Текст книги "Суринам"

Коппенаме Ривер 1

Суринам – речная страна. Дороги кончаются у Брокопондо, в ста тридцати километрах к югу от столицы. Дальше – только джунгли, и ничего больше; только джунгли, объединенные в провинцию Сипалвини. Добраться с одного места до другого можно лишь реками, и то не всюду: вода течет с гор, и каменные пороги пытаются остановить ее нагромождением глыб и застрявших в них колоссальных стволов деревьев. Вся жизнь юга течет по речным водам: на север, на север, на север.

Река, на которой они проснулись в то утро, называлась Коппенаме Ривер. Она текла сверху, с горного массива Вилхемина, становясь все шире и спокойнее. Коппенаме Ривер была, собственно, соединением трех рек: Левой Коппенаме, Правой Коппенаме и Средней Коппенаме. Они объединялись в единую воду чуть выше водопада Тонкенс, стремясь на север, чтобы влиться в илистое прибрежье Атлантики.

Илья проснулся от ощущения, будто в привычный утренний шум джунглей – крики птиц, визг обезьян и беззвучие реки – вклинился странный, чужой рокот. Он лежал с закрытыми глазами, слушая далекое стрекотание, что становилось все ближе, ближе. Он лежал с закрытыми глазами и знал: к ним шла лодка.

Они свернули гамаки, и Илья пошел умыться к реке. Вода, красная, мутная, была чуть прозрачнее у берега. Маленькие рыбы бросились врассыпную, когда он вошел в реку, но затем вернулись и начали кружить у его ног. Кассовский умываться не стал.

Их забирал молодой индеец. Он все время улыбался. Илья присмотрелся и понял, что впечатление это возникает от того, что его нижняя челюсть выдвинута много дальше верхней. Можно было видеть его желтые нижние зубы.

Он постоянно жевал верхнюю губу. Он выглядел как дебил.

Индеец поздоровался с Ильей первым, пожав ему руку, и затем начал что-то объяснять Кассовскому на странно звучащем посреди джунглей голландском, показывая на синюю гору вниз по течению. Кассовский выслушал, ничего не сказал и пошел к лодке. Илья взял свой гамак и отправился за ним.

Индеец развернул лодку, и они поплыли меж гор, что сдавливали реку с обеих сторон. Вчера Илья их не заметил: когда они прилетели, уже темнело и горы сливались с вечерним воздухом и полутьмой джунглей вокруг. Сейчас же, в тонком утреннем свете, где еще не было теней, горы виделись во всей резкости их рельефа – как на картинках из детской книжки. Илье казалось, что они могут упасть в реку.

Они плыли к синей горе.

Воздух вокруг тоже был синий – утренний воздух воды. Солнце лишь начало свой путь по синему небу, и синяя темь джунглей густилась вдоль речных берегов. Они плыли по странному синему миру, и лишь вода, что скользила вдоль бортов лодки, была мутно-красной. Солнце – пока бледно-оранжевый диск – поднялось выше, и прозрачный свет утра наполнился его жаром. Словно солнце впитывало в себя красный цвет реки и становилось все ярче и яростнее. Илья начал жалеть, что на лодке нет тента.

Они плыли молча – Илья на носу, Кассовский на корме рядом с индейцем. Илья не хотел больше допытываться, куда и зачем они плывут. Им владело ощущение сложившейся судьбы, где он часть, а не чужое, как было раньше – всегда, много лет после детства. Он чувствовал себя частью красной реки, темных джунглей, ломкого утреннего света, и большие, не виданные ранее птицы кружились над быстрой водой. Он понимал движение воды, и сам был водой, и знал, что далеко в джунглях уже проснулись ягуары и начали медленный путь к реке.

Птицы в небе гортанно кричали, объявляя наступление нового мира. Джунгли неожиданно посветлели: в них проникло солнце. Воздух стал ощутимо плотнее от красного света, и мелкая мошкара роилась у тесно поросших берегов. День окончательно утвердился на этой земле, и их лодку несло вниз по течению – вслед за солнцем.

Илья первым увидел дым. По крайней мере, если его спутники и заметили дым раньше, то ничего не сказали. Они уже плыли несколько часов, и синяя гора впереди становилась все больше, виднее в деталях, но никак не ближе. Дым поднимался с левого берега, над неровной кромкой высоких джунглей, и было трудно поверить, что там люди. Индеец что-то сказал Кассовскому, тот кивнул, и Илья почувствовал, как лодка изменила курс.

Теперь они держались слева от середины реки.

Скоро Илья мог разглядеть поселок и людей у воды. Индеец повернул лодку к берегу, и они пошли поперек течения. Их болтало так сильно, что Илье приходилось держаться за борт.

На берегу их ждали индейцы, чьи красные лица блестели в дыму большого костра. Вокруг бегали собаки и коренастые голые дети. Когда лодка подошла ближе к берегу, Илья заметил, что все стоявшие у костра были мужчины. Женщины остались у маленьких домов на сваях, где они делали что-то нужное, изредка поглядывая на реку.

Солнце высоко встало в небе, и воздух начал подергиваться мутной пленкой от его жара.

На песке дном вверх лежали пироги из коры больших деревьев. Сзади пироги были открыты, словно взяли кусок коры и сложили его в длину, как бумажный самолетик, только без крыльев. Илья понял, что, если вода зальется в пирогу сзади, она тут же должна вылиться обратно, потому что там осадка ниже: ведь на корме стоит рулевой с шестом. Он никогда раньше не видел такие лодки вблизи.

На одной из пирог верхом сидела девочка лет тринадцати. На ней было короткое белое платье на пуговицах спереди, как халат. Илья мог видеть, что под платьем ничего нет. Когда их глаза встретились, она улыбнулась. Девочка сказала что-то протяжное и показала на один из домов на сваях. Там толпились люди. Кассовского не было видно. Илья пошел к дому.

Индейцы расступились, пропуская Илью.

Кассовский сидел на круглом обрубке дерева у крыльца. Перед ним на земле лежал маленький мальчик. Кассовский держал мальчика за руку, считая пульс. Илья протиснулся ближе, и ему стало слышно, как мальчик тонко хрипит, и дыхание вырывалось из его губ капельками желтой жидкости, оседая вокруг рта грязной пеной. Кассовский поднял голову и посмотрел на Илью. Илье показалось, что тот его не узнал.

Кассовский встал и что-то сказал на голландском парню, который их привез. Парня звали Хенк. Он кивнул и начал переводить.

Хенк в основном обращался к индейцу со странно высохшим лицом; тот сидел на корточках рядом с мальчиком. Индеец слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. Затем он поднял мальчика на руки и понес к лодке.

Илья догнал Кассовского у самой воды.

Тот рассеянно взглянул на Илью и покачал головой.

– Малярия, – сказал Кассовский. – Плохое дело.

– Куда мы его повезем? – спросил Илья. – В Парамарибо? Может быть, лучше вызвать самолет?

Кассовский опять покачал головой.

– Илья, – сказал Кассовский, – мы в джунглях, в Суринаме. Здесь нет телефонов. Здесь нельзя набрать 911. Здесь вы сами по себе. Вы и река.

Они посмотрели, как индейцы укладывают мальчика на корме. Тот, что его нес, с высохшим лицом, должно быть, отец, сел на дно лодки рядом с ребенком.

– Ничего. – Кассовский повернулся к Илье. – Тут неподалеку живет доктор. На моторке дойдем часа за три. А на пироге больше дня пути. Здесь, хоть и по течению, а вода не быстрая.

Кассовский повернулся к обступившим их индейцам и начал что-то медленно говорить по-голландски. Через каждые две фразы он делал паузы, давая Хенку возможность перевести свои гортанные голландские слова на протяжный язык араваков.

Одна из тощих собак, что кружились у потушенного костра, вдруг начала лаять, заглушая Кассовского. Старый индеец, опиравшийся на большую сучковатую палку, шикнул на нее, и она отскочила прямо в горячие угли и визгливо взвыла от боли. Кассовский замолчал. Из-за собачьего воя его не было слышно.

Старик шикнул на собаку еще раз и махнул в ее сторону палкой, чтобы прогнать. Та, от боли безразличная к страху перед человеком, истошно выла и, наоборот, жалась к людям. Старик коротко размахнулся и ударил ее палкой по голове. Собака тонко взвизгнула и упала на живот, уткнувшись носом в землю. Ее череп раскололся, и было видно, что там внутри. Собака дернулась и вытянулась в струну. Над ней сразу стали кружиться мухи.

Старик свистнул мальчишек, играющих в воде, и, показав на собаку, что-то сказал. Двое младших, голые и блестящие, как начищенная медь, вылезли, взяли собаку за лапы и понесли в реку. Они положили ее на воду и толкнули вниз по течению. Вода подхватила четвероногий труп и понесла вниз. Илья смотрел, как он плывет, чуть покачиваясь, становясь все меньше и ненужнее.

На земле, где раньше лежала собака, теперь была маленькая желто-ржавая лужица, над которой роились мухи. К лужице с трех сторон ровными струйками текли рыжие муравьи.

Кассовский закончил говорить, пожал двум ближним индейцам руки и пошел к лодке.

Илья им кивнул, стараясь не смотреть на старика с палкой, и повернулся к воде.

Хенк оттолкнул лодку от берега, запрыгнул на корму и включил мотор. Лодка медленно заскользила по воде, и голые индейские мальчишки плыли за ней, стараясь догнать и крича что-то в синий воздух реки. Скоро они отстали, и поселок начал расплываться среди общего безразличия джунглей. Лодка набрала ход и пошла все быстрее посреди красной воды.

Илья повернулся и только теперь заметил индейскую девочку в белом платье, сидящую на дне лодки рядом с Кассовским. Тот что-то тихо говорил ей по-голландски, и она улыбалась ему, как раньше улыбалась Илье. В левой руке она держала резиновые пляжные тапочки с перепонкой посредине.

Девочка почувствовала взгляд Ильи и встретила его глаза. Казалось, у нее нет зрачков. Кассовский заметил, что она перестала слушать, и повернулся посмотреть, на что она отвлеклась.

Он сказал Илье:

– Это Дилли, знакомьтесь. Дилли, dit is Ilya. Zeg: “Hello”.

– Hello, – сказала Дилли.

Она внимательно смотрела на Илью, вернее, куда-то мимо него. Потом Дилли что-то спросила Кассовского. Тот кивнул.

Дилли засмеялась и неожиданно, зачерпнув воду за бортом раскрытой ладонью, плеснула ею на Илью. Кассовский тоже рассмеялся. Отец больного мальчика, дремавший на корме рядом с сыном, поднял голову посмотреть, что случилось.

– А почему она с нами в лодке? – спросил Илья. – Зачем?

Кассовский перестал смеяться. Он удивленно посмотрел на Илью.

– Что значит “зачем”? – сказал Кассовский. – Мы за ней сюда и ехали.

Коппенаме Ривер 2

Тот год был его первый год в Нью-Йорке, первая осень после первого липкого нью-йоркского лета. Город стал остывать, и влажность постепенно осела в Гудзон, очистив воздух от капелек влаги, смешанных с запахами бензина и гниющего мусора. Город вымыло летними ливнями, и холодный канадский ветер, как всегда в конце августа, принес прохладу и избавление. Можно было больше не включать кондиционер каждую ночь. Илья, впрочем, не включал его и раньше: у него не было кондиционера.

В тот день он заблудился в Бронксе. Он сел на поезд № 2 и не сошел вовремя, на Манхэттене. Поезд пересек Гарлем Ривер, и тут Илья понял, что он в неправильном месте: его река была Гудзон, и здесь она не текла.

Он вышел на Проспект Авеню и стал ждать поезда обратно. Он был единственный белый на перроне, но Илью это мало беспокоило: он жил в Нью-Йорке лишь несколько месяцев и пока плохо разбирался в тонкостях здешних расовых отношений. После тюрьмы он вообще мало чего боялся.

Поезд в нужную сторону не приходил – ни второй, ни пятый, и Илья решил найти такси.

Он тогда не знал, что такси не дежурят у станций метро в Южном Бронксе. Ему предстояло многое выучить о жизни в этом городе, который позже стал ему дорог, как никакой другой.

Был день, середина дня, но люди никуда не спешили. В Южном Бронксе вообще мало кто спешил. Чуть поодаль стояла группа черных подростков в широких штанах и ненужно теплых куртках. Они оглядели Илью с интересом, но, посовещавшись, решили не связываться: он был белый и смотрел на них без страха. В Южном Бронксе в те годы это означало, что Илья или переодетый полицейский, или продавец наркотиков, пришедший свести счеты с кем-то из местных. И то, и другое могло закончиться стрельбой. На самом деле Илья просто искал такси.

Он не сразу заметил старика, вернее, вообще не заметил, пока тот не подошел к нему совсем близко. Старик стоял рядом с лестницей, ведущей в метро, и продавал что-то ненужное.

Потом, всякий раз, когда Илья пытался вспомнить, что это было, он не мог. Он помнил, знал точно, что старик стоял там не просто так, а чем-то торговал, но никак не мог вспомнить чем. Через годы, когда он стал думать про старика, он вспомнил и ящик, на котором тот держал свой мелкий товар, но не мог, не умел вспомнить, что это было. Это оказалось единственным, что Илья не помнил из их встречи.

Старик был латинос, морщинистый и веселый. Он подошел к Илье и засмеялся. Затем старик быстро заговорил на рокочущем испанском. Иногда он смеялся и трогал Илью за рукав, как бы проверяя, действительно ли тот стоит там, где стоит. Илья там и стоял. Он надеялся, что скоро приедет такси.

Старик осознал, что Илья его не понимает.

Он заговорил медленнее, иногда тыкая в Илью пальцем. Илью старик не интересовал; он просто хотел оттуда уехать. Он спросил по-английски, знает ли старик, где можно найти машину. Старик обрадовался, что Илья с ним разговаривает, и снова зарокотал. Он часто произносил узкие слова с длинным “р”.

Такси не было, и Илья решил спуститься в метро. Старик не пытался его задержать и какое-то время молча шел рядом, иногда трогая Илью рукой. Не сойдя вниз и до половины, старик отстал, вдруг перестал быть там, где был. Илья не обратил на это внимания: он искал нужные для проезда монеты и не мог найти.

Он забыл старика сразу, в ту же секунду и не вспоминал о нем до разговора с Антоном. Прошло более трех лет с сентябрьского дня в Южном Бронксе, и мир вокруг стал другим, потому что другим стал Илья. Нью-Йорк не таил больше секретов, как в первые годы, и его жизнь перестала казаться просмотром бесконечного фильма о загранице.

Он больше не был зрителем в этом месте: Илья уверенно жил в едином ритме со стуком колес вагонов метро: быстрее, быстрее, быстрее.

Теперь летними ночами в его квартире урчал кондиционер.

В тот день они сидели в кафе в Сохо – поздний бранч – и говорили о невозможности мира быть, как он видится. Оба склонялись к тому, что за этим прячется нечто тайное, сокрытое от непосвященных. Нужно было проникнуть за завесу повседневного, открытого, явного.

– Наше незнание – от привычки видеть то, что нас научили видеть, – говорил Антон. – Но иногда нам дается помощь, и Сила, – он произнес это слово с большой буквы, – пытается указать путь. Открыть глаза. Помочь увидеть. Если мы еще способны увидеть.

Он отпил остывший чай и посмотрел на Илью. В зеленых глазах Антона отражался желтый свет лампы у них над головой. Илье вдруг стало холодно. Он не сразу понял, что творится, просто вокруг стало очень холодно. Антон смотрел на Илью, словно ожидая чего-то, но не слов.

И тут Илья понял: старик из Бронкса. Он понял – сразу, как прыжок в воду, – что пропустил посланника силы, кого-то с той стороны. Холод, чувство утраты – как после смерти любимой собаки – заполнили его, и он встал со стула. Антон смотрел на него без удивления, словно ожидал нечто подобное.

Позже Илья старался много раз вспомнить все о той встрече. У него выработалась целая процедура, последовательность воспоминаний. Он начинал с перрона метро на Проспект Авеню, и как он поднимался по выщербленной каменной лестнице на улицу, и стая мальчишек из гетто; их короткие стрижки, их голоса, их плевки на асфальт. Илья хорошо помнил лицо старика: сеть морщин на смуглой коже и его длинную полуседую челку.

У старика были большие веселые глаза странного желтого цвета. Он помнил его одежду – темную куртку на молнии и грязно-светлые брюки, помнил все, каждую деталь, надеясь, что это поможет понять главное: о чем говорил старик. Илья думал, что это и есть главное: старик приходил ему что-то сказать. Мир для Ильи был словами и объясним лишь через слова.

Одного Илья не мог вспомнить: чем старик торговал. Он видел перевернутый ящик, но никак не мог увидеть, что на нем лежит. Каждый раз, когда Илья пытался разглядеть этот мелкий товар, взгляд его памяти – как объектив камеры – шел дальше, и что-то совсем другое оказывалось в его поле зрения. Илья никак не мог вернуться обратно и посмотреть, что лежит на ящике.

Антон считал, что это и было главным.

В этом и было задание, ключ, путь туда и отсюда: увидеть, чем торговал старик.

– Концентрируйся только на этом, – советовал Антон. – Забудь все остальное: пытайся увидеть, что на ящике. Попроси, чтобы тебе это приснилось.

Илья пытался и просил. Он ничего не видел, и старик никогда ему не снился. В путешествиях памяти предметы на ящике ускользали, и Илья возвращался в предметную реальность, где было лишь то, что видно. Скрытое оставалось скрытым, ожидая, пока Илья сможет его распознать.

Сейчас, в лодке на Коппенаме Ривер, Илья смотрел на Дилли, которая, позабыв о нем, снова погрузилась в тихую голландскую речь Кассовского, и знал, что ее появление для него так же важно, как и старик из Бронкса. Илья понимал – в груди, не через слова, – важно даже не то, что она появилась, а другое, что случилось тогда же. Что-то, чего он не увидел, не заметил и потом никогда не сможет вспомнить.

Он просмотрел внутри себя их встречу на берегу, как она сидела верхом на перевернутой пироге, и вдруг понял, что там, рядом, было что-то еще, что-то темное. Илья оглядел лодку в надежде это найти. Нет, в лодке были лишь люди да мелкая вода под решеткой на дне.

Илья знал, что Кассовский не прав: они ехали сюда не за Дилли. Они ехали, чтобы Илья увидел то темное рядом. А он это пропустил.

Он никогда не узнает, чем торговал старик.

Мальчик застонал во сне, и его отец с высохшим лицом, на котором не было ни жалости, ни ожиданий, заново намочил тряпку в убегавшей за бортом реке и положил сыну на лоб. Мальчик трудно дышал, и Илья подумал, что его нужно положить повыше, что-то подложить под него, но не знал, как объяснить это без слов. Он нашел свернутый гамак под своей скамейкой и протянул индейцу, показав, что гамак нужно подложить под спину. Индеец смотрел мимо Ильи и, казалось, не видел его. Илья поглядел на гамак в своей протянутой руке, подумал и вернул его под скамейку.

Индеец не хотел ссориться с бородатым. Бородатый был оборотень, опиа, и ссориться с ним не имело смысла. Надо было делать вид, что его просто нет, и тогда беда не случится. Он сталкивался с опиа и раньше: помнил, когда сам был маленький – меньше, чем его умиравший рядом сын, – такой оборотень часто сидел у поваленного дерева посреди их поселка по вечерам. Все мальчишки знали, что с опиа нельзя заговаривать и даже смотреть на него нельзя. Оборотень иногда играл сам с собой в камешки. Он был тихий и никому не мешал.

Однажды один из старших, Чакетэ, поднял откатившийся в сторону камешек; на следующий день он онемел и ходил по поселку, никого не узнавая, безнадежно тихий и равнодушный к жизни вокруг. Чакетэ бродил по речному берегу, зажав камешек в кулаке, – он даже спал вместе с ним и что-то искал, но не мог найти. Внутри него теперь медленно ворочалось большое зеленое, и оно росло в Чакетэ быстрее, чем рос он сам. Вскоре он пропал, не вернулся из ближних джунглей, и опиа ушел вместе с ним. Мать Чакетэ надеялась, что им там хорошо.

Синяя гора, что раньше никак не хотела приближаться, вдруг оказалась совсем рядом; река изогнулась, и они повернули, следуя ее изгибу. Илья почувствовал, как лодка изменила курс: они теперь держались ближе к левому берегу. Скоро стало видно залив по правому борту.

Джунгли здесь вырубили, и на берегу, чуть поодаль от воды, стоял длинный одноэтажный дом. Дом был окружен диким садом, и в глубине проглядывались другие постройки. Посреди залива была выстроена деревянная пристань, у которой с обеих сторон качались лодки. Среди них было много пирог.

Хенк повернул лодку носом в залив и под широким углом пошел к пристани. На деревянном помосте их ждали двое индейцев. Они пришвартовались, и индейцы сразу забрали мальчика, положив его на развернутую широкую тряпку. Отец шел сзади. У конца мостков он обернулся и что-то сказал Кассовскому. Дилли засмеялась и в притворном испуге закрыла лицо руками. Илья понял, что сказанное было о ней.

– Здесь живет ваш доктор? – Илья не знал, сразу ли они поплывут дальше или останутся здесь на какое-то время. Спросить прямо он не решался.

Воздух начинал сереть: скоро вечер. Он вспомнил, что сейчас, в это самое время, должен был прилететь домой, в Нью-Йорк. Сейчас, в это самое время, Илья должен был ехать из аэропорта Кеннеди на такси по Трайборо Бридж, пересекая реку из Квинса на Манхэттен. Илья посмотрел вокруг: темные, предночные джунгли и странный дом у совсем другой реки. Мысль о Нью-Йорке была настолько неуместной тут, у синей горы, что он рассмеялся.

Кассовский посмотрел на Илью и, казалось, понял, о чем тот смеется. Он взял свой гамак и, ничего не сказав, шагнул из лодки на пристань. Кассовский протянул Дилли руку, но та легко – одним движением – выпрыгнула на деревянный помост и побежала к дому, высоко поднимая босые ноги. Добежав до середины пристани, она остановилась и подождала Кассовского. Девочка мягко пошла рядом, держась одной рукой за гамак.

Илья еще раз посмотрел на быстро темнеющую воду. Он нашел резиновые тапочки Дилли, забытые ею в лодке, и отправился вслед – за ее белым платьем.