, словно в подтверждение. Майя импульсивно взяла ее за руку. Джамила посмотрела вниз, на ладони, пристально заглянула Майе в лицо и не менее крепко ответила на рукопожатие.

Два дня и две ночи ехали они по старой дороге ладана, по горам и пустыне. По одинокой дороге: за это время они встретили лишь три каравана и обогнали четвертый, который, очевидно, тоже направлялся в Ижар, но навьюченные верблюды плелись гораздо медленнее, чем всадники Рашида. За эти два дня было сказано, как обычно, немного, не в последнюю очередь из-за того, что лица постоянно приходилось укрывать от наполняющего воздух мелкого песка. Но за две ночи Майя и Рашид наверстали все невысказанное под сверкающими лучами. Словно на них наложили злое заклятие, которое вынуждало молчать в течение дня и позволяло свободно беседовать лишь при свете огня и звезд. Они смешали свои языки в один, понятный только лишь им двоим. Ночь дарила близость и уединение, приглашая рассказывать истории из прошлого, которое всегда становится гораздо ближе, когда в глаза не бьет дневной свет, четко очерчивающий действительность. Они сидели рядом, как бедуины, и делились воспоминаниями.

Так оживали в ночных тенях темные изгибы коридоров Блэкхолла, его фронтоны и слуховые окошки, сад с качелями под яблоней. Джеральд и Марта, Джонатан и Ангелина бродили вокруг, словно миражи, отчетливо различимые, но не осязаемые, по очереди садились к огню, слушали истории, рассказанные о них Майей, согласно кивали, прежде чем снова подняться и ускользнуть в темноту. Навестил их и Ричард, его усы весело подергивались, когда он слушал версию повествования о его путешествиях и приключениях в исполнении Майи, но спорить не стал. Однако напряженно свел брови, когда она рассказала, как сильно его любила и как страдала. Как она стремилась подражать капитану Ричарду Фрэнсису Бертону в его отваге и свободе и как потерпела неудачу, попытавшись вести такую жизнь рядом с Ральфом. Майя рассказывала без умысла, просто следуя потребности, а Рашид оказался хорошим слушателем, внимательным и терпеливым.

Майя тоже была хорошей слушательницей, когда описания Рашида воскрешали горы вокруг Джабаль Саафан, где он вырос. В его словах было мало личного, и Майя узнала о нем не много нового. Он предпочитал рассказывать предания своего племени. Например, легенду о молодом шейхе, что подобрал однажды в песках пустыни сережку. Он поручил старой и мудрой женщине отыскать хозяйку драгоценности. Та нашла молодую девушку, что была прекраснее любого украшения, и она вручила шейху вторую сережку, сказав, что они снова должны быть вместе. «Как красота и благородное сердце принца», – ответил шейх и захотел сделать ее своей женой. Благодаря богатству и власти он добился ее благосклонности, привез в свое племя и женился. Но в ночь свадьбы к нему обратился родственник невесты, признавшись, что уже давно пылает к ней искренней любовью. Это растрогало шейха, и он великодушно отказался от своих прав. Он передал свою невесту юноше – «чтобы они снова были вместе» – и осыпал молодую пару роскошными свадебными подарками.

Своим глубоким голосом Рашид говорил о народе аль-Шахинов, и Майя заново открыла многое из того, что узнала от араба за прошедшие дни, будто увидев все своими глазами. Не раз они молчали, пытаясь распробовать вкус чужого края, представляя, каково было бы всего на один день оказаться на месте другого. Это объединило их, построило мост, не исчезавший даже в рассветных сумерках.

Но самая долгая ночь когда-нибудь заканчивается. Наступило новое утро и после седьмой ночи кочевой жизни Майи – девятой со дня похищения. Оно открыло Майе новый лик Аравии: высокие дома из красно-оранжевого камня, увенчанные белыми зубцами. Белые геометрические орнаменты на стенах, нежные, как кружева, украшенные круглыми узорами или меандром сводчатые окна аркады и галереи. Здесь дарили тень заросли финиковых пальм с тяжелыми пышными темно-зелеными кронами. Зелеными, как листва абрикоса, миндаля и грецкого ореха, как кустарники вокруг многочисленных прудов и каналов. Зелеными, как поля, сияющими коврами раскинувшиеся по левую и правую стороны дороги. Вдалеке Майя разглядела красноватые горы, а перед ними – очертания города, такого же медного, но наполненного белыми стенами домов, среди которых высились тонкие минареты и купола. Козы, коровы и овцы толпились у окруженных стенами колодцев, щипали траву на пастбищах. Благоухали белые и розовые олеандры, багровые и лимонные цветки гибискуса размером с ладонь, крохотные кремовые и нежно-желтые звездочки жасмина. Эдемский сад, окруженный песками и скалами на мили вокруг. Никогда прежде Майя не встречала ничего столь прекрасного и чарующего.

– Это Ижар, – крикнул через плечо Рашид и галопом устремился вперед по хорошей, ровной дороге. Они проехали несколько небольших поселений и наконец достигли большого города – того, что Майя видела издалека. На холме выстроился комплекс внушительных зданий, окруженный башнями. Туда они и направлялись. Поднялись по небольшому взгорку и въехали в ворота, охраняемые солдатами – те радостно закивали и крикнули Рашиду что-то одобрительное.

Миновав арку ворот, всадники остановились в просторном внутреннем дворе, где их тоже встретили солдаты, в куфиях таких же теплых цветов, как стены домов. Рашид соскользнул на землю и поприветствовал каждого улыбкой и крепким рукопожатием. Майя увидела, что Джамила и люди Рашида тоже спешились, и, помедлив, последовала их примеру. Ничего похожего на роскошный дворец, во всяком случае, снаружи, – скорее крепость, прекрасная в своей простоте, красные стены покрыты незамысловатым белым орнаментом, а светлые – темно-коричневым. По стенам протянулись ряды окон, и небольшие ворота с обеих сторон вели в разные части здания. Из одних поспешно вышла женщина в парандже и маково-красном одеянии, отделанном по краям яркой каймой тончайшей работы, выполненной золотой нитью. Ее голову покрывал платок, такой тонкий, что просвечивали темные волосы. Золотые монеты на его краях тихо звенели при быстрой ходьбе, в созвучии с подвесками на браслетах и серьгами. За несколько шагов до группы всадников женщина выжидательно остановилась.

Рашид подошел к Майе.

– Саадия проводит вас в покои женщин, – объяснил он ей по-английски. – Там вы будете ожидать, пока не прибудут люди Коглана и мы не проведем переговоры.

Должно быть, он верно истолковал ошеломленный взгляд Майи, потому что добавил:

– Недолго. Лишь несколько дней.

Майя кивнула, хотя была враждебно настроена к новому окружению. Пока рядом был Рашид, она чувствовала себя уверенно, даже почти забыла, что отправилась в это путешествие против собственного желания. Но теперь ей стало не по себе.

– А где будете вы? – прицепилась она, надеясь, что он успокоит ее и будет заботиться о ней дальше. Но он уклонился от умоляющего взгляда, лишь упорно рассматривал и ласково трепал по шее ее лошадь.

– Неподалеку, – скупо объявил он холодным тоном. – Джамила останется с вами.

Он нежно потрепал животное по щеке и с непроницаемым видом отошел. Женщина по имени Саадия настойчивым жестом подозвала Майю.

– Мархаба, добро пожаловать! – весело крикнула она, и Майя нехотя пошла к ней, Джамила шла по пятам. У ворот Майя вновь обернулась. Рашид стоял посреди двора, не отбрасывая тени в лучах высокого полуденного солнца, и смотрел ей вслед, пока Саадия вновь не поманила Майю и не затворила ворота. Когда они захлопнулись на замок, Майе показалось, что ей нечем дышать, и благодарно ответила на пожатие пальцев Джамилы, сомкнувшихся вокруг ее руки.

Рашид аль-Шахин смотрел на полукруг деревянных ворот. Султан уже ждет, сейчас Рашид его обрадует, доложив, что первая часть плана прошла успешно и замысел воплотился до мельчайших подробностей. Рашид должен был испытать облегчение.

Но облегчения не было.

10

– Далеко еще? – крикнул Ральф Мушину, когда его верблюд неохотно опустился на колени под ласковые уговоры одного из арабов, и крошечное седло между двумя горбами, качнувшись, передвинулось на бок. Мушин возвел глаза к золотистому вечернему небу и безмолвно воззвал к Аллаху о помощи. Они оставили перевал Талх позади еще пять дней назад, но на каждом привале разыгрывалась одна и та же сцена: едва они выбирали место для лагеря, англичанин задавал этот вопрос, и всякий раз – нетерпеливым, недовольным тоном. Едва животное успевало опустить массивное тело, лейтенант соскакивал вниз, с облегчением ступая на твердую землю. Непривычная иноходь верблюда, форма седла, из-за которой Ральфу приходилось сидеть на корточках, подбирать ноги и держать их в неудобном положении, утомляя мускулы, медлительность, с которой маленький караван продвигался вперед, – все действовало ему на нервы. Он интуитивно сделал два больших шага назад, в мудром предвидении: верблюд повернул к нему голову, вытянул длинную шею, поднял мягкую раздвоенную верхнюю губу и с угрожающим ревом обнажил желтые отшлифованные зубы.

– Терпение, саид, терпение, – монотонно повторил Мушин свой обычный ответ, довольно почесывая пучки волос на макушке длинной головы своего верблюда.

Чтобы размять ноги, Ральф бродил по песку и внимательно всматривался в пейзаж вплоть до темно-коричневого горного хребта на горизонте. Он сощурил глаза, тщетно надеясь разглядеть очертания деревень, и тихо застонал. Большинство задержек происходило из-за обитателей оставшихся позади вади, они не могли сдержать любопытства при виде двух белокожих людей, проворно подбегали, окружали верблюдов и приглашали путников в свои простые жилища угоститься кофе, вяленым козлиным мясом и лавашом, засыпая градом вопросов после дежурных «откуда» и «куда». Ральф приказал Мушину говорить, что они очень спешат, но Мушин лишь изумленно посмотрел на него и четко дал понять, насколько невежливо отвергать гостеприимство. Глупо было бы пренебречь расположением местных жителей, правда, саид?

Так что Ральф, сжав зубы, соглашался сесть снаружи или внутри хижины шейха – деревенского старосты – и старался быть хорошим гостем. Даже если его брови ползли вверх, когда Мушин в благодарность за приглашение и предложенную трапезу преподносил хозяевам мешок риса или чечевицы, уверяя, что это тоже необходимо. Но недоверие Ральфа к Мушину росло. Еще и потому, что переговоры Мушина с тремя группами вооруженных всадников на верблюдах о пошлине и охране в дороге, по понятиям Ральфа, затягивались сверх меры, и всякий раз Мушин выплачивал двадцать талеров Марии-Терезии. К большому неудовольствию Ральфа, сопровождение закутанных арабов не давало ему ощущения безопасности, даже наоборот. Возможно, их проводник затягивал путешествие, чтобы дать похитителям наибольшее преимущество? Тем более что на расспросы Ральфа о группе одетых в черное мужчин, насильно везущих англичанку, жители деревень всегда отвечали отрицательно.

Лейтенант наступил сапогом на что-то мягкое и посмотрел, в чем дело.

– Мушин! – проревел он и жестом подозвал человека из Лахеджа, указывая на иссушенный солнцем конский навоз.

– Ведь это улика, правда?

Его палец переместился на отпечаток копыта, защищенный от ветра грудой камней.

– Они точно здесь проезжали!

Если бы Мушин был бедуином, он бы смог определить по отпечатку, из какого племени была лошадь, с гор или с побережья, по его глубине – был ли на ней всадник, и даже сказать, был ли тот неопытным, неуклюжим наездником или сидел в седле с самого детства. Бедуины никогда не забывали отпечатков верблюжьих копыт, увиденных хоть однажды. У верблюдов пустыни были мягкие подошвы с лоскутами сошедшей кожи, а у животных с каменистых полей – гладко отшлифованные. По лошадиному и верблюжьему помету бедуины могли понять, чем животных в последний раз кормили, взятой с собой едой или подножным кормом. Как давно они пили воду и, благодаря знаниям о расположении колодцев, – приблизительно где. И, конечно, ответить на самый простой вопрос: как давно здесь проходило животное? Но Мушин не был бедуином, его предки осели на равнинах Лахеджа много поколений назад и гордились этим, как и репутацией хитрых торговцев. Они свысока смотрели на кочевников, считая их примитивными, чудаковатыми и коварными.

А потому Мушин лишь пожал плечами.

– Возможно, саид.

Туго натянутая нить терпения Ральфа лопнула.

– Черт возьми, Мушин, а в чем ты вообще уверен? Ты нас вообще в Ижар ведешь?

Араб посмотрел на него с глубокой обидой, сменившейся презрением.

– Я что, похож на бедуина, саид? Если бы вы предпочли ехать с одним из них, так взяли бы в провожатые! Многие дороги ведут в Ижар, но только по этой неопытный человек может проехать, не сломав шею! И только здесь на каждом повороте не подстерегают разбойники! Если люди султана повезли вашу супругу в Ижар по другой дороге, молитесь своему Богу, чтобы получить ее обратно целой и невредимой!

Выговорившись, он высоко поднял голову и важно прошествовал к верблюдам.

Ральф смотрел ему вслед, словно оглушенный, потом гневно пнул конский навоз, высоко подкинув песок, отправился прочь, уселся на корточки на одной из скал и пристально уставился в скудный пейзаж. Он выискивал одинокие булыжники и с силой швырял их вдаль, словно каждый камень мог унести с собой гневные и тягостные мысли.

В Бенгалии или Лахоре, Пешаваре или Равалпинди Ральф всегда осознавал, что за ним стоит целая армия: все полки, что хотели присоединить Индию к Британской империи. Было нужно защищать ее границы, оборонять территорию и право на господство в тылу, во имя Бога и Королевы. Или бороться против врага, Российской империи, в роли снайпера стрелковой бригады. Все было просто: с одной стороны – объединенные силы Англии, с другой – враги.

Здесь же он был вынужден отказаться от поддержки британских военных сил, чтобы не вступать в конфликт с воинами и шейхами и не рисковать жизнью. Он и по-прежнему неразговорчивый рядовой Фискер оказались одни посреди широкой, каменисто-песчаной страны – без карты, без полномочий от руководства. Они во всем зависели от людей из Лахеджа, которые знали дорогу и пользовались здесь симпатией. Ральф с Фискером зависели от их знаний и мастерства переговоров с людьми из проезжаемых султанатов и племен, где, казалось, каждый крестьянин был вооружен джамбией и винтовкой, а за сердечным гостеприимством проглядывала воинственная настороженность. Ральф умел справляться с открытыми нападениями и боевыми стычками, но не с такой атмосферой, стирающей границы между дружбой и враждой, как ветер стирает следы на песке.

Все это давалось лейтенанту Ральфу Гарретту с большим трудом. А именно, своеобразное показное восточное хладнокровие, фатализм: «Что должно случиться, случится. Сегодня, завтра или через год». Хотя менталитет этот был очень похож на индийский, здесь он обрел совершенно новое значение и проявления. Потому что когда Ральф продвигался на восток по поручению правительства, выполнение задания можно было просрочить на несколько дней или недель, но сейчас под угрозой оказались здоровье и жизнь его жены, которая, вероятно, давно находилась в Ижаре. И, возможно, влачила жалкое существование в грязной темнице без окон, потому что он был плохой муж и оставил ее без своего внимания и своей заботы.

Уже совсем стемнело, и Ральф больше не смог отыскать ни одного камня. Он спрятал лицо в ладони и заплакал.

На следующее утро они не успели проехать и нескольких миль, как очередная группа воинов навязала им защиту в пути за деньги и пригласила на трапезу, что затянулась на целый день.

А Майя тем временем шла по террасе на крыше женской половины дворца в Ижаре. Стены в человеческий рост скрывали вид с холма. Пальмы, огромные олеандры и заросли жасмина в глазурованных глиняных горшках отбрасывали тень на гладкий камень, свою надежную опору. Ветер с гор услужливо шевелил листву, принося прохладу.

Майя сразу пошла к скамейке в особенно тенистом уголке террасы и села на прямоугольную каменную плиту, а опахала пальм и цветущие ветви укрыли ее от яркого солнца. Она выскользнула из тонких кожаных тапочек, поставила босые ноги на гладкий камень и обхватила руками колени. Рассеянно провела рукой по шелковому на ощупь одеянию, сотканному из тонкого хлопка с богатой вышивкой, блистающей роскошным красным цветом. Это был ее четвертый день в Ижаре, но день прибытия, столь богатый новыми впечатлениями, все еще стоял у Майи в памяти.

* * *

Вопреки ее страхам и ожиданиям обитательницы дворца встретили их с Джамилой дружелюбно. Там было много женщин, куда больше дюжины: средних лет, помоложе, совсем молодые, и с ними дети – старшему было около двенадцати, а младший только начинал ходить. Чтобы малыш не потерялся в суматохе, одна из женщин – возможно, мать? – быстро взяла его на руки, и он смотрел оттуда на Майю огромными глазами, засунув в рот три пухлых пальчика. С первого взгляда было нелегко различить, все ли женщины относятся к семье султана или среди них есть служанки: здесь все носили похожие покрывала и платки, красного, оранжевого и желтого оттенков – очевидно, это были цвета Ижара, яркий контраст зелени полей и деревьев. Майе не удалось определить положение женщин и по украшениям, что сверкали из небольших вырезов с украшенными каймой разрезами и были очень похожи: серьги и браслеты, чеканные бусы, золотые и серебряные. За приветственными возгласами последовали насмешки над мужским костюмом Майи, арабки сразу начали его сдергивать, чтобы избавить гостью от неудобства. Джамила заметила, что Майе неприятно, когда ее касаются чужие руки, быстро прошла между ними и повелительным тоном потребовала воду и несколько других предметов, Майя не смогла перевести их названий. Похоже, женщинам понравилось участие Джамилы, и некоторые бросились выполнять приказания, пока другие отвели Майю с Джамилой в просторную комнату, их пристанище на ближайшие дни. С одной стороны стояло накрытое прохладным льняным покрывалом ложе, с другой – простой обернутый хлопком тюфяк. Никакой роскоши, но и не темница. Несколько женщин притащили большую бадью с водой. Две другие принесли плетеную корзину с глиняными и стеклянными бутылочками, горшочками и кастрюльками, стопку больших платков и какой-то красный сверток, на котором покоилась пара изящных остроконечных домашних туфель, третья – большой кувшин для воды, а потом Джамила опять их всех выпроводила, недвусмысленно сильно захлопнув дверь.

Майя немного стеснялась полностью раздеться при Джамиле. Но ведь Джамила мужественно показала свое обезображенное лицо, подумала Майя, глубоко вздохнула, как Джамила на пруду, и выскользнула из рубахи и кальсон. Дружелюбно пробормотав что-то невнятное, Джамила засучила рукава и принялась выскребать и размешивать золотисто-коричневую, похожую на резину пасту, прижала большой, сплющенный кусок к ноге Майи и тут же резко оторвала. Майя тихо вскрикнула от испуга и боли, Джамила же удовлетворенно зацокала языком, рассматривая прилипшие к пахнущей карамелью резине волоски.

– А обязательно… – отважилась на робкий протест Майя, но Джамила с упорным молчанием провела процедуру на обеих ногах, руках, под мышками и наконец, к стыду и ужасу Майи, между бедрами. Но когда Джамила отправила ее в бадью и уже собралась приняться за дело, вооружившись чем-то вроде мыльного порошка, Майя окончательно взбунтовалась. Уж помыться-то то она вполне может сама! Но было приятно, когда служанка поливала ее небольшой струйкой чистой воды. И когда Джамила мыла и расчесывала ей волосы и, вытерев ее полотенцем, втирала что-то в кожу, намазывала ее кремом и маслом, что-то бодро и весело напевая, словно сама получала огромное удовольствие. Пахло все восхитительно: розами и жасмином, ладаном, корицей и какими-то незнакомыми цветами. Одеяние по щиколотку с широкими рукавами нежно ласкало кожу, и Джамила дополнила его широкой, почти прозрачной шалью, искусно задрапировав плечи Майи, покрыла ей голову и показала, как закрепить конец с помощью петли и крючочка, чтобы закрыть нижнюю часть лица.

За ними зашла Саадия, женщина, встречавшая их во внутреннем дворе, и они снова собрались со всеми в большой, устланной коврами комнате – обитательницы дворца сели в круг на ярких обтянутых хлопком подушках, открыв лица. Гостей пригласили присоединиться словом и жестом, и Майя с Джамилой сели, взяв яркие стаканы со сладким чаем со вкусом фруктов и корицы и ароматом розы. По кругу пошли тарелки и блюда: рис с разноцветными овощами, горячий и острый, и хрустящие жареные кусочки куриного мяса с горячей красной пастой. Джамила то ли почувствовала себя увереннее в присутствии Майи, то ли просто привыкла: она невозмутимо сняла платок с обезображенного лица, словно не заметив воцарившегося ненадолго молчания и изумленных, испуганных взглядов женщин, но Майю это задело до глубины души. Пока они ели, беря еду лишь правой рукой, Майю осаждали бесчисленными вопросами. Откуда она приехала, сколько прожила в Адене, чего там нового, есть ли у нее муж и дети? Как она вообще приехала сюда из такой дали? Как там, у нее на родине, какую женщины носят одежду, что едят и пьют, большая ли у Майи семья? Майя изо всех сил пыталась правильно выстраивать речь и свои ответы, и отовсюду послышались громкие возгласы воодушевления, когда женщины поняли, что Джамила не переводчица, а Майя вполне неплохо понимает арабский. Если ей не хватало слов, она прибегала к мимике и жестам, а на извинения за плохое знание языка слушательницы ответили одобрительным цоканьем и жестами. Младшие дети разглядывали Майю с нескрываемым любопытством, но вскоре оно угасло. Они самоуверенно бродили среди женщин, получая отовсюду объятья, поцелуи и сладости, или проводили время с товарищами по играм, а порой возникали маленькие споры, и дети тянули друг друга за волосы или с пронзительным визгом вылетали из комнаты, а некоторые, широко зевая и глядя в одну точку, уже почти засыпали от усталости и крепко держались за плечо матери, прежде чем та брала их на руки, раскачивала и прижимала к груди окончательно спящих.

Майя постепенно тоже отважилась задавать вопросы – кто из них принадлежал султану и кем женщины приходились друг другу. Сквозь смех по комнате пролетели чужеземные имена: Адиба, Мунаввар, Зайнаб, Дурра, и родственные связи, еще более сложные… Супруга, супруга второго сына, кузина супруги первого сына, сестра кузины супруги первого сына – в итоге Майя со смехом сдалась. Она поняла одно: в этом доме, по сути, нет господ и слуг, только большая семья, где каждая обитательница занимает определенное место и выполняет свои обязанности.

Ее догадка подтвердилась и в следующие дни. Ни одна из женщин не сидела без дела. На кухне с выходящим наружу дымоходом нужно было готовить много еды. Простые комнаты, обставленные немногим лучше, чем та, что делили Майя с Джамилой, нужно было подметать и держать в чистоте. Белье стиралось у колодца в маленьком внутреннем дворе, обнесенном стеной женской половины дворца, и сушилось на натянутых там веревках. Висела там и одежда Майи: английское нижнее белье и мужской костюм аль-Шахинов. Потом все аккуратно сложили в простой сундук в ее комнате. Еще нужно было готовить и смешивать мази и настойки, шить, латать и вышивать одежду. Несложная работа поручалась и многочисленным детям, когда они не играли друг с другом, не слушали истории, не читали стихи и не пели народные песни.