Читать книгу "Эликсир бессмертия"

Глава 17. Лесная мечта

В пансионате «Лесная мечта», расположившемся на берегу Клязьминского водохранилища, олигарх Вересовский и его приближённые праздновали удачную поездку в Давос и начало функционирования Отечественного российского телевидения (ОРТ). «Нет, не умели жить коммуняки и отдыхать не умели. И привилегии у них были – курам на смех!» – часто думал Борис Семёнович, глядя со своей благоухающей хвоей высокой террасы на расположенные внизу в отдалении прямоугольные корпуса бывшего цэковского пансионата на берегу Клязьминского водохранилища.

Его новенький сруб «а-ля-шале-плюс-терем», построенный совсем недавно, спрятался среди высоких сосен. Но он был просторным и удобным. Там было всё: бильярд, бассейн, обеденный зал, кинотеатр на 20 мест, сигарная комната. А внизу – в цокольном этаже – находился «влажный рай» с сауной, парилкой и хаммамом. А главным сюрпризом являлась японская кедровая бочка фурако, подаренная алтайским губернатором. Она стояла на свежем воздухе, в зарослях можжевельника и мелкой горной сосны, из неё олигарх выходил телесно чистым и полным замыслов, хотя и не всегда светлых.

Вот и сейчас, завёрнутый в белые ткани, как римский патриций, Вересовский восседал в низком мягком кресле, окружённый приятелями и их молодыми жёнами или спутницами. Одни грации заигрывали с мужчинами, другие – болтая, пили шампанское, третьи, раскинувшись на кушетках, оценивали перспективы поездки в Сан-Тропе или на Мальдивы. Среди девушек была даже пара финалисток конкурса «Мисс Родной Край – 1994».

Францев посмотрел на Нику: она явно чувствовала себя не в своей тарелке – ей эта компания была неинтересна. Конечно, ей здесь не место, но оставлять её в Москве одну после похищения в Давосе он тоже не решался.

Это похищение, причём людьми из Лондона, меняло в их жизни всё: прежде всего потому, что там остался кто-то, кто знал о его дочери и бриллиантах. А стоили они столько, что ради таких денег можно было пойти на всё.

К тому же Францев хорошо знал: в западных спецслужбах многие агенты, работая на государство, одновременно работали и на себя. Там редко встречались бессребреники. Видимо, О’Донован относился именно к таким. Францев выяснил о нём немного, но достаточно. Характеристики были предсказуемыми: жёсткий, решительный, беспощадный.

– Хищник, – сказал он Нике. – Такой если ухватится, жертву не выпустит. Придётся уезжать из Москвы.

Францев надеялся выбрать момент для разговора с Вересовским об отъезде, откладывать который было нельзя. Но тот был всё время занят другими беседами. Машинально обводя глазами присутствующих, Сергей заметил, что его пристально разглядывает седой, полный, рыхлый тип. Встретившись с Францевым глазами, мужчина взгляда не отвёл, а привстал, затем не без труда выпрямился, запахнулся в простыню и направился к Францеву, расплываясь в улыбке. Сергея как током ударило – он узнал полковника Кормильцева, своего юношеского кумира. Человек этот был когда-то примером во всём, на него старались равняться такие, как юный Францев, – молодые, статные, умные мальчики, преданные Родине. Полковник был не только красавцем и умницей – он был лучшим. По крайней мере, так считал юный Сергей. Но сейчас Александра Кормильцева невозможно было узнать: оплывший седой человек с проплешиной, одутловатым лицом и рыхлым телом. Он раскинул на ходу потные объятия и прогрохотал:

– Серёга! Вижу, что узнал! А ты совсем не изменился! Поседел малёк только! – У Кормильцева остался прежним только голос – раскатистый бас, но и в нём появилась неприятная, нагловатая нотка. – Как живёшь? Смотрю, тоже неплохо устроился? – Не слушая ответ, Кормильцев налил себе полстакана виски и, не чокаясь, выпил. – А мне генерала дали, – похвастался он и причмокнул.

Сергей не мог поверить, что тот, кто недавно ещё был примером для других, мог так запустить себя.

На немой вопрос, который невозможно было не прочитать в глазах Францева, Кормильцев ответил с вызовом:

– Что? Думаешь, что я здесь делаю? С ними? А знаешь – я в них верю! Они страну в люди выведут. Сейчас экономика – это всё! Рынок, понимаешь? Я хочу быть с теми, кто страну нормальную построит. Я же уже генерал, знаешь? Недавно дали. А эти… стреляются которые… Дураки! Я стреляться не буду! В ногу со временем идти, брат, надо. Талейрана помнишь? «Единственный правильный принцип – не иметь никаких принципов». Вот так. И ты молодец, Серёга. Ты ими не брезгуй, они нормальные ребята. Вересовский – так вообще молодец.

Генерала стремительно развозило.

– А это кто – твоя девушка? – подмигнув Сергею, поинтересовался Кормильцев.

– Нет, моя дочь, – коротко ответил Францев.

Бывший наставник помолчал.

– Счастливый ты человек, Серёжа, – наконец выговорил он.

Ника подошла к отцу.

– Пап, я пойду в бассейн – поплаваю. Здесь как-то скучно, – тихим голосом объяснила она.

С тех пор как она познакомилась с Тристаном, она обнаружила, что внимание и тем более откровенные заигрывания других мужчин стали её раздражать. А с собравшимися здесь девушками ей было, в общем-то, не о чем говорить.

Ника вышла на свежий воздух. Закатное зимнее солнце освещало верхушки корабельных сосен, запах хвои мгновенно наполнял лёгкие и, казалось бы, должен был вытеснить из головы всякие тяжёлые раздумья, но этого не случилось.

Ника вновь и вновь возвращалась к разговору с отцом, который у них состоялся после Давоса. Ведь она думала, что всё позади, там, в другом мире, где остались эти треклятые камни. А оказывается, их уже ищут и ей опять нужно всего опасаться. Могут выследить и в Москве, как сказал отец.

– Время сейчас здесь такое, когда даже государственные тайны перестали быть тайнами. А уж человека найти – вообще раз плюнуть!

Опять придётся бежать, уезжать… Она так надеялась, что они с Тристаном встретятся в Москве! Он даже ей приснился. Во сне они целовались…

Когда она выходила из душевой к бассейну, то ударилась правым локтем о дверной проём. Няня Ксана в таких случаях говорила: «Жених вспоминает!» «Хорошо бы, если так», – подумала Ника. И, легко подпрыгнув, почти без брызг вошла в воду.

В большом бассейне, к радости Ники, никого не было. Она была отличной пловчихой и даже соревновалась с отцом, требуя у него ответа, на какой спортивный разряд она может претендовать. Она решила ограничиться парой километров и сосредоточенно считала, сколько раз пересекла двадцатипятиметровую водную гладь.

Её сбил со счёта оглушительный мужской крик – будто кто-то тонул. За её спиной раздался громкий всплеск и хохот. Обернувшись, девушка увидела, что в бассейне появилась пара. Молодая женщина лет тридцати держалась за кафельный бортик, а пожилой мужчина с молочно-белым телом, редкими седыми волосами, свисающими до плеч, и козлиной бородкой развлекал её тем, что шустро выскакивал из воды и, раскинув птичкой руки, падал обратно, поднимая фонтан брызг. При этом он успевал игриво прижать партнёршу своим белым животом, свисающим обмякшей грушей на плавки, и что-то шепнуть ей на ушко. После этого, возбуждённо отфыркиваясь, лихорадочно стуча по воде руками и ногами, он стремительно менял направление, изображая из себя пловца.

Нику они словно не замечали, видимо, были уже навеселе. «Шалун» резвился так, будто был один на один с возбуждавшей его особой. От его беспорядочных и хаотичных действий вода в радиусе пары метров вспенилась, как от шампуня, и бурлила, будто заработали одновременно несколько форсунок в джакузи. Он был до предела комичен, но, похоже, не осознавал этого. Из-за непредсказуемых движений шалуна Нике пришлось несколько раз поменять дорожку. Она уже думала уйти, но тут женщина, хохоча, выскочила из бассейна, и за ней, задорно смеясь, устремился её козлобородый друг.

Это мелкое происшествие вернуло Нику в её совсем недалёкое бездомное прошлое, когда она была без средств к существованию, без помощи и без надежды. Она вспомнила, как, ночуя на вокзале в заброшенном на дальних путях вагоне, слушала горестные исповеди двух молодых ростовчанок, которые, чтобы рассчитаться с долгами и прокормить семьи, вышли на панель. Вспомнила она и свой недавний разговор с Вересовским в Давосе, в гостинице «Бельведер». Говорили вроде ни о чём, он был безупречно вежлив, но она почувствовала явную заинтересованность и расположенность со стороны олигарха… Нет, это не для неё.

Тем временем вечеринка шла к своему завершению.

– Чаю мне, чаю, – крикнул прислуге Вересовский, переместившись за низкий столик у камина. К нему подошёл Францев.

– Борис Семёнович, мне нужно с вами поговорить. Это важно.

– Да, конечно, – ответил Вересовский. – Чаю хотите?

– Да, с удовольствием… Помните, я вам говорил, что у меня есть одно незавершённое дело, и мне придётся отъехать?

– Конечно-конечно. – Вересовский сразу включился. – Куда собираетесь, если не секрет? На сколько?

Францев ещё до конца не решил, куда безопаснее всего было бы податься, но одна задумка у него была. Пришлось её раскрыть.

– В Токио. Месяца на четыре. Только я очень прошу оставить это между нами.

Вересовский удивлённо поднял брови.

– Да-да, конечно. Токио? Интересно… Токио, Токио… Это же отлично! – Генератор идей в голове «серого кардинала» быстро пришёл в движение. – Знаете что, есть одна интересная тема. Не мой проект – просто масштаб не мой. Но тема интересная. Есть очень хорошая девочка, ну как девочка – скорее дама. Она сейчас встаёт на ноги, важные люди её поддерживают. Я тоже помогаю. Человек она деловой, потом и министром может стать. – Борис Семёнович быстро размешивал сахар в стоящей перед ним огромной чашке с красновато-янтарным чаем.

– Нравится чай? – поинтересовался он. – То-то же… «Брук Бондс», с кенийских нагорий. Впрочем, это не важно. Так вот, она создаёт сеть ресторанов. Ну, знаете, японская кухня: суши-муши, рыба там всякая… Этот очень симпатичный бизнес может пойти на ура. Сеть ресторанов по всей Москве! Можно назвать как-нибудь так: «Суши у Марфуши» или «Сашими у Фимы»… В общем, названия пока нет, но будет очень хорошо, если вы ей поможете. Поедете, разузнаете, как и что, контакты-контракты наладите… А, что думаете?

Это было гениально. Францев даже не мог надеяться, что необходимое ему прикрытие – представитель сети ресторанов – найдётся так легко. Лучшую легенду сложно было придумать.

– Борис Семёнович, конечно! Мысль прекрасная… Только мне понадобятся паспорта – для меня и для Ники. И ещё: нам нужно быть там под другой фамилией.

– Разумеется, разумеется. Я всё понимаю.

Вересовского интриговала личность немногословного Францева: в его взгляде были не только сила и решимость, но и некая тайна и даже душевная боль. Среди людей Вересовского других таких не было. У него были на Францева планы, а заставить такого человека быть ему, Вересовскому, обязанным – это было и вовсе отлично.

Уже через неделю из Москвы в Токио вылетали Филиппов-сан и Филиппова-сан.

Глава 18. Бег на встречу

Тристан покидал Москву в подавленном состоянии. Казалось бы, у него были все поводы для ликования: он взял эксклюзивное интервью у известного олигарха. Вересовский рассказал ему, что Россией управляют семь банкиров, а президент, в силу состояния здоровья, становится фактически номинальной фигурой. Тем временем в стране готовится новый раунд безудержного дележа государственного имущества, прикрытого политкорректным термином «приватизация».

Тристан отдавал себе отчёт, что такое интервью с «серым кардиналом» Кремля будет перепечатано всеми ведущими СМИ в мире. Но вместо того, чтобы радоваться этой удаче, он испытывал странное, непривычное для себя чувство грусти и даже тоски. В голове всё время вертелась фраза из сумрачной, пронизанной холодом песни Сальваторе Адамо: J’ai froid sous mon manteau de pluie… «Мне зябко в моём пальто из дождя».

И действительно, за огромными окнами аэропорта Шереметьево шёл мокрый снег с дождём, вокруг сновали туда-сюда спешащие люди с чемоданчиками, сумками, целлофановыми пакетами из Duty Free. Было много пассажиров с детьми, они громко окликали друг друга. И весь этот гомон человеческих голосов и шумного мельтешения перекрывал дикторский голос, объявлявший об улетающих рейсах и улетучившихся надеждах…

В Москву Тристан прибыл почти сразу после Давоса из-за Ники. Их встреча в гостинице так и не состоялась. Прождав девушку почти час, он поднялся на Шацальп, но ни Ники, ни Францева там уже не было. В отеле «Бельведер», где остановилась делегация МотоВаза, ему сообщили, что большая часть русских уже уехали. В холле ему попались два охранника из свиты Вересовского, но они ничего не знали.

Мысль о том, что Нику он больше не увидит, была невыносима. Он вышел из отеля и побрёл по расчищенной от снега дороге, вспоминая их вчерашний вечер, их танцы, смех, её запах, нежные губы, тепло её тела под зимней накидкой… Он проклинал себя за то, что приехал на гору так поздно. Всю ночь Тристан не находил себе места, а утром твёрдо решил: он поедет в Москву брать интервью у Вересовского – об этом уже была договорённость. И достанет Нику хоть из-под земли.

Интервью с российским олигархом ему было действительно нужно, но оно стало лишь предлогом для поездки. Он очень надеялся встретить девушку в офисе МотоВАЗа, но его надеждам не суждено было осуществиться. Он даже спросил о красивой блондинке у помощника Вересовского, когда тот провожал его после интервью. Но ответом было то, что после Давоса Нику не видел. Настаивать, просить её телефон было бы неуместно.

Ещё два дня Тристан регулярно дежурил в лимузине, предоставленном отелем «Националь», на улице напротив особняка олигарха. И всё в надежде увидеть Нику. Каждый раз водитель гостиничного лимузина с готовностью спрашивал: «На Новокузнецкую едем?» В последний день Тристан прождал до вечера, но напрасно.

Он проклинал свою импульсивность, но вместе с тем ощущал, что не может сладить со своими чувствами. Как человек рациональный, он пытался найти объяснение охватившим его переживаниям. Он знал любовь – и свою, и к себе. Но его соотечественницы, готовые в него вцепиться руками и ногами, были ему понятны. С двумя-тремя девушками у него были довольно длительные романы. Но они не несли в себе тайны: всё в них было предсказуемо и ожидаемо. В Нике же присутствовала совсем иная притягательность. От её облика исходила чувственная отвага, которая немного пугала и одновременно притягивала. «Никак таинственная русская душа?» – с иронией подумал Тристан. Он вспомнил, что так его дед поддразнивал свою жену, русскую дворянку, оказавшуюся во Франции в эмиграции после кровавой революции. Иногда Тристану казалось, что глаза Ники были чем-то похожи на глаза его любимой бабушки.

«Так поступила бы француженка, но не русская!» – слышал он порой неожиданный аргумент, когда та отчаянно спорила с дедом-французом.

«Может быть, именно это и привлекало в женщинах из России великих французов? – размышлял Тристан. – Именно то, что они – иные? Пикассо, Дали, Элюар – у них у всех были русские жёны. И у Ромена Роллана, и у Арагона…» Но где же теперь «его» русская? Или не его? Тристан испытал острое чувство ревности к возможному сопернику. Где её искать?

…Тристан заказал себе двойной виски, чтобы хоть как-то приглушить тоску, терзавшую его сердце, как вдруг его тусклый рассеянный взгляд выхватил из сонма серых неразличимых лиц неожиданный золотой блик. Блик вспыхнул и тут же пропал, закрытый от него мятущейся спешащей толпой.

«Мираж, – помотал головой Тристан. – У меня уже видения…» Миражи – он их видел в красной марокканской пустыне… Но нет – это был не мираж. Она? Её золотистые волосы? Молодой человек вцепился глазами во вновь то появляющийся, то исчезающий золотой блик, всё больше отдалявшийся от него. Тристан вскочил и рванулся вслед за ним, опасаясь, что через секунду он может исчезнуть – этот блик, дающий надежду, как внезапно пробившийся сквозь тучи спасительный свет маяка для обессиленных, полуживых, потрёпанных бурей матросов.

Он уже почти бежал, расталкивая людей, не обращая внимания на недоумённые взгляды, на грубые окрики, на шарахающихся в стороны пассажиров… И одна лишь мысль в голове: «Только бы не обознаться! Пусть это будет она!» Он споткнулся о чей-то чемодан, чуть было не сбил ребёнка, услышал крик «Сумасшедший!», едва успел уйти от столкновения с толстухой в нелепой шубе…

Сердце колотилось как безумное. Тристан уже осязал лёгкий шлейф духов Ники. Он попал в него, как в волшебный коридор, и, казалось, мог бежать внутри него с закрытыми глазами. Кто-то попытался ухватить его за рукав, но он выдернул руку и уже перед самым выходом на очередную посадку всё же догнал – догнал чуть было не ускользнувшую от него золотоволосую надежду, и да, да, да! – это была она, и она обернулась, и застыла в немом изумлении, в ещё не осознанной радости встречи, и он весь целиком, как был, весь – опрокинулся в её глаза…

Ника остановилась, словно ощутив погоню, резко повернула голову назад так, что взметнувшаяся волна её светлых волос концами хлестнула по подбородку уже приблизившегося к ней слегка склонившегося Тристана. Он со всего разбега обхватил её, чтобы самому не упасть, и по инерции проскользил ещё пару шагов вперёд с ней в кольце своих сомкнутых рук.

Аэропорт исчез. Мир остановился для них обоих. Они что-то шептали друг другу, не различая слов и языков, говорили одновременно, слушая и не слушая друг друга.

Лица их были мокрыми, то ли от слёз, которые катились по щекам девушки, то ли от его жарких, беспорядочных поцелуев.

– Куда ты летишь? Токио? Почему Токио? Вот мой парижский телефон…

– Да, Токио, только никому… Я позвоню…

– Я буду ждать, я буду очень ждать!

Францев, которого они не видели – а они ничего не видели и не слышали, – нервно смотрел на часы и едва справлялся с неизвестным ему до этого дня чувством – чувством отцовской ревности.

Глава 19. В стране суши и гейш

Самолёт летел над бескрайними сибирскими просторами. Внизу, как гигантские вены, прорезавшие длинное тело тайги, угадывались великие сибирские реки – Лена, Иртыш, Енисей, Обь.

Стоял на редкость ясный, светлый мартовский день. Но у Францева, увозившего свою вновь обретённую дочь в Страну восходящего солнца, было тяжело на душе. Его очень тревожило, что за похищением его дочери сначала в Туманном Альбионе, а затем в безмятежном горном сердце Швейцарии – в Давосе – стояли не случайные люди, а серьёзная структура.

Францев всей кожей ощущал, что их вот-вот начнут искать в Москве. Именно поэтому, чтобы спасти Нику, он выбрал Токио. Предположить, что они скроются именно там, было практически невозможно. Он планировал пробыть в Японии три-четыре месяца, от силы полгода. Кто знает, за это время, возможно, в Лондоне что-нибудь изменится. В спецслужбах случаются самые неожиданные кадровые повороты. Но он также понимал, что те, кто знал о бриллиантах, вряд ли отступятся и что время у него и дочери есть только на передышку, но не более того.

Ника хотя и сидела с закрытыми глазами, делая вид, что спит, но успокоиться никак не могла. Эта невероятная, неожиданная встреча в аэропорту не отпускала её ни на минуту. Что это? Настоящая любовь, в которую ей так хотелось верить? Или же волнующее и будоражащее, но всего лишь любовное приключение? Обещание счастья или его иллюзия?

Отец прекрасно понимал, что с ней происходит. И, наклонившись, сказал:

– Дочка… я хорошо знаю разорванную любовь, любовь в разлуке. И я сделаю всё, чтобы ты не повторила нашу с мамой судьбу. Но сейчас, пока нам угрожает опасность, постарайся отложить в своём сердце, в мыслях всё, что связано с Тристаном. До лучших времён. Они обязательно наступят, если всё это – настоящее. А настоящее проверяется только временем.

Разумом Ника это понимала. Но сердцем – сердцем она рвалась обратно, в его крепкие руки, в его объятия, к его поцелуям, которые ещё пылали на щеках, губах, шее… Полгода! Она не увидит его ещё полгода!.. Ей это казалось вечностью. И при одной мысли об этом крупные слёзы катились у неё из глаз сквозь сомкнутые веки. Она лишь надеялась, что новая и необыкновенная страна, навстречу которой она летела, станет для неё землёй тысячи открытий, что позволит ей хоть как-то усмирить, притушить полыхающее внутри чувство.

Над жёлтыми водами Токийского залива стояла дымка, словно вуалью прикрывавшая город. Казалось, его нет совсем – лишь мерцающие огни в тумане. В этом призрачном, таинственном городе им предстояло теперь жить. Они остановились на несколько дней в отеле «Нью-Отани» с его скрытыми в зарослях бамбука одноэтажными ресторанчиками, небольшими прудами с огромными карпами причудливых расцветок, маленькими водопадами и низкими карликовыми соснами. Этот контраст между стремящимися ввысь башнями отеля и скрытым от глаз тихим зелёным оазисом, расположившимся за ними, восхитил и впечатлил Нику.

Эта страна будоражила её воображение. Японская культура казалась ей неизведанным чудом. Её всегда манили загадочные иероглифы, истории о самураях, японские садики и ни на что не похожие обычаи. Нике казалось, что это неожиданное путешествие в Японию даёт ей уникальный шанс постичь Восток.

Но первые недели в Токио сбили её с толку. Как подступиться к этой закрытой, замкнутой на себя культуре? Ника бродила по паркам и улицам города. Внимательно изучала вывески, всматривалась в лица, слушала разговоры местных в маленьких суши-барах и душных лапшичных. В музеях она восхищалась шлемами, боевым убранством самураев. Как-то раз она даже уговорила отца сходить в японский театр кабуки. Шла пьеса автора XVII века Тикемацу, которого называли японским Шекспиром. Был рассказ о воине, возвращающемся домой, ждущей его жене, кознях феодала… Разворачивающееся на сцене завораживало, но понять всего Ника, конечно, не смогла. Эта культура хоть и пленяла, но оставалась чужой и закрытой.

Главное, ей казалось, что большинство японцев уже почти не проявляют особого интереса и любви к собственным традициям и истории. Они словно отринули её, по крайней мере, так казалось в Токио. Эта нация, давшая миру великих писателей и удивительных художников, ценителей природы и гармонии, окружила себя броской, на американский манер, рекламой, легко переоделась в европейские костюмы и ушла в многоэтажные офисные здания из стекла и бетона. «Неужели здесь совсем выветрился дух прошлого? Почему японцам так хочется мимикрировать под тех, кто бомбил их и кому была глубоко чужда их культура?» – размышляла Ника, изучая лица японцев в оживлённых торговых центрах, ресторанчиках, на заполненных людьми улицах.

Впрочем, иногда прошлое всё же выходило на свет – как гейши, встретившиеся ей в вечернем Киото. Выбеленные лица, алые губы, идеальные причёски с цветочными заколками, яркие кимоно. Каждая складка и каждый рисунок их костюмов были исполнены смысла, но не для Ники, которой казалось, что река подлинной японской жизни течёт мимо неё. Она просто рассматривала их – с удивлением и любопытством, стараясь, однако, смотреть не слишком пристально. Ей уже объяснили, что здесь это крайне неприлично и оскорбительно – долго смотреть на незнакомого человека. В Японии очень берегут чужие и свои личные границы, которые можно нарушить слишком настойчивым взглядом.

Ника уже знала, что расхожее представление о гейшах как о проститутках было примитивным стереотипом. Сложился он после Второй мировой войны. Тогда Япония была разрушена. Царила бедность. И многие японские девушки начали зарабатывать, торгуя своим телом. Американским солдатам и офицерам, наводнившим Японию, они, набивая себе цену, представлялись гейшами. Именно тогда и возникло понятие «гейша-гёрл», а в Америке утвердилось представление о гейшах как о проститутках.

Изначально предназначение гейш было совсем другим. Клан гейш был создан исключительно с целью обучения девушек различным искусствам – изящной беседе, танцам, пению, игре на различных инструментах и владению чайным церемониальным этикетом.

Манеру одеваться и держать себя гейши возвели в искусство – и Ника чувствовала безотчётное желание это искусство постичь. Она представляла, как входит в чайный домик, где её уже ждёт Тристан. Её разноцветное кимоно одновременно сковывает движения и придаёт им необычайное достоинство. Она садится перед ним и начинает чайную церемонию. Для неё несложно поддержать разговор и об истории Франции, о последнем романе известного писателя или об искусстве икебаны. Тристан с удовольствием пьёт чай, не отрываясь смотрит на неё, а её глаза светятся любовью.

Однажды, когда они гуляли по городу, Ника остановилась у витрины магазина, где продавали парики из чёрного нейлона, с позолоченными гребнями, деревянные сандалии – гэта и кимоно, – которые так манили её. На всём были ценники. Поначалу она не поверила своим глазам, когда увидела, что только кимоно стоит пятнадцать тысяч долларов, а ведь к этому ещё нужен пояс – оби, – достигающий в длину до четырёх метров! Это ещё несколько тысяч…

Она хотела сказать о своём удивлении отцу, который шёл со своим бизнес-партнёром следом за ней. Но в этот момент всё вокруг пришло в движение и улицу, да не только улицу, а, казалось, весь город огласил невероятный шум, мигание и гудки машин. Ника вцепилась в руку отца. Ей на долю секунды показалось, что под её ногами качнулась земля.

– Да, да, – улыбаясь, подтвердил японец, – это оно, землетрясение. Это совсем несильное, наверное, полтора балла. Поэтому у автомобилей сигнализация и среагировала. Видите, как плотно они у нас припаркованы. Вот и толкнули друг друга. Мы привыкли. Таких землетрясений у нас в год до 600 раз случается.

– Какой кошмар! И куда же вы бежите? Где прячетесь? – Девушка ожидала, что этот японец научит её главным навыкам в таких серьёзных ситуациях.

Ответ поразил не только её, но и Сергея.

– Японец никуда не бежит. Обычно мы приседаем и ждём судьбу…

– Как это? – настаивала Ника. – Надо же прятаться!

– Может быть, но только для того, чтобы ничего не упало сверху. А в квартире или доме лучше всего укрыться под столом или залезть под кровать… У нас было чудовищное землетрясение в 1923 году, когда Токио был полностью разрушен и бушевали пожары, которые сожгли все деревянные постройки. Но такие разрушительные катастрофы происходят раз в 75 лет.

– Но почему же вас не предупреждают заранее?

Японец слегка улыбнулся.

– Вот нас и предупредили. Раз в 75 лет.

Ника даже рукой взмахнула:

– Ну разве это предупреждение? Ведь уже прошло почти 70 лет! И что это значит? Значит, что страшное землетрясение может случиться в любой момент?

Судя по выражению лица японца, именно так и обстояло дело.

Знакомый отца прекрасно говорил на русском языке, и акцент чувствовался лишь в том, что он старался произнести чётко каждое слово, каждую букву, и Нике вдруг открылось, что у японцев другое понимание жизни и смерти, чем на континенте. Ведь их страна в любой момент может исчезнуть, ведь их земля в любой момент может быть поглощена океаном.