Текст книги "Суринам"

Гешикте Плаатс
Ван Махт 4

Илья повесил гамак обратно, закрепив его на кольях, лег и решил не спать. Утро уже белело, и джунгли наполнились резкими криками мелких обезьян, встречавших мутный диск солнца, медленно проступавший на все еще сером небе. Илья лежал и думал, как он будет говорить с Адри, когда Ам Баке позволит ему выйти из защитного круга. Он вдруг вспомнил, что так и не спросил, выкладывается ли круг для его защиты или для защиты от него. Илья прогнал эту мысль и снова стал думать об Адри и будущем ребенке и что это означает для их жизней.

Он лежал и не спал, перебирая слова, которые для нее готовил, ожидая, когда Ам Баке позволит ему выйти из-под тента.

Затем Илья проснулся и сразу понял, что уже поздно: брезент нагрелся, и нечем было дышать. Илья лежал и удивлялся, отчего его никто не разбудил, и только потом вспомнил про Адри и все, что произошло ночью. Он встал, обернулся зеленой тряпкой и вышел наружу.

Солнце пробивалось сквозь высокие кроны почти вертикально сверху: близился полдень.

Странно, подумал Илья: обычно его поднимали затемно и начинали поливать водой.

У костра никого не было, лишь чернело выгоревшее пятно. Камни вокруг тента были разобраны; Илья был свободен идти.

Илья пошел к гамакам, чтобы найти Адри, и вдруг понял, что гамаков больше нет. Тента, под которым спали миссис Рутгелт, Руди и остальные, тоже не было. На земле, у черного пятна от костра, лежали свернутые рулоны брезента. Рядом стоял чайник. Илья поднял чайник; тот был холодный. Илья хлебнул заварки из носика и окончательно проснулся.

Он был один; все уехали. Илья побежал к реке и шумно, радостно выдохнул: лодка качалась, привязанная на своем месте. В ней, аккуратно сгруженные, лежали свернутые гамаки, на корме бесформенным комом стоял рюкзак с посудой. Посреди лодки кто-то поставил бочку; сверху, с берега Илья мог разглядеть белевшие в ней ведра.

Илья вернулся к лагерю; здесь было пусто.

Он походил вокруг, зовя Адри, пока ему не стало стыдно за свой страх. Илья отошел к кустам и помочился. Было непонятно, зачем отходить к кустам, если вокруг никого нет. Он побрел к дальнему краю лагеря, где раньше стояла бочка, но что-то, какое-то – нет, даже не чувство, а преддверие чувства заставило его оглянуться.

У разбросанных камней защитного круга стоял Ам Баке.

Илья обрадовался и, улыбаясь, собрался поздороваться. И сразу, без всматривания, не глазами, а сердцем понял: это не Ам Баке. Это было что-то почти неживое, что выглядело как Ам Баке, но не он. Илья попятился в джунгли. То, другое, продолжало стоять и молча смотреть мимо Ильи.

Илья видел, что у Ам Баке нет лица: на его месте расплывалось, как нефть на воде, черное пятно переливающейся мути. Илья понял – надо бежать.

Он повернулся и, не разбирая дороги, бросился прочь. И тут же ударился во что-то твердое, черное и большое. Илья остановился и отступил на шаг.

Перед ним стоял Ам Баке. Он был больше, чем всегда, и очень твердый. Он был тверже, чем камень. Все тело Ильи гудело от боли, как если бы он с разгона налетел на стену. Илья почувствовал на лице что-то горячее, что ползло к губам. Он высунул язык и по соленому терпкому вкусу понял: у него по лицу течет кровь.

Илья попятился и обернулся, чтобы бежать назад. Там, где и раньше, у камней стоял Ам Баке. Илья хотел посмотреть, на месте ли другой, о которого он ударился; Илья все еще отказывался верить, что их два. Что-то подсказало ему не оборачиваться, и Илья бросился прочь, наискосок сквозь джунгли.

Ветки хлестали по лицу и голой груди, босые ноги кололо острое подтравье, но темная вязкая масса страха внутри гнала Илью вперед. За ним никто не бежал, он был уверен, что его не преследуют, но не мог остановиться.

Он бежал долго, прочь, прочь от того, что выглядело как Ам Баке, но было не им. Он бежал, не видя пути, пока сердце не отказалось колотиться, и острая боль в подреберье прошла в легкие и разорвала их на куски. Илья упал, больно ударившись о землю, и лежал лицом вниз, хватая ртом воздух. Потом он поднял голову, и сердце, которое только начало биться вновь, сделалось холодным от страха.

Он знал, что должен быть далеко в джунглях. Но нет, Илья лежал у своего тента, внутри тщательно восстановленного круга из камней. По периметру кто-то уже уложил и поджег толстый канат, который медленно тлел. Илья заставил себя подняться и шагнуть к камням. Вдруг он понял, что день кончился и стоит темнота, которая наступила сразу, черным без серого. Что-то – темнее, чем ночь, – густилось за каменным кругом вязкой холодной массой и ждало Илью.

От каната шел странный дым, чад, причем не ровно, а порывами, словно через равные промежутки дул ветер. Неожиданно чад приобрел запах, сначала сладкий, и Илье это понравилось. Илья сел на землю и увидел круживших над рекой птиц. Там, где кружились птицы, было светло и стоял день. Он пытался следить за ними, но птицы превратились в облака, которые стали приближаться к земле, заполняя собой все видимое пространство.

Неожиданно Илья знал, что должен выйти из круга. Он знал, что там, за кругом, он сразу погибнет, но все было лучше того, что ждало его здесь – внутри. Илья попытался встать, но не смог: тяжесть, больше, чем небо, прижимала его к земле. Илья пополз к белесому мареву вдоль камней.

Темнота за кругом сгустилась еще плотнее и ждала его. Ему было не важно, что там случится, хотя втайне Илья надеялся, что смерть будет скорой, без боли. Главное сейчас было выйти из круга. Главное было выползти. Илья полз, слизывая кровь с разбитого лица, там, где доставал язык. Это помогало.

У камней ему стало страшно: темнота теперь была совсем рядом – живая, холодная. Она клубилась за кругом и ждала Илью. Чад от тлеющего каната пропал, и Илья мог ясно видеть темноту за камнями.

Вдруг он понял, что на нем больше нет зеленой тряпки: он лежал у камней голый. У него теперь не было никакой защиты от мира. Страх сразу пропал, и вместе с ним ушла прижимающая к земле тяжесть. Илья встал, не чувствуя себя, и шагнул через круг, в ждущую его темноту.

Здесь мир кончился, и Илья перестал видеть.

Сознание возвращалось толчками, сквозь вязкую провальность, из которой Илья не мог выбраться. Первое, что он ощутил, еще с закрытыми глазами, было движение – мягкое, скользящее, рассекающее реку. Лодка неожиданно накренилась правым бортом, и Илья, подчинившись новому углу пространства, съехал вниз по деревянной решетке, крывшей днище. Под решеткой плескалась вода: лодка текла, но не сильно.

На корме сидел Ваутер. Он увидел, что Илья очнулся, и, наклонившись за борт, зачерпнул сложенными горстями речной воды и плеснул Илье в лицо. Илья хотел закрыться, но понял, что не может пошевельнуться. Вода скатилась по лицу, но он ее не чувствовал: его кожа потеряла чувствительность. Последнее, что он видел, перед тем как снова провалиться в мягкую сероватую мглу, было небо, небо, небо.

Он просыпался еще дважды, один раз в темноте: вокруг была ночь, и они плыли вниз по реке. Ему снилась пустота, заполненная еще большей пустотой. Илья смотрел, как звезды пытаются упасть в лодку, но ему было не страшно. Он лежал и улыбался духам ночи; внутри было так больно, что он хотел им понравиться и умереть до утра.

Он очнулся, когда вокруг уже стояла влажная дневная жара. Свет пытался пробраться сквозь сжатые веки, и Илья осознал, что окончательно проснулся. Он лежал пустой от голода: Илья потерял счет дням без еды. Он не знал, сколько времени они плыли по реке. Он чувствовал себя совершенно здоровым, лишь в голове клубился сизый туман.

Ваутер сидел на корме, в той же синей майке, что была на нем всегда. Было хорошо снова различать цвета. Илья осмотрелся в лодке: они были вдвоем. Посреди лодки стояла бочка. Илья лежал под тентом; он помнил, что, когда очнулся первый раз, тента не было.

Илья был рад, что в лодке нет Ам Баке. Поначалу он боялся, что Ам Баке прячется за рулонами брезента или вдруг вылезет из-под сваленных на носу лодки гамаков. Нет, они были вдвоем, Ваутер и он. Да река за бортом и джунгли вдоль берегов.

Белые птицы над головой перекликались со стрекотом мотора, но о чем – хранили про себя.

Ваутер позвал Илью к себе на корму и налил ему еле теплого чая. Затем он достал из-под скамьи котелок и отложил Илье в жестяную миску немного риса с бобами. Ваутер посмотрел на Илью, подумал и добавил еще две ложки.

После еды Илья попытался расспросить Ваутера про Рутгелтов. Куда они делись? Миссис Рутгелт, Руди и, главное, Адри. Ваутер качал головой, говорил что-то невнятное на срэнан-тонго и показывал рукой вперед. Илья ничего не понял. Про Ам Баке он решил не спрашивать.

Из объяснений Ваутера стало лишь ясно, что они плывут в Парамарибо. Берега становились все населеннее, все чаще им встречались индейские поселки с красными детьми у красной реки. На воде появились другие лодки, а после излучины река стала шире, и они увидели первые грузовые баржи. На баржах был сгружен боксит.

Затем появились настоящие здания – склады, длинные и серые, как везде. Они подплывали к порту.

Ваутер развернул лодку, чтобы зайти в гавань под широким углом. Он что-то сказал Илье и, когда тот не понял, показал на сверток, лежавший на дне. Илья узнал этот сверток. Он развернул грязную желтоватую тряпку и нашел внутри свои шорты, майку и сандалеты.

Он понял, что все это время был совершенно голый, и стал смеяться. Ваутер покачал головой и показал Илье, что пора одеваться.

Они причалили у того же деревянного помоста, от которого в той, другой теперь жизни отплыли в ночь. Ваутер закрепил лодку двумя швартовыми канатами за железные тумбы и показал Илье, что тот должен вылезти. Илья выпрыгнул из лодки; у него не было вещей, кроме одежды на нем. В кармане шорт он нашел свои часы.

У конца причала их ждал Дези. Он кивнул Илье и что-то спросил у Ваутера. Ваутер показал на лодку. Дези снова кивнул и жестом позвал Илью за собой. Илья повернулся попрощаться с Ваутером; он хотел сказать что-нибудь хорошее, поблагодарить за заботу, но не мог. Они постояли немного молча, глядя друг мимо друга. Ваутер повернулся и пошел обратно к воде.

В “ренджровере” их никто не ждал. Илья расстроился: он надеялся, что там будет Адри. Ничего, подумал Илья, сейчас они приедут в Хасьенду, и он ее увидит. Илья сидел рядом с Дези и думал обо всем, что расскажет ей, и как страшно это было. Он думал о них двоих и как их теперь будет трое.

Они ехали уже минут сорок, но город все не начинался; вдоль асфальтовой полосы лепились развалюхи. Дорога стала шире, и Илья заметил, что они едут мимо летного поля, мимо аэропорта.

Вдруг Дези повернул к длинному одноэтажному зданию, на котором Илья прочел: Johan Adolf Pengel International Airport.

Машина остановилась, Дези выключил мотор и вышел, оставив Илью одного.

Илья подумал, что они кого-то встречают. Кого? Дези открыл багажник, и Илья увидел, что тот достает его сумку, которая осталась у Рутгелтов. Илья вышел из машины. Дези поставил сумку на землю, расстегнул большой накладной карман своей рубашки-сафари и вынул американский паспорт с вложенным в него билетом. Даже не глядя, Илья знал, что это его паспорт. И его билет.

Дези сказал что-то по-голландски и махнул в сторону здания. Он показал на часы и отдал Илье паспорт и билет.

– А где Адри? – спросил Илья по-английски. – Внутри?

Дези покачал головой. Он снова показал на здание терминала и ткнул черным крючковатым пальцем в билет.

– Адри? – Илья махнул рукой в сторону входа. – Адри? Там?

Дези пожал плечами. Он повернулся и пошел к машине.

Илья догнал его:

– Адри? Миссис Рутгелт? Где все?

– Begrijp niet, – сказал Дези. – Ik begrijp om het even wat niet.

Илья пожал плечами: он ничего не понимал. Дези сел в машину и завел мотор. Он высунулся из окна “ренджровера” и показал Илье на здание аэропорта. Затем Дези сымитировал звук взлетающего самолета и ткнул пальцем в часы у себя на запястье. И уехал.

Илья был потерян. Где Адри? Где Рутгелты? Почему его привезли в аэропорт одного? После всего, что с ним случилось?

Он взял сумку и отошел в тень, где под навесом, сидя на корточках, курили суринамцы в белых рубашках.

Илья сел на сумку и достал билет.

Кто-то поменял дату отлета: на месте прежней даты был вклеен маленький цветной ярлык. На ярлыке стоял круглый штамп. Кто-то, пока он был в джунглях, взял его билет и поменял дату на сегодняшнюю. Илья посмотрел на число и вскочил на ноги: по билету выходило, что сегодня 1 декабря. Этого не могло быть: Илья точно знал, что они уплыли из Парамарибо вечером 29 ноября. Стало быть, 30-го они разбили лагерь на реке. Они пробыли в джунглях четыре дня, да еще минимум день он и Ваутер плыли обратно. Выходило, что сегодня должно быть шестое число. И это не учитывая время, которое Илья пролежал в джунглях после того, как на него напал Ам Баке.

Куда-то делись пять дней. Илья помотал головой. Вдруг он все понял и успокоился: конечно же сегодня шестое, просто билет поменяли на первое число, а он все это время был в лагере на реке. Оставалось только неясным, зачем поменяли дату билета. Кто это сделал? И зачем его привезли в аэропорт с просроченным билетом?

Теперь, когда он во всем разобрался, его волновало только одно: где Адри? Он хотел ее видеть – сейчас, немедленно. Илья взял сумку, кивнул сидящим на корточках мужчинам и прошел внутрь здания. Или Адри ждала его там, или она улетела в Нью-Йорк, и они встретятся дома.

Аэропорт состоял из большого зала, длинного прямоугольника со стендами, где продавалась еда. Стенды назывались “Кафе”. Илья прошел сквозь привычную суету расставаний и встреч и не нашел Адри. Ему стало тревожно. Только теперь он догадался посмотреть на табло.

Было 1 декабря. Палочка первого числа светилась на табло отлетов и прилетов, отрицая смысл времени. Илье стало жарко; он не мог понять, что происходит: как пять дней могли уместиться в один.

Он пошел к стойке регистрации нью-йоркского полета, надеясь найти Адри там. Ему был нужен кто-то, кто все объяснит.

До отлета оставалось три часа, но множество людей уже бессмысленно толпились у стойки с надписью “Майами”. Илья помнил, что самолет садится в Майами по пути в Нью-Йорк, и то, что хотя бы это осталось прежним в его теперешней зыбкой реальности, обрадовало Илью.

Адри здесь не было. Илья обошел толпу еще раз, надеясь, что просто ее пропустил. Он подумал и – негромко – позвал ее по имени. Несколько человек обернулись; Илье стало неудобно, и он отошел к стендам с едой.

Хотелось пить. Илья знал, что его бумажник лежит во внутреннем кармане сумки. Он расстегнул молнию и достал бумажник; деньги можно было не менять, в Суринаме все и везде принимали доллары.

Вместе с бумажником из сумки выпал еще один билет. Илья знал, чей это билет, не смотря. Это был билет Адри; он забрал его у Адри в Нью-Йорке, когда увидел, что она сунула билет в карман джинсов. Илья боялся, что она его потеряет.

Если билет был здесь, то и Адри была здесь; она еще не улетела из Суринама, по крайней мере она не улетела в Нью-Йорк. А если Адри не улетела в Нью-Йорк, то и ему было незачем туда лететь. Он должен ее найти и понять, что происходит.

Илья взял сумку и пошел на улицу.

Он остановился у курящих на корточках суринамцев и, махнув рукой куда-то в сторону, сказал:

– Парамарибо.

Один из них плюнул на асфальт и потушил в плевке сигарету. Окурок он засунул за ухо, встал и пошел к старой, без определенного цвета машине.

Сиденья обжигали кожу, и нечем было дышать. Водитель обернулся и посмотрел на Илью. Илья вдруг осознал, что не знает адреса Хасьенды.

– Рутгелты, – попросил Илья. Он помнил, что их тут все знают. – К Рутгелтам, пожалуйста, – добавил он по-английски.

Водитель пожал плечами. Он не знал Рутгелтов.

– Рутгелты, – повторил Илья. – Рут-гел-ты.

Водитель что-то сказал, но Илья даже не понял, на каком языке. Водитель покачал головой.

И тут Илья вспомнил:

– Хасьенда Тимасу. Хасьенда Тимасу. Ома Ван Меерс.

Водитель кивнул и завел мотор. Машина тронулась рывком. Илья откинулся на неудобное рваное сиденье и закрыл глаза: он ехал домой. Там ему все объяснят. Там Адри.

Парамарибо 7

Аэропорт, обслуживающий Парамарибо, на самом деле находится в другом городе – Зандериж, в сорока километрах к югу от столицы. Путь вроде и не долгий, но скоро начался несильный дневной дождь, и машины выстроились гуськом на север.

Парамарибо, бывший торговый пункт, основанный голландцами в XVI веке, был оккупирован Британией в 1630-м. Он оставался британским еще тридцать семь лет, пока Голландия не согласилась обменять на свою потерянную колонию принадлежащий ей маленький остров в Северной Америке, который голландцы называли Nieuw Amsterdam. Позже остров стал известен во всем мире под своим нынешним именем – Манхэттен.

Парамарибо в то время звался Форт Зеландия и рос сперва вдоль реки Суринам, давшей впоследствии имя всей стране, а затем вокруг Onafhankeligkheidsplein, площади Независимости. Машина, что везла Илью, объехала эту площадь и двинулась мимо Палментуин Парк на восток.

Скоро они въехали в тенистую короткую аллею, которая заканчивалась знакомыми Илье воротами Хасьенды, единственного дома на всей улице.

Охраны в камуфляже, всегда – как помнил Илья – дежурившей у ворот, сейчас не было. Он попросил водителя погудеть, но никто не появился. Илья расплатился, взял сумку и посмотрел, как привезшая его машина пропала за углом.

Он остался один.

На воротах не было звонка. Илья обыскал ворота два раза и не нашел никаких следов звонка или интеркома. На верхней раме красивых кованых ворот были установлены камеры, по одной с каждой стороны. Илья помахал в камеру слева, затем повернулся направо. Камеры безжизненно смотрели на него стеклянными дулами объективов. Илья сделал шаг назад. Камеры остались безучастны.

Такой возможности Илья не предусматривал: в доме всегда кто-то оставался, всегда было много народа, обслуживавшего сад и прочее хозяйство. Ситуация, при которой в Хасьенде может никого не быть, казалась невероятной. Илья отошел в тень незнакомого ему дерева и сел на сумку.

Он понимал, что кто-нибудь обязательно появится, не может не появиться. Охрана должна охранять, значит, должна быть у ворот и просто отошла на несколько минут. Садовые рабочие должны работать в саду и через какое-то время обязательно его заметят. Если Рутгелты сейчас не дома, то вернутся домой позже. А если дома, то кто-нибудь увидит Илью и скажет мистеру Рутгелту; Илья почему-то надеялся на него больше всего.

Его рассуждения были совершенно правильны: в них не было изъяна. Однако охрана не появилась ни через двадцать минут, ни через час. Несколько раз Илья подходил к воротам и кричал, звал в густую тенистость сада, но крик его глушился деревьями и умирал в самом начале длинной гравиевой дороги, ведущей в дом. Никто не приезжал, и никто не выезжал из Хасьенды.

Скоро полил сильный дождь.

Илья встал под дерево; ему почему-то казалось, что стоя он промокнет меньше, чем сидя. Он взглянул на часы; его самолет только что взлетел или должен был взлететь: он больше не был ни в чем полностью уверен. Все, что ранее казалось незыблемым, стало призрачным. Его действительность, его представления о реальности были разрушены нереальностью последних дней.

После тюрьмы Илья относился к себе с доверием: он мог рассчитывать на себя в любых, самых тяжелых ситуациях, но все это осталось в той, другой жизни – неделю назад, где параметры физической реальности были определены и не менялись, где люди были понятны, а законы обитаемого пространства ясны.

Он подозревал, хотел даже, чтобы мир оказался иным, чем являл себя, но Илья ожидал интеллектуальную тайну, а не нарушение всех правил существования, всех договоренностей о жизни. Он ожидал, что мир будет тайным, но объяснимым. Пока все получалось наоборот.

Он не знал, что делать: он не мог докричаться до людей внутри, он не мог вызвать такси, чтобы поехать в гостиницу, он не мог отойти, потому что боялся, что именно в этот момент кто-нибудь появится. Все, что ему оставалось, это мокнуть под деревом, название которого он не знал. Он мог идти пешком; было лишь неясно – куда.

Илья снова подошел к воротам. Неожиданно он осознал, что видит кованый узор; он заметил его в первый раз. До этого он смотрел на ворота и видел только, что они закрыты. Ворота были поделены на квадраты, и в каждом – навстречу друг другу – стояли на задних лапах два льва. В верхнем же левом квадрате почему-то были не львы, а грифоны. Илья задрал голову, чтобы посмотреть, не ошибся ли он. Нет, это действительно были грифоны. Он протянул к ним руку, чтобы потрогать и удостовериться, что они не львы. В ту же секунду ворота кликнули и начали медленно распахиваться. Илья бросился было за своей сумкой, не спуская с ворот глаз, и остановился: он боялся, что ворота закроют. Илья махнул сумке рукой – как обещание, что за ней вернется, – и вбежал в ворота.

Он быстро шел, сдерживая желание бежать, по гравиевой дорожке сквозь деревья, удивляясь, что в саду нет работающих людей, хотя время было рабочее. Сад почему-то казался светлее, чем раньше. Скоро Илья дошел до круга с фонтаном.

У фонтана стояла незнакомая машина – “тойота-лендкрузер”. Илья знал, что у Рутгелтов в Парамарибо были “ренджровер” и “лексус”, на котором в основном ездили Руди и Кэролайн; Адри не любила водить машину. “Гости, – подумал Илья. – Поэтому они меня и не заметили”.

Он прошел в каменную арку и поднялся по высокой мраморной лестнице в холл. Ему никто не встретился. Обычно в коридорах дома Илья постоянно наталкивался на женщин в одинаковых темно-синих передниках, которые непрестанно что-то подметали, натирали, скребли и мыли. Илья улыбался им, они улыбались в ответ и неспешно, как-то очень значимо продолжали свою работу. Сейчас же в длинных полутемных коридорах стояла ровная пустота. В комнатах были открыты ставни и окна, и влажный воздух дождя наполнял дом. Дождь стучал по листьям в саду и заплескивался в тишину комнат. Крышка пианино в музыкальной комнате была поднята, и белые клавиши напоминали пасть кашалота из детских книжек.

Он вышел на Семейную террасу.

Пусто.

Никого.

Илья решил спуститься в кухню, на Кухонную террасу. До ужина еще далеко, но все же.

Он повернулся, чтобы идти, и услышал тяжелые шлепающие шаги; кто-то шел в его сторону. Сердце застучало быстрее, и Илья приготовился быть спокойным, как если бы ничего необычного не происходило. Он повернулся вполоборота от двери, словно никого не ждал.

На террасу нехотя вышел мастиф. Он увидел Илью и остановился. Илья присел на корточки, чтобы выглядеть поменьше, не угрожающе, и протянул к нему руку. Он хотел дать собаке себя обнюхать и вспомнить. Мастиф – его звали Гроот, Большой, – не двинулся с места. Илья позвал его по имени, приговаривая по-русски какую-то глупость: “Хорошая собака, иди сюда, хороший пес”; он старался, чтобы выходило ласково. Мастиф продолжал внимательно смотреть на Илью, затем сел у выхода с террасы; он не рычал, не скалился, а просто неотрывно смотрел на Илью круглыми темными глазами. Илья двинулся к выходу, пытаясь казаться как можно более безразличным. Мастиф немедленно встал и чуть подался вперед. Он был явно намерен не выпускать Илью с террасы. Самым угрожающим в его поведении было молчание.

Илья отошел к креслу Омы и сел. Мастиф тоже сел. Он продолжал следить за Ильей и совсем не напоминал сонного тюфяка, каким казался Илье раньше. Неожиданно Илья заметил, как тот мускулист и широк, но совсем не толст. Мастиф подождал несколько минут и лег. Он не заснул, как обычно, а продолжал неотрывно смотреть на Илью.

Дождь вдруг кончился, и солнце вернулось в сад. Илья смотрел на цветы в горшках, расставленные по периметру террасы, и думал, что делать. Мастиф был настроен серьезно, и Илья не хотел рисковать. Он решил подождать.

Дождь полил снова, без предупреждения, и Илья закрыл глаза. Он слушал шорох капель в саду и удивлялся равномерности звука. Постепенно интервалы между каплями становились все короче, и вскоре шум дождя слился в один непрерывный шелест воды.

Когда Илья проснулся, вокруг было темно, лишь в саду горели большие фонари, окруженные дымкой пара. Собаки не было. Илья осмотрел террасу еще раз перед тем, как встать; нет, он был один.

Илья осторожно прошел в дом. Он свернул в коридор, вдоль которого тянулись спальни.

На стенах, с двух сторон горели рожки ламп. Кто-то зажег в доме свет.

Илья постучал в дверь первой комнаты; он помнил, здесь спала Кэролайн. Тишина. Он нерешительно повернул круглую ручку двери и надавил от себя.

Комната не была заперта. Илья открыл дверь.

Темно. Он нашел выключатель рядом с дверной рамой и включил свет. Пусто. С кровати сняли белье, и сверху лежали розоватый матрас и подушка без наволочки. Москитной сетки над кроватью не было. Илья вошел в комнату.

Уже перед тем, как он последовательно, один за другим открыл все ящики комода, Илья знал, что ничего не найдет. Ящики были пусты и ровно светились желтым деревом в вечернем свете люстры. В шкафу понуро висели пустые вешалки.

Словно исполняя какой-то непременный ритуал, Илья осмотрел все, что можно было найти, все, что могло таить разгадку исчезновения Рутгелтов.

Он заглянул под кровать.

Ничего.

То же повторилось и в двух других спальнях – Руди и Адри. Их двери были открыты, и комнаты, совершенно пустые, не хранили никакого указания ни на прежнее присутствие людей, ни на причину их нынешнего отсутствия. Спальню Адри он осмотрел дважды; она показалась ему особенно пустой.

Илья прошел в другое крыло дома, здесь была его спальня. Он хотел пройти мимо, но заметил, что внутри горит свет. Илья открыл дверь.

Его кровать была застелена и ожидала его. На комоде стояла сумка, его сумка, которую он оставил у ворот и про которую уже забыл. На кровати лежали два аккуратно сложенных синих полотенца, большое и маленькое. По краям полотенец шла белая каемка.

В комнате горели две лампы: настенная над кроватью и большая с зеленым абажуром на вишневом комоде. Москитная сетка была опущена, и под потолком медленно крутились деревянные лопасти большого вентилятора.

Его ждали.

Илья сел на кровать. Было ясно, что в доме кто-то есть, но почему-то этот кто-то не спешит показываться.

Илья не понимал, что происходит; Рутгелты были люди серьезные и никогда не стали бы играть в глупые игры, вроде той, что игралась сейчас. Адри не поступила бы с ним таким образом. Да и за что? Илья покачал головой.

Неожиданно темнота за раскрытым окном стала желтее. Кто-то включил свет в одной из комнат противоположного крыла дома. Илья выглянул в окно: свет горел в комнате на третьем этаже. Он там никогда не был; Илья знал, что на третьем, верхнем этаже дома находятся спальня родителей и еще какие-то помещения. Нужно было пойти и выяснить, что происходит.

Оставалась проблема с мастифом. Илья огляделся в поисках защиты и ничего не нашел. Он подумал и взял с кровати подушку. На подушке была бежевая в полоску наволочка.

В крайнем случае, подумал Илья, от собачьих зубов можно прикрыться подушкой.

В коридорах никого не было, хотя везде вдоль стен горел свет. Илья, оглядываясь и держа подушку перед собой, прошел в другое крыло дома и поднялся по широкой деревянной лестнице на третий этаж. Посередине ступенек лежала ковровая дорожка. На стене через равные промежутки горели полукруглые лампы, вставленные в неглубокие ниши. Они давали ровный желтый свет, отражавшийся в бронзе перил.

Дверь комнаты в конце коридора была открыта, там горел свет. Илья пошел к свету, старательно громко ступая по паркетному полу, чтобы объявить о своем присутствии. Он волновался. Илья надеялся, что там будет мистер Рутгелт, который все объяснит. Мистер Рутгелт означал возвращение нормальности.

В коридор тяжело выскочил мастиф. Он остановился и – в первый раз – зарычал на Илью. Илья замер, забыв выставить перед собой подушку. Он просто стоял, стараясь не шевелиться. Он даже не дышал.

Мастиф двинулся к Илье. Он был таким большим, что заполнял собой весь коридор.

В ту же секунду кто-то внутри комнаты негромко свистнул и позвал:

– Гроот! Гроот!

Мастиф вздохнул и остановился. Он стоял в нескольких шагах от Ильи, готовый в любую секунду напасть; Илья это чувствовал.

В проеме двери появился мужчина. Это был не мистер Рутгелт: мужчина был белый, невысокого роста и старый. У него были короткие седые волосы и борода.

– Гроот! – позвал старик. – Сюда!

По-английски.

У него был неожиданно молодой и высокий голос. Мастиф немедленно повернулся и, обойдя старика, сел у его левой ноги. Старик кивнул Илье, словно был совершенно не удивлен его появлением. Затем он шагнул обратно в комнату. Мастиф последовал за ним.

Илья остался один. Он стоял посреди длинного коридора, ошеломленный происходящим. Затем Илья пошел к освещенной двери. Он поравнялся с проемом и встал, осматривая комнату; это был кабинет.

Старик сидел у длинного стола вполоборота ко входу. Стол был придвинут к раскрытому окну, на столе горели две большие лампы. Рядом с книжным шкафом у стены напротив горел высокий торшер. С другой стороны торшера темнел широкий кожаный диван с круглыми подлокотниками. На диване лежало несколько книг. Почему-то было ясно, что их читают все сразу.

Мастиф, лежавший у стола, увидел Илью и вскочил.

– Нет, Гроот, – сказал старик, не оборачиваясь. – Лежать, лежать. Я кому сказал – лежать!

Мастиф лег. Судя по акценту, старик был американец.

– Простите. – Вдруг Илья понял, что не знает, что спросить. Ситуация казалась абсурдной.

Илья помолчал и задал абсолютно идиотский вопрос:

– Вы говорите по-английски?

Старик повернулся к Илье и неожиданно улыбнулся.

– Время от времени, – весело сказал старик. – Время от времени.

Мастиф глухо рокотал, лежа на полу: ему не нравилась эта беседа.

– Тихо, Гроот, – одернул собаку старик. – Вам необязательно прижимать к себе подушку, – обратился он к Илье. – Гроот вас не тронет. По крайней мере пока я здесь.

Илье стало неудобно. Он еще сильнее прижал подушку к животу.

– Скажите, вы не знаете, где все Рутгелты? – спросил Илья.

Он старался говорить спокойно.

– Рутгелты. – Старик снова улыбнулся. – Да кто где. Кроме того, они вовсе не Рутгелты.