Читать книгу "Эликсир бессмертия"

Глава 41. Мужчина и женщина

Улица была пустынна, дождь разогнал всех прохожих, спаситель растворился во тьме. Если бы Ника лично не видела то, что произошло несколькими минутами раньше, она бы подумала, что её настиг кошмарный сон.

Обессиленная вконец, пройдя триста метров, она увидела мигающее неоновым светом название отеля. Из его окон на мокрый асфальт ложились мягкие золотистые блики, подрагивающие в уже скопившихся лужах. С трудом потянув на себя бронзовую ручку двери, она вошла внутрь.

Оформилась быстро, взяла ключ и, предупредив, что путешествует без багажа, поднялась на нужный этаж. Сил хватило только сбросить кроссовки и мокрую куртку и рухнуть на постель. Под звуки барабанящего по подоконнику дождя она провалилась в глубокий сон.

Очнулась она, как от сработавшей тревожной кнопки. Отец… надо срочно возвращаться в Женеву. Она ощупала карманы подсохших джинсов. Деньги и бриллианты, нужные для спасения отца, были на ней. Но её охватило лихорадочное волнение: как с этим лететь? Вдруг обыщут при посадке? Опять же – русский паспорт… Опасность ей мерещилась повсюду. Разум подсказывал, что этого не случится, но чувство тревоги только нарастало.

И тут её прошибла спасительная мысль: Тристан. Как долго она с ним не говорила! Как долго не слышала его голоса! Как долго запрещала себе даже думать о нём, хотя думала постоянно все эти месяцы.

Только бы он оказался у телефона… Она набирала номер, который выучила уже наизусть, на диске гостиничного телефона и видела свою дрожащую ладонь. К счастью, телефонную трубку Тристан поднял почти сразу. И сразу узнал, и сразу сказал, что ни на секунду не сомневался в том, что звонит она. Сказал, что у Судьбы особый звонок. Ника почувствовала, как внутри неё лопнула струна, и разрыдалась.

– Мой отец, он… он… при смерти… Приезжай, я в Брюсселе… В какой гостинице? Не знаю… Ах, боже мой, подожди… Вот же название…

На прикроватной тумбочке лежал, как водится, гостиничный блокнот, на котором были и название отеля, и телефон, и адрес.

Услышав его уверенный голос: «Жди, еду!», – она вновь провалилась в сон.

…Над Парижем бушевала гроза. Хлестал косой дождь. Тристан посмотрел в панорамное окно своей квартиры с видом на Марсово поле: словно миллионы белёсых стрел падали на землю с неба, пущенные невидимой, но могущественной рукой. В спускающихся сумерках ливень временами почти скрывал величественный силуэт Эйфелевой башни.

Тристан любил дождь. И он очень любил автомобили. Эта страсть передалась ему от отца, не раз принимавшего участие в любительских гонках. Гонки были одним из хобби и самого Тристана. Возможно, главным хобби. Он любил садиться в низкий салон спортивного автомобиля, устраиваться полулёжа в откинутом назад кресле, словно повторяющем своими изгибами анатомию напрягшегося мужского тела. Ему нравилось слышать, как просыпается к жизни мощный, способный на невероятное напряжение мотор, нравилось сливаться с рвущимся к финишу механическим монстром, готовым чуть ли не взлететь в небо, но покорным любому движению человеческих рук.

Он быстро собрался. Спустившись в гараж, он бросил сумку на заднее сиденье своего серебристого «Порше Каррера». Ему предстояло три, максимум три с половиной часа езды. Когда он выехал на набережную Сены, раздался очередной раскат грома. Короткая серебристая молния на секунду вырвала из серой пелены сахарно-белый силуэт базилики Сакре-Кёр на Монмартре, и город снова погрузился в тёмно-серую мглу.

В августе, как всегда, Париж покидали почти все его жители. Автомобилей было немного. Вскоре Тристан выехал на скоростную трассу. Перед ним краснели задние фары автомобилей, которые он быстро оставлял позади, чтобы атаковать новый участок пути, новый плавный изгиб дороги. Дворники мерно стирали частые крупные капли дождя с лобового стекла…

В этот вечер, один в своей просторной, но казавшейся унылой квартире в полупустом летнем Париже, Тристан, наверное, меньше всего ожидал услышать этот звонок. Но как только услышал его, мгновенно понял: это она. Он не знал, откуда взялась эта уверенность, но именно её голос он ожидал услышать на другом конце трубки – и не ошибся.

Он вдруг понял, что все эти месяцы, когда он был без неё, он беспрестанно думал о ней – даже когда, казалось, совсем забывал. Она жила в каком-то тайном, скрытом от всех, а иногда и от него самого уголке его сердца. И он знал, что она вновь появится в его жизни. И он вновь зароется лицом в золото её длинных волос, и вновь ощутит тот неодолимый, судорожный порыв к её губам, её глазам, её телу, который он с неожиданным для себя восторгом испытал тогда, их единственной ночью в горах Швейцарии.

Дворники мерно стирали с лобового стекла крупные капли дождя. Он мчался к ней – к своей любимой женщине. Да, он уже знал, что любит её. И был уверен, что и она не забыла его. Не могла забыть…

Он вспомнил запечатлевшиеся навсегда в его памяти кадры из фильма «Мужчина и женщина», который он смотрел ещё впечатлительным, только начавшим мечтать о любви подростком: Жан-Луи Трентиньян за рулём своего «Мустанга» всматривается в залитую дождём ночную трассу, щётки сметают частые капли дождя с лобового стекла, он спешит – спешит навстречу к ней – к своей любимой женщине. Мужчина, спешащий к ждущей его женщине…

Он поймал себя на том, что, как только услышал голос Ники, тут же перестал вспоминать Инесс. С ней он провёл несколько месяцев после своего расставания с этой загадочной зеленоглазой русской, которая пришла словно ниоткуда, с неведомых просторов великой степи, простиравшейся от лесистых восточных границ Европы до песков Монголии, и ушла в никуда, ничего не рассказав, ничего толком не объяснив…

Токио. Он знал лишь, что она отправилась в Токио – со своим таинственным, немногословным отцом с чеканным профилем, больше напоминавшим воина Древнего Рима, чем русского бизнесмена, которым, как уже догадался Тристан, он, скорее всего, и не был. Но нет: Тристан знал ещё кое-что. И очень важное. Он помнил, как она смотрела на него тогда – в аэропорту, когда на несколько секунд всё вдруг исчезло и остались одни они. И замерли, связанные лишь проникающим в самое сердце единым взглядом. И казалось – ничего больше нет, и разлуки нет, только он и она, и её наполненные светом глаза, и облако светлых волос… Он помнил.

Да, Инесс… Она была великолепна. Magnifique. Так говорили все его друзья и даже бывшие подруги. Выпускница Сорбонны и топ-модель одного из ведущих домов haute couture Парижа. Стройная, черноволосая, темноглазая, с точёным породистым лицом, короткой энергичной стрижкой. Само воплощение успеха и красоты. Они познакомились в мае, на «Формуле-1» в Монте-Карло. С ней он словно вышел из затянувшейся душевной болезни, вновь ощутил вкус к жизни, еде, гонкам, быстрой безрассудной езде по горному серпантину, соединявшему Ниццу и Монако, захватывающим дух видам, открывавшимся на всё Лазурное побережье… На крутых виражах она кричала от ужаса и восторга, безотчётно впиваясь пальцами в его плечо, и к нему возвращалась его улыбка – открытая, беззаботная.

Все говорили им: «Вы созданы друг для друга». Инесс в такие минуты не могла сдержать радостного смеха и всегда посматривала на него, от волнения поправляя рукой безупречно лежавшие волосы, а он смущённо улыбался, потому что не мог, даже если бы захотел, не солгав, ответить: «Да, мы созданы друг для друга». Не мог. И знал почему. Потому что была Ника с зелёными русалочьими глазами, ускользающим, словно ветер в бесконечной степи, запахом, теплом её рук, ароматом её кожи… Она не отпускала его. А он не хотел – и не мог уйти.

Неделю назад он расстался с Инесс. Оставил её в слезах, осунувшуюся от переживаний и несбывшихся надежд на высокой террасе Эза, нависшего над захватывающим дух обрывом и волнующимся, беспокойным морем. Оставил потому, что видел её страдания и ощущал: он больше не должен давать ей надежду, не должен длить её переживания. Он не мог дать ей единственное, чего она хотела, – себя.

Дождь, нависший над Северной Францией, истончался, становился слабее. За спиной осталась граница с Бельгией. Серебристый «Порше» стремительно глотал километры – десяток за десятком, сотню за сотней. По радио – одна безликая мелодия, другая. Он их не слушал, погружённый в свои мысли и чувства. И вдруг – щемящее, приникающее вглубь, такое знакомое:

 
Comme nos voix dabadabada
Chantent tout bas dabadabada…
 
 
«И словно наши голоса,
дабадабада…
Поют наши сердца…
дабадабада дабадабада»…
 

И Тристан вновь вспомнил незабываемые кадры из фильма, как бежали навстречу друг к другу по длинному пляжу Довиля вдоль кромки зеркально гладкого моря мужчина и женщина, чтобы соединить наконец свои влюблённые сердца…

В ночном тумане, опустившемся на плоские земли Фландрии, показались тусклые огни пригородов Брюсселя. Он знал этот город, и найти узкую улочку недалеко от одной из центральных площадей города ему не составило большого труда. Он издали увидел среди заснувших зданий светящийся огнями фасад отеля. Отеля, где его ждала она. Его женщина. Его жизнь. Его судьба.

Вот уже полчаса, как его сердце начало учащённо биться, во рту пересохло. Но усталости не было – словно не было и трёх часов безостановочной езды. Он стремительно вылетел из «Порше», ворвался в отель – портье сразу понял, к кому он примчался, и сразу назвал ему номер. Тристан лишь кивнул и помчался вверх по лестнице, забыв о лифте. «Тристан? Где же твоя Изольда?» – совсем некстати вспомнился всегда раздражавший его вопрос. Но сейчас он был счастлив, ибо знал ответ: «Здесь моя Изольда, здесь!»

Он рванул дверь номера, увидел её, вскинувшуюся на постели, только очнувшуюся от забытья, на секунду замер, поражённый, при виде её чёрных гладких волос, но моментально узнал – и снова рванулся к ней, и обнял так, как никогда никого не обнимал, и зарылся в неё, в её густые волосы, и услышал её нежный, щемяще-нежный шёпот «Тристан!»… И мир замер. И перестал быть. Ибо были только они. Были наконец вдвоём.

Глава 42. Ангел-хранитель

В четыре утра они были уже в пути. Восемь часов отделяли их от Женевы. Временами Ника проваливалась в сон. Её одолевали кошмары: кто-то настигал её, от кого-то она бежала, видела себя падающей с башни, просыпалась, засыпала вновь, а кошмар возобновлялся.

Неужели она лишится отца, которого недавно обрела и полюбила горячей дочерней любовью? Отца, с которым можно было быть беспечной, хоть он и постоянно призывал к осторожности, отца, который защищал её уже тем, что постоянно стремился быть рядом. А сейчас он завис между жизнью и смертью. В Женеве её ждала неизвестность.

К полудню они подъехали к увитым плющом воротам. Тристан остался ждать её в машине.

Войдя в палату, она села у постели отца, преданно и тревожно вглядываясь в его серое и безжизненное лицо.

Страстное желание повлиять на этот предмогильный покой заставляло её теребить его одеяло, трогать безжизненную руку… Она хотела пробудить его – пробудить скорее, во что бы то ни стало.

– Пожалуйста, приходи в себя!.. иступлённо шептала Ника.

В палату Францева вошли два врача, попросив девушку выйти. Через несколько минут они появились в коридоре и тот, что постарше, вплотную подошёл к Нике и тихо сказал:

– Вам лучше проститься с ним сейчас. Мы боимся, что осталось совсем недолго.

– Что? Что вы сказали?! Как проститься? – Нежелание слышать приговор непроизвольно заставило её оттолкнуть доктора, стоявшего на пути. Она бросилась обратно в палату.

– Папа, я здесь, папа, не умирай! – Она целовала его холодный лоб, щёки, заострившийся нос. Она пыталась своим горячечным дыханием согреть его остывающее лицо, окоченелые руки. – Папа, ты не можешь оставить меня! Не сейчас! Не для того мы нашли друг друга, чтобы вот так… ты… ушёл!.. Не сейчас! Ты не можешь! Не сейчас!

Сил кричать уже не было. Ника зашлась в рыданиях. Лицо Францева оставалось неподвижным.

* * *

На деревянный дощатый пол села большая зелёная бабочка. Утренний бриз был тёплым и не мешал завтракать. Францев держал Аню за руку. Почему-то не хотелось её отпускать. Она засмеялась: «Хочу искупаться, мне так нравится утренняя вода!» Она высвободила руку и пошла к морю. Он побежал за ней, но почувствовал, что на ходу зацепил белоснежную скатерть, лежащую на столике. Обернулся посмотреть, не разлился ли кофе на скатерть, но вместо ресторана и столиков увидел тёмные толстые стволы незнакомых деревьев. Зелёная бабочка вспорхнула с дощатого пола и устремилась в тёмную чащу. «Не надо туда!» – захотелось крикнуть, но крика не получилось. Он в тревоге обернулся на море в поисках Анюты. Она стояла спиной к волнам и смотрела на него. Он опять обернулся назад и увидел не стволы, а густые кроны, которые качались на фоне синего-синего неба. Это каштаны… каштаны… какие огромные эти каштаны… нет… это не каштаны, это баньяны – он вглядывался в их причудливые стволы, пока не заметил среди них зелёную бабочку. Бабочка стала постепенно приближаться – и вдруг оказалась совсем близко. Францев усиленно попытался сконцентрироваться на узоре её зелёных крыльев. «Как жарко… надо искупаться… как громко орут чайки… зачем они рыдают, кричат на меня… какие зелёные крылья… это не крылья… это глаза… глаза! Я нашёл её! Аня, я нашёл её, нашёл – нашу дочь!» Но, обернувшись, он увидел, что волна усилилась, и вдруг бирюзовая вода подхватила и Анюту, и его, и понесла прочь, вдаль, и только чайки кричали истошно: «Не сейчас! Не сейчас!..»

* * *

Ника продолжала повторять как заклинание одни и те же слова, но могильное спокойствие этой обители словно внушало: надежды нет.

Мысль о том, что всей её любви, всей веры в чудо не хватит, душила её. Ника с мольбой взглянула на Францева в поисках опровержения, но он так и лежал – бескровный и неподвижный. Ошарашенная внезапным осознанием неотвратимости смерти, она медленно поднялась, встала и, не оглядываясь, вышла в коридор.

Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней на несколько секунд. Боль отчаяния уступила место серому ватному бессилию. Она медленно побрела вперёд, к тёмным дверям в другом конце отделанного дубом холла.

Сил думать не было, она просто шла на свет. На правой стене висело старое зеркало в толстой деревянной раме, почерневшей от времени. Казалось, в его тусклом свечении отражались столетия, прошедшие со времён крестоносцев. Поравнявшись с зеркалом, Ника остановилась и, словно повинуясь чьей-то воле, повернулась к нему лицом.

* * *

…Францев усиленно грёб к берегу. Волны были тугие, чёрные. В их кромешной глубине скрывалась опасность. Какие-то хищные твари касались его скользкими плотными телами и царапали кожу колючими, как иглы, плавниками. Но Сергея это опасное соседство не волновало. Он знал, что выплывет. Тревожило другое – отсутствие жены рядом. Где она? Где?

…И вот его окружила тишина. Волны стихли. Он перестал слышать даже резкие гортанные крики чаек. Он стоял по пояс в воде в тёмной пещере и всё пытался найти жену. «Она должна быть здесь, – подумал он. – Её должно было вынести сюда тем же течением». Он пошёл, тяжело передвигая ноги в волнующейся воде, к дальнему выходу из пещеры, озарённому ярким светом.

Он знал, что именно там увидит её. Выход был всё ближе и ближе. Ещё шаг – и вдруг в ярком проёме пещеры появилась она. Стройная, хрупкая, в облаке светлых волос, она застыла, почти не касаясь ногами мокрых камней, словно ожидала его. Он ускорил шаг, хотя идти было всё труднее. Но вот – она уже совсем рядом. Он ощутил, как благостный, тёплый успокаивающий свет струится сквозь неё, делая её воздушной, словно сотворённой из тончайшего стекла. Он подошёл вплотную. «Наконец я нашёл тебя, – услышал он собственный голос. – Я очень устал. Я хочу быть с тобой…»

Аня молча смотрела на него. По её лицу пробежали одна за другой лёгкие волны – словно она сомневалась в чём-то, и что-то решала, и никак не могла решить. Его охватил страх – страх снова потерять её.

– Обними меня, – прошептал он. И сделал ещё шаг, чтобы всем телом прижаться к ней. Как вдруг ощутил, что грудью упёрся, будто в стену, в её выставленные вперёд ладони. На секунду её излучающее мягкий свет лицо приблизилось к его лицу. Её глаза были полны огромной нежности и огромного сожаления.

«Ещё рано… – услышал он. – Рано… Ты нужен нашей дочери. Ты должен жить. Возвращайся к ней». И она с невероятной силой оттолкнула его. Оттолкнула от себя – такой родной, такой необходимой, от влекущего благостного сияния, от удивительного покоя, ожидавшего его там, за границей между тьмой и светом, на которой она, словно страж, возникла на его пути и которую он так и не пересёк…

* * *

Ника сделала шаг к зеркалу, чтобы разглядеть в старинной патине свои заплаканные глаза. Но, приблизив лицо, поняла, что не мутная матовая поверхность мешала ей разглядеть собственное отражение: зеркало стремительно запотевало, словно от чьего-то горячего дыхания. Ника хотела было поднять руку для того, чтобы протереть стекло, но рука словно онемела и не слушалась. И вдруг стекло само прояснилось, разгладилось, будто ангел взмахнул крылом. И в светлой зеркальной глади Ника наконец разглядела своё лицо. Свои глаза. Но – нет! Это было не её лицо, хотя и безумно похожее, и это были не её заплаканные глаза: с той – внутренней стороны зеркала, из его глубины, на неё смотрело лицо её матери. И в её глазах не было боли и смерти. В них были покой и любовь.

– Мама, ты здесь? – прошептала Ника.

И в глазах напротив увидела: «Здесь».

В этот момент она вспомнила слова из письма своего отца к его Анюте: «Ты мой ангел – ангел-хранитель!» Поэтому она пришла. Поэтому она была здесь.

…Огромная волна подхватила и понесла его прочь. «Аня!!! Аня!!!» – кричал он, захлёбываясь и крутясь в бешеном водовороте, который нёс его куда-то сквозь неизвестность и темноту. Он подумал: «Это конец». Но тут же осознал, что силой своей любви она могла толкнуть его только в одну сторону – сторону жизни. И в этот момент он сквозь сомкнутые веки ощутил другой свет, наполненный запахами, шорохами и шумами, ощутил ноющую боль в своём истерзанном теле и глубоко вздохнул, словно вырвавшись из глубины наружу… И всем своим существом почувствовал: «Жив… Я жив».

Лицо исчезло, зеркало вновь запотело. Но Ника уже вобрала в себя смысл послания. Её захлестнула волна надежды. Она распростёрла крылья и полетела, не оглядываясь, обратно к отцу, затаив вместе с дыханием внезапно родившееся предчувствие. Ворвавшись в палату, она встретилась глазами с его глазами… Они открылись секунду назад, когда что-то сияющее, как солнце, вернуло его к дочери, которая вновь обнимала его и рыдала, рыдала – на сей раз от счастья. Ника подняла голову и горячо прошептала сквозь мокрые пряди, спадавшие на лицо:

– Папа, папа, ты не умрёшь! Папа, я видела маму. Она здесь, с нами, она любит нас! Она охраняет тебя!

Слабой рукой он погладил её склонённую голову.

– Девочка моя, любовь и есть эликсир бессмертия… – прошептал он.