Читать книгу "Эликсир бессмертия"

Глава 28. Оживить президента

В середине июля, перед временем отпусков, Францев, как и планировал, завершил свою работу в Токио. Сорокаградусная жара сжигала и плавила город. Над зданиями и заливом нависла такая сизая дымка, что сквозь неё порой было трудно что-то рассмотреть. Воздух, разогретый движением миллионов автомобилей, снующих туда-сюда, не остывал даже ночью. И прохладная, омытая летними ливнями Москва с распустившимися липами показалась Сергею с дочерью благоуханным оазисом.

Сразу после возвращения из Токио Францев позвонил в приёмную МотоВАЗа и попросил передать Вересовскому, что находится в Москве. Ответный звонок последовал на следующий день.

– Вернулись, Сергей Николаевич? – раздался в трубке, как всегда, торопливый голос Вересовского. – Очень, очень кстати, вы мне как раз нужны. Сейчас машину за вами вышлю. Скажите, куда ехать. Дима, Дима, – услышал Францев в трубке отдалившийся голос Вересовского, – держи, держи, запиши!

Францев продиктовал адрес. Через час он уже сидел в знакомом кабинете.

– Значит, так. – Хозяин кабинета встал из-за стола и заходил по комнате. Зачем-то, подойдя к окну, отодвинул занавеску и на секунду замер, будто опасаясь, что за ними наблюдают. «Нет, это чисто рефлекторное», – отметил про себя Францев. Движение помогало Вересовскому думать. – Тут вот какое дело, – продолжил олигарх. – Стареет наш президент, стареет. А на него вся надежда – он рухнет, и мы с ним рухнем. И это будет настоящей катастрофой. Кто ж нам, кроме него, ещё такое позволит?! А скоро выборы. В общем, волшебный напиток нам нужен, живая вода, так сказать. – Он издал короткий смешок. – Окропили его живой водой, и ожил братец Иванушка.

Олигарх улыбнулся своему вольному изложению русской народной сказки.

– Вы о Богомольце слышали? – внезапно спросил он.

– Создатель знаменитой сыворотки, заживляющей раны? Академик? – ответил Францев.

– Именно. Личность когда-то очень известная. Так вот, у нас есть часть его архива. Он по заданию Сталина работал над, как бы это сказать, эликсиром бессмертия. Так я его называю – в шутку, конечно, но, как известно, в каждой шутке лишь доля шутки, а остальное всё правда… В общем, создавал он препарат, чтобы жизнь продлевать. В Киеве под это дело целый институт геронтологии построили. Сам Богомолец умер сравнительно рано. Но наработки остались. Говорят, он их от всех скрывал. Боялся, перехватят. Бумажки с его ранними экспериментами мы добыли, они у нас есть. Но надо найти главное досье.

– И где же его искать, если оно вообще есть? – поинтересовался Францев.

– Думаю, что-то есть, – отозвался олигарх. – Но знаю, не мы одни этим интересуемся. Они там, в Киеве, распродают всё, что можно: оружие, танки, ракетные установки и наверняка научные архивы. Богомольца, кстати, на Западе хорошо знают. За его работой там внимательно следили. Говорят, он так ничего и не создал, не успел. Но в этих бумагах может быть ключ к разгадке. Так что в Киев я хочу вас отправить, Сергей Николаевич. В Киев! Собирайтесь. Через два-три дня поедете. А пока изучите вопрос.

Тем временем Ника ходила по рыночным рядам. В Японии они отвыкли от русской еды – и очень соскучились по ней. Нике захотелось приготовить отцу что-то особенное. В окрестных магазинах всё было, как всегда, просроченное и сомнительное, и она поехала на Черёмушкинский рынок. Ника совершенно не разбиралась в мясе, но заставила себя зайти в мясной павильон, прошлась вдоль ряда жёлтых свиных голов и решительно покинула его, направившись к рыбному отделу. Вдруг её окликнул женский голос:

– Ника! Никуля!

Она обернулась и увидела, как навстречу ей спешила румяная блондинка. В этой полноватой женщине девушка с изумлением узнала Ксану. Бывшая любимая няня, не стесняясь посторонних, бросилась обнимать Нику так, что аж швы куртки затрещали:

– Вишенка ты моя! Сладкая моя, донечка!

Ника была очень рада этой встрече. В последние месяцы вся её прошлая жизнь спряталась в далёких закоулках её памяти. В сердце она хранила только воспоминания о своей погибшей приёмной матери, которую долго считала родной. Но встреча с тёплой, южной, телесной Ксаной была настоящим подарком. Бездетная няня всегда любила Нику как родную дочь. Она знала её судьбу, знала о детском доме, даже о загадочном родном отце знала. Но после того как Ксана несколько лет назад вышла замуж, они почти не виделись.

– Пойдем, выйдем отсюда, доню. – Слышно было, что Ксана так и не рассталась с мягким южным говором. – Не могу тебя отпустить, хоть шо-то мне о себе расскажешь.

Ксана крепко держала Нику за руку, словно боялась, что девушка исчезнет, и увлекала её подальше от прилавков, чтобы спокойно расспросить обо всём.

– Никуля, ты где, как? Я про маму знаю, даже говорить не буду – такое горе, такое горе… Я Наташке позвонила. Такая она гыдотина, эта Наташка, да и всегда такой была. Сказала, шо ты ушла куда-то, шоб я больше не звонила, и трубку бросила. Как же это? Куда? А институт как?

– Когда мама умерла, Наташа мне сказала, что от меня всегда скрывали правду, что я – из детского дома… И чтобы я убиралась из её квартиры. Вот я и ушла. А в институте академический взяла.

– Да ты шо? Выгнала из дома? Вот гадюка…

– Ксана, зато я отца своего нашла, – просияв, сообщила Ника.

– Какого отца? Как? Он же засекреченный весь был? Где? Пошла в органы?

– Сначала пошла, там обещали помочь, но не помогли. А потом нас судьба свела, представляешь?

Ксана недоверчиво посмотрела на Нику. Откуда же взялся отец, как она могла его найти?! Говорили же: не будет её никто искать, не осталось у неё никого.

– Ксан, да не смотри так. Папа это! Папа… Настоящий, родной. Он меня от смерти спас. Он даже вот про это знал, – она задрала штанину и показала шрам на щиколотке.

Ника рассказала, как поехала за границу, а там жизнь её столкнула с отцом – совершенно случайно. А узнал он её сам – по удивительному сходству с матерью и по шраму. И даже спас ей жизнь. Ксана слушала, кивала, охала, но во взгляде её по-прежнему читалось недоверие: ну разве так бывает?

– Он вот это мне отдал. – Ника показала ей бережно хранимую фотокарточку.

Ксана взглянула – и ахнула:

– Так это ж ты! – И запнулась, засомневавшись. Затем стала нетерпеливо рыться в сумке, достала очки и стала долго разглядывать фото снова. На чёрно-белой фотокарточке красивая молодая женщина со светлыми волосами смотрела в объектив и счастливо улыбалась. Удивительным и волнующим был взгляд её необыкновенных светлых глаз. На обратной стороне фото было написано: «Люблю тебя навсегда».

– Никушенька, это что ж, мамочка твоя? Настоящая?

– Да, мама… А я – вот здесь.

И Ника протянула своей бывшей няне другое фото. На нём Ксана увидела ту же молодую женщину, держащую за руку двухлетнюю малышку. Они были похожи как две капли воды: большая и маленькая.

Ксаной овладела буря чувств: здесь было и ликование, и нежность, и волнение… Она порывисто обняла Нику и долго не отпускала, прижимая к себе, тихо всхлипывая, а затем, отстранив, но продолжая держать руки на её плечах, горячо сказала:

– Це ж чудо Божье, Никуша, понимаешь! Тебе ж и батьку Бог послал! И на Небе у тебя две защитницы – две матери, которые тебя любили! Вот что, моя донечка, – продолжила она, немного успокоившись, – ты уж, пожалуйста, с отцом меня познакомь, я ж тебе не чужая. Да и на моего мужа посмотрите, – повеселев, добавила она. – Давай, приходите завтра.

И они договорились о встрече.

Глава 29. Целитель Сталина

Мужа Ксаны звали Вилли Генриховичем. Он и его брат, живущий в Киеве, были сыновьями крупного советского учёного – известного генетика, именем которого была названа улица в районе метро «Университет». У него была просторная квартира в том же районе. Именно в ней – как подлинный наследник советской эпохи – он и отпраздновал свою женитьбу в узком кругу коллег.

Был он старше Ксаны лет на десять. Небольшого роста, но при этом выглядел вполне моложаво.

– Со студентами не состаришься, – шутил он за щедро накрытым столом.

– Как же вы поженились? – спросила Ника.

Профессор остановил начавшую было отвечать Ксану: мол, сам расскажу.

– Видите ли, в определённом возрасте всё видишь сразу. Ну если без самообмана. Мне надо было завершить крупную исследовательскую работу, в которой даже ельциноиды заинтересованы, хоть крушат они советский учёный мир со всей большевистской одержимостью. Поэтому жена мне была нужна такая, чтобы к работе моей с уважением и пониманием относилась. А то ведь сейчас все норовят только в твой карман залезть. Так что мне Ксаночку Бог послал. – И он с любовью посмотрел на жену.

Ксана зарделась от смущения и радости.

– Окликнула она меня на выходе с Новодевичьего кладбища – я туда к отцу на могилу ходил, – продолжил профессор. – Сказала, что никогда там не была, а ищет могилу Хрущёва – посмотреть хочет. Разговорились мы с ней. Я её к монументу Хрущёва отвёл и говорю: ну хорошо мы с вами поговорили, но мне пора. Обедать надо ехать, а потом к студентам. «Обедать? – спросила Ксана. – Так обед я вам и тут предложу».

– И не успел я ничего ответить, – с явным удовольствием продолжал профессор, – как она свёрток из фольги развернула, а оттуда такой запах… И лежат две котлетки на золотистых греночках. Я чуть слюной не захлебнулся. А она протянула их мне, смеётся и говорит: «Да нет у вас сил отказываться, не ищите. Небось, домашнего-то давно не ели». А я и возразить ничего не могу. Беру котлетку как заворожённый, кусаю и понимаю, что такого кулинарного чуда давно уже не пробовал. Эллочка-то моя, жена покойная, почти не готовила – всё из кулинарии да из профессорской столовой еду приносила, наукой всё занималась. А здесь котлетка такая нежная да вкусная, что и котлетой грех назвать…

– Что же это за котлеты волшебные у вас? – улыбаясь, спросил Францев у Ксаны.

А та будто ждала этого вопроса:

– Да Никуша-то знает – я ей не раз готовила. Для фарша надо смешать три сорта мяса: свининку, говядинку и немножко курочки. А затем это всё не просто перемешать, а отбить надо. Добавьте мякушку белого хлеба, в молоке вымоченного, луковичку и сметанки ложечку. Поняли? – Она подняла пальчик, как восклицательный знак. – Сметанку надо вместо яйца! И опять отбить. И только тогда у вас получится сочный фарш. И при надкусывании котлетки вам в верхнее нёбо ударит фонтанчик сока.

Ника по-детски захлопала в ладоши.

– Она мне то же самое тогда сказала, – смеясь, добавил муж Ксаны. – И вот на этой фразе про фонтанчик я и принял решение жениться. Так что я – типичный пример человека, путь к сердцу которого лежал через желудок.

Кормила Ксана действительно вкусно. А её муж, даром что профессор, да ещё надеявшийся вскоре стать членкором, оказался совсем не дурак выпить.

– А что? Одно другому не противоречит, – сказал Францев, опрокидывая с ним уже третью рюмку водки. – А может, даже и обостряет мозговую деятельность.

Почему-то вдруг вспомнилась строчка из Высоцкого: «Истопник сказал: «Столичная» очень хороша от стронция!»

Францев улыбнулся и произнёс эту фразу вслух. Профессор весело ему подмигнул.

– И не только от стронция, – бодро заверил он. – Я вам как биолог скажу: вся мировая наука неустанно доказывает, что алкоголь вреден. И вся мировая наука не может объяснить, почему те, кто не берёт в рот ни капли, умирают много раньше, чем те, кто выпивает. Умеренно, но регулярно!

– Ну жизнь-то всё-таки водка не продлевает.

– Как знать, как знать… Если, например, живёшь в Индии, то продлевает. Я туда ездил недавно от университета. Для европейца правила выживания такие: утром натощак 50 граммов 40-градусного алкоголя. Джин, водка – всё что угодно. Ну, я пил виски, он как-то помягче. Дезинфекция для желудка! Иначе легко подцепить либо кишечную инфекцию, либо печёночную амёбу, что гораздо хуже. Затем: воду из-под крана ни в коем случае не пить, зубы ею не полоскать и даже в душе рот не открывать. Всё – только из запечатанной бутылки. Правило третье: ничего не пить со льдом, потому что там воду для льда берут из-под крана, а в ней та самая амёба и прячется. У нас один замминистра сока там выпил – на официальном приёме! – Профессор со значением поднял указательный палец. – Потом три дня с унитаза не вставал. И, наконец, правило «чистой руки»: левую всегда держишь в кармане, а правой всё трогаешь, деньги даёшь, здороваешься. Они там обожают руки совать, а на руках у них что? Амёба!

Францев расхохотался:

– Да у вас тут целая научная теория выстроена!

– И самое главное правило, – вдохновенно продолжал разошедшийся профессор, – чем больше выпьешь, тем здоровее будешь!

И, глядя на смеющегося Францева, добавил:

– Колонизаторы не дураки были. В Африке они джином от малярии спасались. И, выходит, жизнь себе продлевали.

– Всё, убедили. Ещё по одной? – предложил Сергей, вновь наполняя стопки. – Кстати, о продлении жизни, – уже более серьёзно продолжил он. – Я тут как-то в одной газете, швейцарской, по-моему, статью любопытную прочитал. Об академике Богомольце. Пишут, что он много над этим работал.

Профессор энергично закивал головой.

– Да, Богомолец – фигура легендарная. Он возглавлял в Киеве институт геронтологии. Работал под личным контролем Сталина. Тот ему и Сталинскую премию дал, и два ордена Ленина, и Героем Соцтруда сделал. Возлагал на него большие надежды.

– Возлагал? – спросил Францев. – Они что? Не оправдались?

– Ну как вам сказать? Богомолец для Сталина очень много сделал и многого добился. А вот прорыва в борьбе со старостью – нет! Говорят, Сталин был сильно раздосадован. Но, когда академик внезапно умер – в 46-м, по-моему, то с памятью его бороться не стал. Хоронили его со всеми почестями…

– И что стало с его трудами? Ведь, наверное, что-то осталось?

– Трудно сказать. Он часть своих исследований тайно вёл. Скрытный был человек. А может, боялся, что результаты украдут. Или донос напишут. Ведь потом – в 1950-м, при Лысенко, когда гонения на учёных пошли, Богомольца в чём только не обвиняли! И в насаждении идеализма, и в антинаучных теориях, и в борьбе с учением Павлова… И Сталин, кстати, не вмешался. Видать, зол на него был всё же. Тогда два его научных института закрыли. А восстановили только после смерти вождя. И что там за эти три года случилось в архивах, что осталось, что чекисты забрали, – одному Богу известно.

– А сейчас-то институт работает? – поинтересовался Францев.

– Да, работает. Я слышал, Кучма ему даже имя академика Богомольца хочет присвоить. А почему интересуетесь? – Профессор с хитрой улыбкой посмотрел на собеседника. – Лично интересуетесь или, извините, по заданию?

«Догадлив профессор!» – подумал Францев. Видно, Ксана рассказала ему историю семьи: и как Ника без отца осталась, и чем отец занимался. Но ничего: на ловца и зверь бежит.

– Скажу так: есть интерес к этому вопросу.

– Господи, – вскинулся Вилли Генрихович, – да неужто это у нас кому-то ещё нужно? Ведь уже больше половины всех НИИ позакрывали! А на их месте – казино, точки торговые да однорукие бандиты с пунктами обмена!

– Да нужно, нужно, – успокоил его Францев, про себя не без горечи подумав: «Эх, знал бы ты, кому нужно и зачем…»

– Так, слушайте, – обрадовано продолжил профессор. – У меня же в Киеве брат в Академии наук работает. Он иммунолог, но это не важно. Завлабораторией всё же. Отрасль и людей хорошо знает. Я вас на него выведу, может, он концы поможет отыскать. А то ведь хохлы распродадут всё, пропади они пропадом…

Последнее проклятие профессора явно относилось и к тем, кто пустил по миру отечественных учёных и уничтожал науку в России – не только на Украине.

Когда Францев распрощался с Ксаной и её мужем, у него уже был план действий.

Глава 30. Тень из прошлого

После неожиданной и странной гибели в Питере главы криминального клана Сосо Махарадзе его помощник Карен познал все муки ада. Империю Сосо разделили другие авторитеты, а Карен остался ни с чем: ни организации, ни бизнеса, ни денег. Хорошо хоть, самого вслед за боссом не пристрелили. И осталась у него единственная надежда – разыскать пропавшие якутские алмазы, отправленные когда-то с гонцом в Москву. След их потерялся: гонец с «бриллиантовой посылкой» был убит; тот, кто встречал гонца, умер под пытками, но ничего не сообщил. Короче, погибли все, кто имел отношение к этим камушкам. И как сквозь землю провалилась московская девица, которая предположительно их стырила. Куда же могла исчезнуть эта воровка? Ещё до гибели Сосо по её следу шли его люди, у них имелась её фотография, но они бесследно исчезли где-то под Кисловодском. Наёмный киллер с безупречной репутацией был убит в Брюсселе. И теперь единственный человек, который знал настоящую «цену вопроса», а также видел фотографию девицы, был он – Карен.

И вот судьба, казалось, решила повернуться к нему лицом. И случилось это неожиданно, когда уже совсем отчаявшийся Карен решил попросить о помощи своего давнего знакомого, который стал правой рукой самого Вересовского.

«Почему грузинам так везёт?» – ревниво думал Карен, подъезжая к особняку на Новокузнецкой. Он припарковал напротив свой видавший виды «Мерседес» – остатки былой роскоши – и подошёл к воротам особняка. Но был тут же остановлен охраной.

– Вы к кому, уважаемый? – обратился к нему охранник.

Карен неприязненно его осмотрел.

– Начальнику доложи, у меня встреча с ним. Я иду к Аркадию Маринашвили, – небрежно бросил он через губу, не останавливаясь.

Но ему резко преградили путь.

– Аркадий Мирабович ещё не подъехал. Вам придётся его подождать.

– Я пройду – и буду ждать в его приёмной, – настаивал Карен.

– У нас так не принято. Как ваша фамилия? Нам о вас никакой информации не поступало.

– Слушай, дорогой, а тебе всё докладывают? – раздражаясь, спросил Карен. – И где мне тогда ждать?

– Назовите фамилию, пожалуйста, и подождите здесь, – твёрдо ответил охранник и указал на несколько стульев в проходной. – Я свяжусь с приёмной.

Но Карен уже круто развернулся на высоких каблуках и направился к своему «Мерседесу». Машину он оставил на стратегической точке, откуда хорошо просматривался вход в солидный офис.

«Опускают, суки, – подумал раздражённо. – Подожду здесь, лучше перехвачу Аркашу, когда он приедет».

В этот момент тяжёлая дверь вестибюля МотоВАЗа открылась, запуская вовнутрь молодую блондинку. Карен замер на месте: в здание входила та, о которой он думал все последние месяцы! Она будто материализовалась из его мыслей. Карен даже предположить не мог, что, придя проситься на работу к Аркадию, он столкнётся с девицей, укравшей бриллианты! Но самое удивительное заключалось в том, что она беспрепятственно вошла в святая святых – особняк Вересовского!

Карен быстро вернулся к дверям и вежливо сказал охраннику:

– Я, пожалуй, всё же здесь подожду, – и присел на стул.

Из проходной он молча наблюдал, как молодая блондинка оглядела себя в зеркало, поправила волосы и прошла вглубь здания. Да, это была она! Карен досконально изучил её фотографию, она ему была знакома, как собственное отражение в зеркале. Когда девушка ушла, он подошёл к охраннику и уже совсем другим тоном спросил:

– Слушай, друг, не подскажешь – это кто? – и, чтобы любопытство не выглядело подозрительным, добавил: – Такая красавица.

Но дуболом-охранник продолжал гнуть свою линию:

– Мы справок по посетителям и сотрудникам не даём.

Внезапно в вестибюле что-то неуловимо изменилось. Охранники подтянулись и уставились на вход. И Карен увидел, как чинно и важно вплывает в здание маленькая толстая фигурка большого начальника, который когда-то был известен в Сухуми как мойщик автомобилей на автостанции, не брезговавший никакими поручениями.

– Бадри! – воскликнул Карен.

Рыжие брови вошедшего удивлённо вскинулись.

– Извините, Аркадий Мирабович, – поправился армянин.

Бадри сразу узнал Карена, но молча смотрел, не зная, принимать его или нет. Насколько он помнил, нежданный гость работал на Сосо Махарадзе. Но решения Бадри принимал быстро. И он решил выяснить, что всё же было причиной убийства Сосо и кто предположительно его убрал.

Кабинет финансового директора МотоВАЗа поражал роскошью. Пол украшал коричневый мрамор с золотой крошкой, на нём стояла мебель с золотой инкрустацией, с потолка свисала золотая люстра.

Увидев, как Карен с завистью и восхищением разглядывает его кабинет, Бадри удовлетворённо проговорил:

– Нравится? Ну ты знаешь – мы, грузины, любим золото.

И тут же задал прямой вопрос:

– Ладно, с чем пришёл?

Карен задумался: сразу проситься на работу? Или для начала просто поговорить?

– Вижу, ты в авторитете. – Он натужно усмехнулся. – Поднялся по жизни так, что не допрыгнешь.

– Поднялся, это точно, – прозвучал самодовольный ответ. – Но ты вроде тоже неплохо пригрелся рядом с Сосо, верно?

Карен развёл руками.

– Нет его больше! Завалили Сосо…

– Да в курсе я, в курсе… Кто, кстати, завалил – знаешь? А то разные слухи ходят…

– Знал бы – кишки бы выпустил и на шею намотал! Знаю только: киллер был профессионал, работал наверняка… Концов не сыскать, может, его самого уже на куски разрезали и в чемодане где-то утопили.

Наконец Бадри предложил присесть. Из шкафчика, отделанного, естественно, золотом, он достал бутылку дорогого коньяка и два бокала.

– Армянский коньяк, – сказал, разливая. – Специально для тебя берёг!

«Ага! – подумал Карен. – Прямо для меня! Да ты меня сто лет не видел и не видел бы ещё столько же!» Но вслух поблагодарил: мол, спасибо, ценю такое внимание со стороны такого человека.

Бадри растянул лицо в резиновой улыбке.

– Да уж, мы с тобой знакомые со стажем, это точно… Ну так что? Что ты мне хочешь сказать? А, кстати, от Сосо тебе что-то осталось? Наследство какое?

Карен в очередной раз развёл руки.

– Какое там наследство! Раздербанили его, прямо глотки друг другу грызли! Так что в итоге я… – он не сказал «остался нищим», но весь его вид говорил именно об этом: он гол как сокол. И Бадри, надо признать, быстро это вычислил. Но, с другой стороны, у Карена были и мозги, и опыт, иначе Сосо не стал бы держать его рядом с собой.

– Понял, понял. Что ж, если так… Подумать насчёт твоего трудоустройства? За этим пришёл?

– Если к себе возьмёшь, Аркадий… Не забуду никогда, клянусь.

– Пока ничего не обещаю. – Бадри важно откинулся в кресле. – Но моя рекомендация, думаю, сыграет роль. Ну всё – иди.

Тот с благодарностью пожал небрежно протянутую ладонь, успев заметить массивное золотое кольцо на среднем пальце.

«Грузины и впрямь любят золото…» Про девушку, вошедшую в особняк, он, конечно, спрашивать не стал. Здесь надо было действовать очень аккуратно. Лишь бы его взяли сюда на работу, а тогда он рано или поздно всё о ней узнает. И тогда уж точно не выпустит из поля зрения. Даст бог, ему назначат неплохую зарплату – в империи Вересовского платили по высокому разряду. Но в сравнении с миллионами баксов, которые стояли на кону, любая зарплата представлялась лишь мелким пособием.