Текст книги "Суринам"

Кассовский пожевал травку. Он был сейчас далеко. Илья не хотел его тревожить. Илья лишь хотел знать, для кого третий прибор.

– И что, – спросил Илья, – вы поехали в Гайану, скупили бриллианты и разбогатели? А потом переехали в Суринам?

Кассовский согласно покачал головой.

– Почти, – сказал Кассовский. – Почти так все и было.

“Сейчас хороший момент спросить, для кого третий прибор, – подумал Илья. – И про Рутгелтов, кто они на самом деле”.

Он стал обдумывать, как лучше начать разговор, но Кассовский уже продолжал:

– Когда я добрался до Джорджтауна – на корабле, через Карибы, с недельной остановкой на Тринидаде, – я был болен. Я был болен от впечатлений. Все вокруг было слишком: слишком синее море, слишком буйная зелень, слишком жаркое солнце и слишком черные люди. В портах нас ждали женщины всех оттенков. Многие из них приходили вместе с детьми, которых было некуда деть, и дети играли у трапа, пока мать поднималась на корабль, чтобы продать себя за несколько долларов. Я был хасидский мальчик из Боро-Парк, который недавно женился на своей некрасивой двоюродной сестре, и секс между нами напоминал игру в песочнице. Я лежал у себя в жаркой, душной каюте, которую делил с двумя канадскими инженерами, и пытался представить, что происходит в других каютах, куда заходят женщины.

Кассовский опять замолчал.

– Кроме того, – как-то обиженно сказал Кассовский, – было невозможно достать кошерную пищу. Евреев на корабле не было ни одного, то есть только один – я. В конце концов я решил, что в путешествии разрешено нарушать кашрут, и стал есть все.

Наш план был установить отношения с местными хасидами и договориться, чтобы они скупали для нас камни. В первый же день я выяснил, что в Джорджтауне нет синагоги. И нет евреев.

Люди вокруг говорили на странном языке, который вроде был и не был английским. Поначалу я ничего не мог понять: их речь походила на песню – душистую, тягучую и долгую, как тропический день. Я был чужим, в чужом месте, среди чужих.

Кассовский посмотрел на Илью. Илья ждал.

Он решил ничего не спрашивать: пусть все расскажет сам.

– Понимаете, – улыбнулся Кассовский, – на самом деле я был не из Нью-Йорка, самого большого города в мире, где живут люди отовсюду. Я был из Боро-Парк и до семнадцати лет ни разу не бывал на Манхэттене. Ни разу. Никогда. Всю жизнь я провел среди одних и тех же людей, говорящих на одном и том же языке. И об одном и том же. Среди людей, которые одинаково выглядели, одинаково ели и одинаково думали. Всю жизнь я жил в гетто, где наибольшим различием было, хасид ты или ортодоксальный еврей, и следуешь ли ты Раби Шломо из Бельц или Раби Менахему из Винницы. И оттуда я попал в тропики, где ничто не было похоже на Бруклин. И мне нужно было вернуться домой с бриллиантами.

Я обдумал новый план. Я пошел в большой ювелирный магазин на Риджент Стрит, недалеко от Стаброек Маркет, и спросил, где они берут бриллианты. Магазином владел старый индиец из Калькутты. Всеми ювелирными магазинами в Гайане владели индийцы, которые или там родились, или приехали из Индии. Индийцы не хотели мне ничего рассказывать. Я обошел все магазины, но везде говорили одно и то же: камни привозят покнокерс, добытчики. У каждого был свой поставщик, и никто не хотел делиться информацией. Они были правы: я мог предложить более высокие цены и подорвать их бизнес. Я был опасностью. Но сам я этого еще не понимал.

Было ясно другое: чтобы купить камни до того, как они уйдут в индийские магазины, нужно ехать в джунгли и найти там покнокерс. Это я и решил сделать. Я знал, что алмазы в Гайане добывают вдоль рек, самые крупные встречались в районе Массива Рорайма, вдоль границы с Венесуэлой. И я решил ехать.

Удивительно, но Илья знал про Рорайма: в детстве он читал “Затерянный мир” Конан Дойла, где в предисловии было написано, что подобные изолированные плато встречаются только в Гайане, в районе Массива Рорайма. Динозавров там не было, хотя, допускали авторы предисловия, там могут водиться странные животные и расти странные растения. Эволюция в этих местах остановилась миллионы лет назад, и с тех пор жизнь текла изолированно, как в Боро-Парк. Кроме затерянных плато, где росли растения, что не росли нигде больше, и водились животные, которые нигде больше не жили, там, в реках и ручьях, лежали цветные алмазы, за которыми и отправился хасидский юноша Оскар Кассовский. Он доехал-таки из Радзина Подлясского до Массива Рорайма.

Рамчаран, владелец магазина на Риджент Стрит, наконец согласился познакомить его со своим поставщиком. За услугу он попросил два процента от всех камней с первых трех партий. Кассовский согласился и скоро на открытом грузовике поехал в маленький городок Бартика, чтобы оттуда отплыть в лодке на юг. Его вез Ллойд, веселый красный индеец из племени патамуна, который работал на Рамчарана. С ними ехал еще один индеец: ему было по пути.

Кассовский сидел под навесом грузовика в своем хасидском костюме и глядел на джунгли по сторонам. Он ждал бриллиантов и думал, как вернется в Нью-Йорк. Он вспоминал про Хану, лишь когда ел.

Их маршрут был прост: доплыть по Мазаруни Ривер до большого речного порта Иссано и там скупить алмазы у покнокерс, которые приносят камни с юга, от Пакарайма Маунтэн. Эта гора была частью Массива Рорайма, и вокруг текли миллионы рек и речушек, в чьих красных водах таились голубые алмазы. Если камней будет мало, сказал Ллойд, они могут спуститься чуть ниже и устроить скупку в одном из торговых поселков, куда покнокерс приходят за рисом и мукой.

Они закупили продукты и отправились вверх по реке. Они плыли по красной воде, день за днем, и ничего не менялось. Иногда – редко – им попадались индейские поселки, где их никто не ждал. На третий день Кассовский снял пиджак. Еще через день он снял рубашку и остался в талескотне. В каждой кисти талескотна было по одной синей нити, окрашенной специальной краской тхейлет. Краска была приготовлена из моллюска хилозон. Кассовский смотрел в мутную воду реки и думал, водятся ли там эти моллюски. У талескотна был секретный зашитый карман, и в нем лежали спрятанные деньги.

Иногда, по утрам, он не сразу мог вспомнить, что он хасид.

Кассовский не понимал, почему они плывут так долго. У него была карта, и по ней выходило, что они уже давно должны быть на месте.

На шестой день он спросил Ллойда, и тот ответил, что завтра днем они будут в Иссано. Последние два дня они плыли по маленьким речкам и в двух местах должны были переносить лодку через пороги. Так быстрее, сказал Ллойд. Short cut.

В тот вечер они остановились на ночлег у пустынного берега; впрочем, они давно не видели поселков. Обычно Кассовский и Ллойд спали в лодке, а другой индеец, которому было по пути, спал на берегу. У него был гамак, и он спал в гамаке. Кассовский никогда не спал в гамаке. Он вообще никогда не видел гамаки до этой поездки: в Боро-Парк никто не спал в гамаках.

В тот вечер они легли, как всегда – лишь зашло солнце. Кассовский обдумывал цены, по которым начнет скупать камни в Иссано. Он надеялся управиться за неделю и вернуться в Джорджтаун. Его уже третий день мучила дизентерия, и он старался ничего не есть. Он думал, что дизентерия послана как наказание за то, что он нарушает кашрут. Он хотел помолиться, но было лень. Он решил, что начнет снова молиться в Иссано. И заснул.

Он проснулся от того, что его куда-то несли. Сначала он думал, ему это снится, но, когда открыл глаза, Кассовский осознал, что его и вправду несут с лодки на берег. Его несли Ллойд и другой индеец. Они положили Кассовского на землю. Вокруг была ночь.

– Куда мы? – спросил Кассовский.

Ллойд улыбнулся и ударил его коротким деревянным веслом по голове. Второго удара Кассовский не помнил. Внутри его ночи наступила еще одна ночь.

Он лежал на земле до утра, проваливаясь в счастливые сны, где вокруг был Радзин и родители, живые, словно никогда не было Лагеря № з. Других детей, его братьев и сестры, во снах не существовало; он был один, один ребенок в семье. Он играл во дворе их дома на Коштенице, и их толстая кошка вдруг начала визгливо кричать, как никогда не кричат кошки. Так кричат только бабуины, и они кричали вокруг, возвращая его из неслучившегося детства в гайанские джунгли, потому что уже наступал свет, и утро, и надо жить.

– Когда я очнулся, было почти темно, – продолжал Кассовский. Алоизия принесла два серебряных кофейника со свежим горячим кофе и поставила их на стол. – Лодки не было. Мой пиджак, под которым я спал, тоже пропал. Сумку с вещами они забрали. Я ощупал голову; руки покрылись липким – кровь еще сочилась, хотя уже и не кровь, а сукровица. Но кипа была на месте.

Кассовский улыбнулся Илье.

– Знаете, – сказал он, – было совершенно не больно. До этого меня никогда не били по голове, меня вообще никогда не били, но было совершенно не больно. Больно стало, когда я поднялся и попытался идти.

Кассовский помыл в реке лицо, руки и постирал кипу. В красной воде крови видно не было, но ниже по течению сразу появились пираньи. Кассовский знал про пираний: Ллойд ловил их на удочку по вечерам и рассказывал про них страшные истории. Пираньи были вкусные; было хорошо их есть и радоваться, что не наоборот.

Он нашел свою Тору на берегу, раскрытую, переплетом вверх. Рядом, на ветке дерева, к которому вчера была привязана лодка, висел и его тфилин – два кожаных ремешка, прикрепленные к крошечным деревянным коробочкам с текстами Торы; евреи повязывают их на руку и вокруг лба, когда молятся. Бархатный чехол от тфилин Ллойд забрал. Зато он оставил талит – четырехугольную накидку с кистями на углах, которую набрасывают на голову и плечи во время утренней молитвы. Ллойд не взял ничего, что могло иметь отношение к чужим богам: он не хотел с ними ссориться.

Кассовский намотал на левую руку тфилин, закрепил второй на лбу, накинул талит, взял в руки Тору и попытался угадать, где восток. Он встал туда лицом и начал молиться, благодаря Бога за избавление от смерти и прося прощения. У него за спиной текла красная река, в которой пираньи ели его кровь, впереди бессмысленно сплетались лианы, и с неба, через высокие кроны незнакомых ему деревьев, доходил свет раннего солнца тропиков. Кассовский решил, что его простили, и начал разматывать тфилин.

И только тут он вспомнил про деньги. Талескотн был на нем, но денег не было: Ллойд вырезал ножом кусок ткани, где они были зашиты.

Из одежды у него остались только брюки, черные, тяжелые, непригодные для джунглей. Обувь тоже забрали, он должен был идти босиком. Он не знал куда.

– Я помнил – где-то читал, что, если человек потерялся в лесу, надо держаться воды, – сказал Илье Кассовский. – Вода всегда выведет к жилью. Я только не знал, в какую сторону ближе.

Он пошел против течения, держась берега красной реки. Он решил не снимать тфилин – было некуда положить – и оставил их обвязанными вокруг левой руки и на лбу. Он шел, босиком, с талитом на плечах, с Торой в руке. Кассовский был уверен, что продержится максимум до вечера, а потом его кто-нибудь съест.

Он продержался четыре дня, пока не вышел к поселку. Он боялся рвать плоды, которые находил в джунглях, потому что не знал, можно ли их есть. В реке было много рыбы – Ллойд ловил ее каждый вечер, но у него не было блесны и крючков. Один раз он попробовал закинуть в реку талит, как невод, но рыба не хотела заплывать внутрь странной тряпки с кистями. У берега можно было найти мелких крабов. Кассовский ложился на живот у воды и ждал, пока они перестанут его бояться. Потом он хватал их, сколько мог, и засовывал в рот вместе с илом и речным песком. Крабики скрипели на зубах, но, если съесть несколько горстей, сосущее чувство голода пропадало.

Он старался не думать, что они не кошер. Он вообще не много думал в те дни.

Страх перед джунглями ушел в первую ночь. Он не мог спать, обмотав голову талитом, слушая звуки ночи. Он ждал, что его съедят. Он не знал, кто именно, но боялся. Потом проснулся, и вокруг было почти светло. Вокруг были джунгли, и это больше не было странно. Оставалось идти, и идти, и идти.

Он порезал босые ноги в первый же день о какие-то острые корни. Он никогда раньше не ходил босиком, даже дома. На второй день он понял, что так не дойдет. Кассовский снял талескотн, разорвал его надвое и обвязал вокруг ступней, как чехлы. Когда он шел, кисточки талескотна болтались у щиколоток.

Талескотна хватило на два дня. Затем ткань изорвалась в клочья. К тому времени ему уже было все равно: лицо распухло от укусов москитов, он плохо видел и плохо ориентировался.

Он не сразу вставал по утрам, долго лежал под высокими деревьями, вспоминая, где он и зачем. Он пил воду, что собиралась на широких мохнатых листьях папоротников. Пить из реки он боялся.

В последний день он шел мало, часто останавливаясь и засыпая на земле посреди дня. Внутри головы у него горело и гудело, как водопад. Он спал под дождем, больше не прячась от струй воды.

Однажды он видел узкую длинную лодку у другого берега, но не было сил кричать. Он потерял Тору и остался к этому равнодушен. Тфилин, обмотанный вокруг левой руки, тоже куда-то делся. Но второй, на голове, между глаз, еще держался, и Кассовский иногда его трогал, чтобы проверить, там ли он.

Кассовский больше не молился.

На четвертый день он вышел к поселку марунов. Кассовский плохо видел лица людей, но понимал, что они не индейцы.

Его окружили, о чем-то спрашивали на чужом языке, но он только повторял:

– Иссано, Иссано.

Потом двое мужчин взяли его на руки и понесли под навес. Его положили на циновку и дали пить. Затем пришел маленький лысый старик; он посмотрел Кассовскому в лицо и что-то сказал. Кассовский его понял и сразу заснул.

Маруны лечили его много дней, он не знал сколько. Времени больше не было, он постоянно спал и во сне чувствовал, как ему натирают лицо чем-то горьким. Опухоль спала, жар уменьшился, и его начали кормить.

Старик приходил дважды в день, но Кассовский не был уверен, тот же ли это старик или их несколько. Он вообще больше ни в чем не был уверен.

Однажды ночью он проснулся и понял, что здоров. Он мог сам сидеть. Он смог встать и дойти до кустов, куда его носили мочиться. Он стоял у кустов и мочился. Рядом не спали какие-то дети. Кассовский слушал их голоса. Неба не было, лишь кроны деревьев над головой.

Он дошел до своей циновки. Что-то неудобно болталось и било по шее. Кассовский потрогал: это был тфилин.

Утром он попытался узнать, где он и как далеко до Иссано. Никто не знал Иссано.

Кассовский показал на реку:

– Мазаруни Ривер. Иссано.

Высокий негр с рваной губой и гребнем в волосах покачал головой:

– Ни, – сказал негр. Он махнул рукой в сторону реки: – Ни Мазаруни. Корентин Ривер. Корентин.

Этого не могло быть. Кассовский помнил карту: Корентин Ривер текла на востоке Гайаны, вдоль границы с соседней страной – Суринамом. Она, собственно, и была границей. Она текла на востоке страны, а они плыли по Мазаруни Ривер на юго-запад, к Венесуэле, в противоположную сторону. Кассовский не мог понять, как он здесь очутился.

Он махнул рукой по течению и спросил:

– Джорджтаун? Туда?

Никто не ответил.

Маруны поговорили между собой, и затем высокий сказал, показывая на реку:

– Корентин Ривер. Корентин.

Это все, чего он смог добиться. Никто не знал, где Джорджтаун. Кассовский взял ветку и нарисовал на земле карту Гайаны. Все собрались вокруг и с интересом смотрели. Он нарисовал Мазаруни Ривер, что текла к венесуэльской границе.

Наверху, у океана, он положил камень и сказал:

– Джорджтаун.

Затем он написал это по-английски.

Он показал на карту и сказал:

– Гайана.

Маруны шумно заговорили между собой, тыкая пальцами в карту на земле. Они явно о чем-то спорили. Потом высокий махнул рукой, и все замолчали.

Он показал на карту и повторил:

– Гайана.

Он обвел рукой вокруг и сказал:

– Суринам. Суринам. Корентин Ривер.

– Позже, когда я попал в Парамарибо и снова имел возможность посмотреть карту, я понял, что случилось. – Кассовский предложил Илье фрукты, но тот отказался. – Дело в том, что в Бартика, откуда мы отплыли, встречаются две реки: Мазаруни, что течет на запад, к Венесуэле, и Эссекибо, что течет на юг, к Бразилии. Ллойд сразу поплыл по Эссекибо, он и не думал отвозить меня в Иссано. Потом они прошли маленькими речками, что соединяют Эссекибо и Корентин. Они перевезли меня в Суринам и бросили там. Убивать не стали: они знали, что я никогда не выйду из джунглей живым.

Он остался и жил с марунами, пока не кончились дожди. Он не считал дни. Жизнь была простой и приятной. Боро-Парк и прошлое казались сном и вспоминались все реже и реже. Мимо поселка текла река, где ловили рыбу, вокруг – джунгли, куда ходили охотиться на свинок пекари, и рядом с поселком прогалиной лежал очищенный участок земли, где рос батат.

Маруны ничего от него не требовали – ни разговоров, ни помощи с рыбалкой. Он окреп и мог залезать на высокие деревья. Маруны с удивлением смотрели, как он туда лез: там не было ничего съедобного.

Иногда они ели обезьян.

Старик был колдун. Он жил посреди поселка с двумя женщинами, и Кассовский не мог понять, жены они ему или дочери. Старик еще долго приносил ему какие-то мелко нарезанные листья и советовал их жевать. Листья были кисловатыми, и Кассовский послушно жевал. Он не чувствовал от листьев никакого эффекта, но не хотел обижать старика.

Несколько раз старик вопросительно указывал на коробочку тфилин, которую Кассовский теперь постоянно носил на лбу. Кассовский показывал наверх. Старик кивал и соглашался. Иногда старик что-то рассказывал Кассовскому и тоже показывал на небо, а потом на реку. Кассовский понимал, что речь идет о боге. Ему было неинтересно.

Ночью он спал под навесом, завернувшись в свой изорванный в джунглях талит.

Однажды вечером старик превратился в пуму. Солнце уже почти зашло, и они сидели в джунглях, недалеко от поселка, куда старик взял его собирать какие-то корни. Старика звали Ва Оджи, и у него не хватало мизинца на левой руке. Было не похоже, чтобы мизинец отрубили или откусили; его просто не было там, где обычно растут мизинцы.

Они собрали корни, и Ва Оджи разжег огонь внутри пня упавшего от грозы дерева. Пламя ело ствол изнутри, и они долго смотрели, как оно сжигает само себя. Затем старик подложил в огонь несколько кореньев, из тех, что они собрали. Он показал пальцем на тфилин на лбу у Кассовского. Кассовский привычно показал наверх.

Старик кивнул и начал что-то петь. Он пел негромко, сидя на корточках и не в такт постукивая ладонями по земле. Затем он повернулся вокруг себя, и на секунду Кассовскому показалось, что на месте Ва Оджи закрутился белый туман. Туман исчез, и Кассовский увидел пуму.

Она была совсем рядом, и он знал, что это Ва Оджи. Хотя сам Ва Оджи никуда не пропал; он тоже был здесь, его просто не было видно.

– Я до сих пор не знаю, как объяснить это ощущение. – Кассовский развел руками, призывая Илью на помощь. – Старик никуда не исчез, он остался на месте, я знал, что он сидит, где сидел, но его не было видно. Он стал пумой и остался собой, но невидимым. Оба – и он, и пума – были настоящие.

Кассовский не знал, сколько времени это продолжалось. Потом он снова увидел Ва Оджи, сидящего рядом с ним на корточках. Тот был мокрый, будто его только что вытащили из воды. Пумы больше не было.

Старик не пел и смотрел на Кассовского без улыбки. Он показал на тфилин у того на лбу, потом махнул рукой туда, где раньше стояла пума. Он что-то объяснял Кассовскому, и тот наконец понял, чего старик хочет.

Он просил, чтобы Кассовский показал, на что способен его бог. Что он может делать. Ва Оджи мог превращаться в пуму. Он мог лечить листьями. У него в мешочке из кожи пекари лежали маленькие речные раковины, керри, и они говорили ему, кто чем болен и как нужно лечить. Его боги говорили с ним напрямую и были в его жизни каждый день. Они знали, когда время идти на охоту, а когда лучше остаться дома и выкапывать батат.

Кассовский потрогал тфилин; Яхве не мог помочь ему охотиться на пекари. Яхве был далеко и занят своими делами. Кассовский вдруг понял, как бесполезен его бог. Он был богом книг, которые написали о нем люди. Он требовал поклонения и веры. Боги Ва Оджи были настоящие боги: они помогали людям добывать пищу и жить.

Кассовский развязал кожаный ремешок, снял со лба тфилин и протянул старику. Кассовский покачал головой: он ничего не мог, не умел. Его бог был бесполезен.

Старик понял. Он взял тфилин и попробовал его на ощупь. Его черные пальцы гладили черное дерево, внутри которого лежали слова ни о чем. Затем Ва Оджи сказал что-то короткое и бросил тфилин в огонь. Он встал и пошел прочь, не оглядываясь и не зовя Кассовского следовать за собой.

Кассовский остался у пня. Он смотрел на огонь, пока тот не превратился в серые угли.

Утром старик разбудил Кассовского и повел к реке, над которой висел сиреневый предрассветный туман. Там их ждала лодка. В ней сидели двое молодых марунов. Они улыбались Кассовскому. Ва Оджи показал на лодку и махнул рукой вниз по течению. Кассовский все понял. Он не стал спорить и сел на корме. Лодка развернулась и поплыла вниз. Кассовский обернулся, чтобы помахать старику на прощание, но на берегу никого не было.

Через два дня они приплыли в торговой поселок, куда раз в неделю приходила большая лодка с товарами. Кассовский сидел на пристани, завернутый в рваный талит, и слушал, как маруны что-то объясняют толстому веселому креолу.

Креол владел магазином, и в этом магазине – маленькой комнате, заставленной ящиками и мешками, – Кассовский прожил три дня. Креол дал ему майку и старые, отрезанные по колено брюки. Еще он дал Кассовскому резиновые пляжные тапочки с перепонкой между пальцами. При ходьбе перепонка больно впивалась и мешала идти.

Потом пришла лодка, и его повезли вниз по реке, пересаживая на все бóльшие и бóльшие суда. Они плыли на север, и Корентин Ривер становилась все шире и шире.

Одним утром они приплыли в большой порт, и дальше на север не было земли, только вода.

Капитан баржи, китаец, показал на воду и сказал:

– Океан. Атлантика.

Порт назывался Ниеюв Никери, Новый Никери. Здесь Кассовского в первый раз допросил дежуривший в порту полицейский. Полицейский говорил по-голландски, а Кассовский на идиш. Полицейский понял, что Кассовский прибыл из Гайаны. Полицейский сказал, что должен отправить Кассовского в столицу, Парамарибо. Кассовскому было все равно: его бог ничего не мог для него сделать.

Он прожил в порту неделю, прямо в полицейском участке. Потом пришел паром, и Кассовского отвезли в Парамарибо.

– Тогда это еще была голландская колония. – Кассовский дожевал свою травку, и ему было нечего вертеть в пальцах. – Из столичной полиции меня сразу отвезли в американское консульство, где я рассказал, как потерялся, когда путешествовал по Гайане. Никаких особых формальностей тогда не было: у меня просто спросили номер моей социальной карточки и предложили заполнить форму для восстановления паспорта. Консул дал мне денег и посоветовал дешевую гостиницу. Через день мне выдали временный паспорт, и я мог возвращаться в Нью-Йорк. Я поблагодарил консула, сказал, что зайду завтра, и ушел. Весь день я бродил по Парамарибо, среди яркой незнакомой толпы, чужой среди чужих, и был счастлив. Я не хотел возвращаться в Боро-Парк к своей бледной, немощной Хане, к Торе, молитвам, черным шляпам и словам о далеком боге, который живет только в книгах. Я хотел остаться здесь и служить другим богам. Я хотел научиться превращаться в пуму.

Он сделал паузу и посмотрел на Илью. Солнце стояло высоко в саду, высушив шарики дождя на листьях. В воздухе висел пар, и пахло терпкими цветами.

– Так я очутился в Парамарибо, – сказал Кассовский. – И до сих пор здесь живу.

Илья кивнул. Он посмотрел Кассовскому прямо в глаза.

– Интересная история. – Илья встал. – Только как, после всего, что со мной тут случилось, я знаю, что это правда? Как я могу вам теперь верить?

Кассовский улыбнулся:

– Никак. Это – правда сейчас. Это – моя история обо мне сейчас. Но это не значит, что завтра я не расскажу вам о себе совершенно другую историю.

Кассовский тоже поднялся, и они молча стояли рядом, глядя друг другу в глаза.

– Все, что мы знаем о мире, – сказал Кассовский, – это рассказанные другими истории.