Текст книги "Суринам"
![](/books_files/covers/thumbs_240/surinam-162904.jpg)
Автор книги: Олег Радзинский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Нью-Йорк 6
Индонезия – странное место. Разбросанная на семнадцати тысячах пятистах восьми островах, страна лежит на стыке трех колоссальных тектонических плит – Тихоокеанской, Евразийской и Индо-Австралийской. Плиты смещаются, вызывая частые подводные землетрясения и поднимая цунами. Жить там тревожно и зыбко.
Эта раздробленность существования усугубляется тем, что в Индонезии живут более трехсот национальных групп, говорящих на семистах сорока двух языках и диалектах. И в этой самой стране, где все отличаются ото всех, где природа так же разорвана на мелкие куски неверной суши, как разрознены и населяющие ее люди, родилось самое единое и стройное духовное учение в мире – субуд.
Субуд, объяснял Илье Роланд, сводится к следующему: каждый может вступить в контакт с Высшей Силой напрямую, без посредников. В каждом спрятана исконная суть, которую можно разбудить через процедуру, называемую “латихан”.
Процедура эта невообразимо проста: люди, мужчины и женщины раздельно, в разных помещениях, встают в круг, и один из них говорит:
– Начнем.
И все. Дальше приходит откровение, если ты к нему готов. Или нет, если твое время не сейчас. Никакой подготовки, никакой духовной работы, никакой организации. Сила сама выбирает тех, с кем хочет вступить в контакт. И являет себя этим выбранным.
Они сидели на татами в гимнастическом зале над Harry’s Coffee Shop. На скудно выкрашенных стенах висели расписания занятий дзюдо и плакаты с людьми в различного типа кимоно.
Говорил Роланд, Илья задавал вопросы; остальные двое слушали молча, как бы сторонясь беседы. Один из них, Саймон, носил носки разного цвета.
– Это не религия, – объяснял Роланд. – Никаких предписаний. Никаких запретов, кроме тех, что определил себе сам. Человек может исповедовать любую религию и делать латихан. Саймон, например, иудей, Джефф – протестант, а я гностик. В субуде нет догматов веры, нет даже центральной фигуры – бога. Субуд – просто убеждение, что в каждом есть частица Силы, и, если он обратится к Силе, Она ответит и поможет.
– Но что-то все-таки нужно сделать, чтобы Сила выбрала тебя? – спросил Илья. – Если Сила являет себя избранным, значит, что-то делает их избранными.
– Мы не можем знать, почему Сила выбирает тех или других, – сказал Роланд. – Не заботьтесь об этом. Если начнете думать, придумаете миллион теорий, и каждая будет неправильной. Все религии построены на таких неправильных теориях о Силе. О том, как Она создала мир, о предназначении человека, о том, чего Сила хочет от нас. В субуде нет ни космогонии, ни теологии, ни морали. Только вера, что Сила доступна для контакта, и Она сама скажет, что и как делать. Все остальное придумано людьми.
Зал постепенно наполнялся мужчинами; они снимали обувь у входа, проходили к узким длинным лавкам, стоявшим вдоль одной из стен, и молча садились, не здороваясь с другими. Многие снимали ремни и часы и клали под лавки. Некоторые сворачивали ремни и засовывали в обувь у входа. Концы ремней торчали из пустых ботинок – как гюрза перед броском.
Между пришедшими было мало сходства: разных рас, возрастов, религий. Их объединяли молчание и чувство цели. В зале сгущалось предчувствие, как перед сексом с женщиной, с которой спишь впервые: знаешь, что произойдет, но как это будет, как начать, кто первый дотронется, что она любит – все это пока тайна, которую предстоит раскрыть.
Мужчины сидели вдоль стен без ремней и часов и ждали тайны.
Окна были плотно закрыты. Кто-то зажег свет, и в высокой пустоте зала повис желтоватый туман. Вокруг ламп на потолке расцвела резная паутина из расплывчатых теней. Худой хасид, что пришел последним, аккуратно сложил черный пиджак и положил на лавку. На нем была белая нечистая рубашка с торчащими из-под нее кистями талескотна. В каждой кисти было по одной синей нити.
– А как же Антон? – спросил Илья. – Он так ждал этой встречи. Надо позвать его тоже.
– Он не важен. – Роланд поднялся с татами. – Его не было, когда я за вами пришел, стало быть, он не важен. Сила не хочет его испытать. По крайней мере, в этот раз.
– Неудобно как-то. – Илья старался оттянуть начало латихана. – Он, собственно, все это начал, искал…
– Он был нужен, чтобы привести вас, – решил Роланд. – Он просто инструмент, который Сила использовала, чтобы привести сюда вас.
Роланд отошел к мужчинам, сидевшим на лавках, и стал что-то говорить. Разговор шел об Илье: они разглядывали его, не прячась. Высокий азиат кивнул Илье в знак приветствия. Илья кивнул в ответ. Азиат неожиданно засмеялся и отвернулся.
Илье стало жутковато. Ему хотелось уйти.
– Страшно, конечно, – вдруг сказал Джефф. Илья увидел, что он уже не сидит, а лежит на полу с закрытыми глазами. – Страшно, а вдруг ты не избранный? Пока не попробовал, есть надежда незнания. Незнание, собственно, и есть надежда. – Он открыл глаза и уставился в высокий потолок зала. Потом сел и потянулся: – Пора.
Илья заметил, что в центре татами все уже встали в круг. Роланд стоял вместе со всеми, но как бы отдельно. Он позвал Илью глазами. Илья поднялся и занял место в кругу. Было очень тихо.
– Начнем, – сказал Роланд.
Началось сразу. Илья на секунду перестал видеть зал, все куда-то пропало, а потом появилось вновь, но уже другое и по-другому. Люди теперь не стояли в кругу, а рассеялись по залу. Худой хасид танцевал в углу сам с собой.
Вдруг Илье стало жарко. Он понял, какая он сволочь и сколько он сделал плохого. Он обижал людей. Он лгал. Он был высокомерен. Он никого не любил, кроме себя.
Эти мысли возникали в мозгу сами; нет, кто-то их туда впечатывал.
Кто-то с ним говорил. Кто-то светлый, добрый, кто был готов простить.
Илья заплакал.
Он почувствовал, что уже не стоит на месте. Он двигался, как-то рвано скользил по залу, будто на коньках. Вокруг были другие люди; он знал, что они здесь, но не мог их видеть. Зато он увидел себя, сверху: он сидел на полу, уткнув лицо в колени, и просил его простить. Илье было стыдно и светло. Его простили.
Вдруг он осознал, что стоит и пытается залезть на стену; это было очень важно, самое важное из всего, что с ним когда-то случалось. Он поднимал ноги, сгибал их в коленях и пробовал взобраться на совершенно гладкую стену, схватиться руками за пустоту и подтянуться. Стена не поддавалась, но и не отталкивала. Стена сказала Илье, что он должен, обязан продолжать пытаться, но помощи не будет.
Он видел стену необыкновенно ясно: каждую выбоину, каждую неровность краски. Видел всю сразу и каждую малую деталь.
Потом все окончилось. Вокруг были люди, в разных позах, кто-то продолжал двигаться, кто-то замер, кто-то лежал на полу. Предметы стали резко различимы, и Илья понял, что вернулся в жизнь. Внутри него разлилась пустота.
Он позвал Силу несколько раз, но ответом была пустота.
Илья сел на пол. Он хотел пить.
Все оделись и как-то быстро ушли, не прощаясь друг с другом и не разговаривая.
Илья сидел на полу и ждал объяснений. Никто не обращал на него внимания.
Он увидел, что Роланд идет к выходу. Илья встал и поспешил за ним, но не успел: Роланд ушел.
На улице было темно, фонари горели расплывчатыми кругами. Илья заметил Джеффа; тот шел к метро. Он догнал его и пошел рядом. Джефф остановился.
– Понял? – спросил Джефф. – Ты понял?
– Нет, – сказал Илья. – Я не понял. Со мной никогда такого не было.
– Это Сила, – объяснил Джефф. – Она говорила с тобой. Тебе много чего предстоит. Много чего. Целая уйма всего.
– Чего? – спросил Илья.
Он хотел объяснений. Он хотел, чтобы Джефф расспрашивал его о том, что случилось.
– Много всего, – повторил Джефф. – Ты многое должен будешь сделать. Тебе еще скажут.
– А если я не хочу? – спросил Илья.
– Понятно, не хочешь. – Джефф поморщился. – Только кого это ебет?
Парамарибо 1
Мир как неясность, как неизвестность, что каждый миг требует себя разгадать, – ощущение это, раз придя, осталось с Ильей навсегда. Впервые оно появилось не в тюрьме, где все было твердо и осязаемо, а в ссылке, в Сибири. Здесь мир рождался каждое утро заново, и жизнь, зыбкая от его незнания о ней, жизнь, известная до того лишь по книгам, стала явью, и ветер жил за окном, неслышный сквозь снег.
Все годы ссылки он не был ни в чем до конца уверен; старая, знакомая бытность закончилась однажды и насовсем, а в новой, нынешней, мир выявлялся каждое утро из белого сумрака, не враз, а по частям: крыша, окно, край поленницы – все порознь, несвязное друг с другом, будто за ночь мир разбрелся и пытается сойтись вместе вновь. Сойдется ли, будет ли все, как прошлый день, – того Илья не знал никогда. Так и жизнь его тогда разбрелась по частям и пыталась неуклюже срастись в одно целое на той странной промерзшей земле, что тянулась неведомо куда, должно быть, до речки.
Эта смутность сохранилась, не ушла и теперь, после стольких лет. Он просыпался с ней каждое утро и лежал, привыкая жить заново.
Глубже в день пелена таяла от предметности дел, мир становился знакомее, явнее и ожидаемее. Вот и сейчас, в это воскресное утро в Нью-Йорке, Илья был почти уверен в прочности и быта и бытия.
Он решил не рассказывать Антону, что случилось. Он просто не мог. Илья думал, что если Роланд говорит правду, Сила найдет Антона сама. А если Роланд врет, то и рассказывать нечего. Илья решил вообще никому об этом не говорить. Даже Адри.
Во вторник вечером – марево дождя блестело в фонарном свете и делало Нью-Йорк похожим на фотографию со смазанным фокусом – Адри сообщила, что улетает в Суринам на День благодарения. Рутгелты собирались на праздники в родовом доме в Парамарибо: мистер и миссис Рутгелт прилетали из Амстердама, старшая сестра Кэролайн с английским мужем – из Лондона и младший брат Руди – из Палм Бич.
– Ты тоже приглашен, – неожиданно сказала Адри. – Если хочешь. Учти, мы не сможем открыто спать вместе. Мама сказала, что папу это может расстроить. Но я буду приходить к тебе ночью, тайком.
Она делала вид, что не ждет ответа. Илья и не отвечал. Он уже решил, что поедет. Он хотел наконец встретить ее семью.
В Парамарибо начальник аэропорта ждал их у трапа. Рядом стояла женщина, которая никак не могла быть матерью Адри: она выглядела максимум лет на десять старше. Она, собственно, и была Адри, только старше, хотя – если приглядеться – они были совершенно непохожи. Их сходство проявлялось не столько в чертах лица, сколько в общем впечатлении.
Миссис Рутгелт двигалась с такой же, как и Адри, грацией колеблющейся на ветру тростинки, что вдруг обрела возможность ходить. У нее были Адрины миндалевидные глаза с разрезом, как у рыси (наследство прабабушки-китаянки), такие же высокая грудь и тонкая талия, чуть более светлая кожа и та же способность выглядеть приветливой, не улыбаясь. Миссис Рутгелт была чуть ниже дочери, но не менее длиннонога. Одета она, в отличие от Адри, была тщательно и дорого. Она чем-то напоминала Илье женщину из Нью-Джерси, с которой он больше не виделся и которую вспоминал все реже и реже.
Адри вышла из самолета босиком, в джинсах и короткой – по ребра – майке на голое тело. Она поцеловала мать и затем, не оборачиваясь к Илье, взяла его за руку:
– Вот он, мой русский еврей. С голубыми глазами. – Она повернулась к Илье. – Ты же знаешь, я с тобой только потому, что ты еврей. Семя Авраама, избранный народ. Веди себя хорошо, не как всегда; мама будет тебя оценивать. Как только ты пойдешь спать, она бросится обсуждать тебя с папой и Кэролайн.
– Адри! – Миссис Рутгелт мягко улыбнулась Илье. – Как вы выносите ее болтовню?!
Для Ильи Парамарибо был первыми нетуристическими тропиками; до этого он видел только Сан-Мартин и Вьекес-Айланд, два карибских курорта, куда ездил с женщиной из Нью-Джерси.
Здесь тропики выглядели резче, некрасивее и менее походили на рекламные фотографии в окнах турагентств. По пыльным улицам ездили старые машины вперемежку с телегами, запряженными безразличными осликами и безнадежно худыми лошадьми. Люди двигались не торопясь и были воплощением всех оттенков черного, красного и коричневого. Белых Илья не видел ни одного.
“Ренджровер”, который шофер миссис Рутгелт вел, не обращая внимания на остальное движение, был странно уместен на этих улицах. Быть может, решил Илья, так кажется, когда сидишь внутри. Или это семейная способность Рутгелтов делать привычные для них богатство и комфорт естественными в любой обстановке.
В машине было прохладно, кондиционер на максимуме; Адри что-то рассказывала матери по-голландски, миссис Рутгелт улыбалась в ответ краями губ, и Леонард Коэн пел о том, что знает каждый. На Илью никто не обращал внимания, и он был за это признателен.
Через час они въехали на засаженную магнолиями, пальмами и олеандрами улицу и остановились у огромных темно-серых ворот из кованого железа. С обеих сторон тянулся шестиметровый забор. Ворота открылись, и их встретили два вооруженных охранника в камуфляжной форме с карабинами в руках. Рядом сидел коричневый доберман.
Машина проехала по длинной гравиевой дороге сквозь сад (в нем пряталось множество небольших построек) и остановилась на большом кругу с фонтаном посредине. Отсюда был виден дом.
Дом казался бесконечным; он шел полукругом, в испанском стиле: с резными башнями по бокам и верандами, опоясывающими дом на трех этажах. Веранды были увиты бугенвиллеей, и из центра каждого лилового цветка выглядывал желтый глазок-звездочка. Вдоль дома тянулась высокая каменная изгородь с полукруглыми арочными окнами, в которые были вставлены железные кованые решетки. Сквозь решетки было видно внутренний двор и длинную мраморную лестницу, ведущую в дом. Чтобы попасть во двор, нужно было пройти под аркой, отделанной серым неровным камнем. Рядом с аркой висел большой колокол.
У дома было имя – Хасьенда Тимасу. Что это значило, Илья так и не выяснил.
Их встречали. У фонтана стояли двое скудно одетых среднего возраста мужчин и пожилая женщина. Женщина была тоже черная, но в отличие от мужчин с азиатскими чертами лица. В руках она держала зонтик от солнца.
Адри обняла женщину, и они застыли, а потом начали целовать друг друга в щеки и протяжно говорить на непонятном языке.
Мужчины сказали Илье что-то дружелюбное и стали доставать из машины багаж. Шофер в выгрузке багажа не участвовал. Илья хотел взять свою сумку, но его вежливо отстранили, объяснив что-то, чего он не понял.
Миссис Рутгелт дала мужчинам какие-то указания и повернулась к Илье:
– Это Ома, моя тетя, сестра Адриной бабушки, моей мамы. Она всегда жила с нами. Адри – ее любимица. Пойдемте в дом, а то сгорите на солнце. Адри сейчас придет.
Они прошли через арку с кованой дверью-решеткой (Илье очень хотелось позвонить в колокол, но он не решился) и оказались во внутреннем дворе, с бесконечными клумбами цветов всех оттенков и огромными неизвестными Илье деревьями, кроны которых полностью затеняли двор. Сквозь них осколками синего редело небо. Рядом с одним из деревьев спал гигантский попугай с кольцом на ноге. От кольца тянулась толстая цепь, прибитая к дереву большим гвоздем.
В доме было прохладно и стоял полумрак. Свет струился внутрь сквозь прорези ставен. Адри куда-то исчезла, и миссис Рутгелт повела Илью через комнаты, заставленные темной деревянной мебелью. Он тут же запутался в казавшихся ненужными коридорах и старался держаться к ней поближе.
В одной из комнат стояло пианино с резной крышкой и четыре кресла с высокими спинками на очень низких ножках. Больше в ней ничего не было.
В последней комнате было светло и только три стены, а вместо четвертой – открытый проход на веранду. Здесь под навесом на плетеных диванах и креслах с подушками сидели Рутгелты и, зажимая звуки, говорили по-голландски. В углу висел огромный гамак, прикрепленный толстыми канатами к кольцам под навесом.
В гамаке лежала Адри в обнимку с самой красивой женщиной в мире. Илья увидел женщину и остановился: он не мог поверить, что такая красота действительно существует.
Адри рассмеялась, а потом сказала:
– Не смущайся, она так действует на всех мужчин. Я уже давно не ревную. Это Кэролайн, а там папа и Руди. Очнись, она никуда не убежит, еще насмотришься.
Оба, мистер Рутгелт и Руди, были на голову выше Ильи и с их по-семитски тонкими лицами выглядели как эфиопы. Руди был более светлокожим и чаще улыбался. Мистер Рутгелт пожал Илье руку и попросил называть его Эдгар, но Илья сразу понял, что к нему можно обращаться только “мистер Рутгелт”. Он был одет в белые полотняные брюки и белую рубашку навыпуск. Как и все, кроме Ильи, он был босиком.
Разговор перешел на английский, на котором все Рутгелты, за исключением Руди и Адри, говорили с подчеркнуто британским акцентом. Руди и Адри говорили как американцы – как белые американцы. Мистер Рутгелт иногда вставлял голландские слова, но тут же извинялся и переводил сам себя.
Адри выбралась из гамака и залезла в одно кресло с Омой. Она положила ей голову на грудь, и Ома стала что-то тихо напевать не по-голландски (позже Илья выяснил, что это срэнан-тонго, местный креольский диалект, образованный из африканских, голландских и индейских слов).
Кэролайн почему-то извинялась перед Ильей, что ее муж Гилберт не смог прилететь в этот раз. Илья старался не смотреть на ее ноги в узкой короткой юбке. Он старался смотреть на цветочные горшки, расставленные вдоль балюстрады, но не знал, насколько это у него получалось.
На веранду вышел огромный тигровый мастиф и недоверчиво обнюхал Илью. Потом мастиф подошел к креслу, в котором сидели Ома и Адри, и, тяжело вздохнув, лег и тут же заснул. Ома поставила на него ноги.
Беседа шла ни о чем: как прошел полет, что Илья знает о Суринаме, что хочет посмотреть, где еще был в Южной Америке. Илья, однако, понимал, что все, кроме Омы, его внимательно оценивают. Вопросы скоро иссякли, и жизнь веранды постепенно соскользнула в ритм предвечерних тропиков – с покачиванием гамака, цоканьем кубиков льда в длинных стаканах и шелестом босых ступней по каменному полу.
В саду мягко кричали птицы и, казалось, времени нет и не нужно. Затем сумерки вдруг вылезли из-под верхушек деревьев и заполнили мир вокруг лиловой пеленой. Сам собой включился свет, и появились ночные бабочки. Миссис Рутгелт ушла в дом, и скоро высоко под навесом веранды зазвонил колокольчик: ужин.
Парамарибо 2
Завтрак в доме Рутгелтов был большой, медленной и долгой едой, потому что Рутгелты никогда не обедали и вообще не ели днем. Завтракали на веранде, но не на той, где Илья познакомился с семьей; та веранда использовалась для разговоров вне еды, семейного времени вместе, легких аперитивов перед ужином и называлась “Семейная”. Завтракали и ужинали на нижней, примыкавшей к кухне веранде с огромным столом на двадцать человек. Эта веранда так и называлась – “Кухонная”. Она была отгорожена от сада каменной балюстрадой, по поверхности которой тянулись встроенные лотки с цветами. В двух дальних от стола углах веранды стояли низкие плетеные столики с креслами, туда мистер Рутгелт и Ома уходили курить после еды. С навеса над верандой свешивались длинные узкие ленты, на них жужжали приклеившиеся мухи. Перед ужином ленты убирали и вешали свежие.
В доме было еще две веранды: Верхняя – на третьем этаже, куда выходили семейные спальни, и веранда с шестью креслами на крыше. Что делали там, оставалось загадкой; впрочем, Илья никогда на ней не бывал.
Веранды носили голландские названия – Het Terras van de Familie, het Terras van de Keuken, Hoger Terras и het Terras van het Dak, которые Адри перевела для Ильи: Family Terrace, Kitchen Terrace, Upper Terrace, Roof Terrace. Английские названия были короче и радовали понятностью, хотя Илье нравились голландские Keuken и Hoger: в них чувствовались определенность и предназначение.
За завтраком говорили о планах на день и обсуждали отсутствие за столом (и вообще в доме) Руди; это обсуждалось по-голландски, но Адри перевела Илье все замечания мамы и Кэролайн по этому поводу. Мистер Рутгелт не участвовал в обсуждении и расспрашивал Илью о шансах республиканцев на предстоящих выборах в США. Он был удивлен, что Илья не собирается голосовать.
В конце концов все согласились, что самое лучшее – взять катер и подняться по реке к водопаду, где находился песчаный пляж. Появившийся в конце завтрака Руди предложил поехать на Уайт Бич в Домбург, но был высмеян сестрами за свое “американское” пристрастие к комфорту.
Илье объяснили, что Уайт Бич – это искусственный пляж с сетками от пираний, а его отвезут на настоящий дикий пляж у водопада.
– Ведь это то, что Илья хочет, не так ли? – утверждала Кэролайн.
Илья в принципе не возражал против комфорта и защиты от пираний, но, посмотрев в бархатные ночные глаза Кэролайн, решил согласиться. Рядом с ней хотелось быть героем. Рядом с ней вообще хотелось быть.
Мистер Рутгелт остался дома, пожелав всем хорошей поездки. Он стоял на крыльце и смотрел, как они садятся в машины. Мастиф сидел рядом и спал.
Река начиналась недалеко от дома Рутгелтов, но до пристани, где находился катер, нужно было ехать более получаса. Катер был большой, метров пятнадцать, и Руди уверенно вел его по широкой коричневой реке. Река называлась Суринам.
Они быстро проплыли через город, и по берегам потянулись джунгли с лачугами и мостками для лодок. Черно-синие дети плескались в воде, женщины в длинных юбках и платках, закрученных на голове как тюрбаны, занимались домашней работой. Вокруг женщин ходили худые курицы, недовольно клокоча в вязкий тропический воздух.
Становилось жарко; женщины на катере пересели под навес. Ома открыла зонтик, и сестры пытались ее убедить, что зонтик под навесом не нужен. Ома не слушала и крепко держалась за зонтик обеими руками. Руди снял майку и обвязал ею голову; он был сложен так, что каждый мускул можно было видеть отдельно. Он ни с кем не разговаривал, но часто улыбался, единственный в семье. Казалось, Руди не очень знает, о чем нужно говорить с Ильей и нужно ли.
На корме, отдельно ото всех, безразличные к солнцу, курили оба водителя, привезшие их на пристань. Один из водителей сидел на корточках, и Илья не понимал, как у него не затекают ноги. Изредка водители плевали в воду за бортом, стараясь попасть в белую пену, бежавшую за катером.
Скоро берега стали необитаемыми, и казалось, никакого города никогда не было и быть не могло. Джунгли густились по берегам реки, не позволяя взгляду проникнуть внутрь, храня свою жизнь от посторонних. Не было видно животных и вообще никаких следов жизни. Только птицы кружились над головой, встревоженные клекотом мотора, и пытались криками прогнать катер из своего пространства. Несколько раз они проплывали мимо убогих рыбацких лодок, и Руди сворачивал в сторону, чтобы не задеть сети.
Неожиданно река широко изогнулась, и Илья услышал гул падающей воды раньше, чем увидел водопад. Шум приближался, нарастал, словно бежал навстречу. Катер обогнул большой желтый буй посреди реки и повернул к песчаному берегу напротив водопада. Руди остановил мотор и бросил якорь.
Их протащило метров шесть назад по течению, потом катер мягко дернулся и остановился. Один из водителей спрыгнул в воду, не снимая темных брюк, а другой начал подавать ему свернутые в рулон брезент и длинные колья. Затем он тоже прыгнул в воду, и они быстро установили на пляже большой тент и вернулись за складными креслами и пластиковыми ящиками со льдом, в которых хранились напитки и еда.
Потом водители перенесли Ому и усадили в одно из кресел под тентом. Пока ее несли, Ома продолжала держать в руках зонтик. Когда все Рутгелты и Илья расселись под навесом, водители ушли к дальнему концу пляжа, где росли деревья, не дававшие тени. Здесь они легли на песок и мгновенно заснули.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?