Текст книги "Суринам"

Гешикте Плаатс
Ван Махт 2

Место, где стоял лагерь, было недалеко от одной из плантаций Рутгелтов. Плантация называлась Оуд Плаатс, Старое Место, и в семье к ней было особое отношение: там родилась миссис Рутгелт.

После серии военных переворотов в Суринаме в начале 80-х было неясно, кто и чем теперь владел. Рутгелты жили в Голландии и не могли получить никакой информации о своей собственности. Плантации перестали работать, жившие на них люди разбрелись кто куда или остались на земле, чтобы обрабатывать ее для собственных нужд. Но Оуд Плаатс продолжала функционировать, и бананы на лодках свозились в Новый Амстердам, чтобы оттуда на корабле плыть в Амстердам старый.

Управляющий плантацией однорукий Йохан посылал хозяйке письма с отчетами об урожае и выручке. Письма он диктовал своей постоянно беременной дочери, так как сам писать не умел. Йохан диктовал на срэнан-тонго, а дочь записывала по-голландски, наполняя серую бумагу колонками цифр и пояснениями, что было выращено, кому и за сколько продано. Она клала письма в большие конверты, оставшиеся еще с колониальных времен, и Йохан, не веривший в стойкость фабричного клея, мазал конверты едкой смолой дерева мелагори, которая клеила все и навсегда. Как-то внезапно, не болея, он умер в одно жаркое утро, после чего наступили молчание и неизвестность.

Ситуация изменилась в 90-м: в Суринаме прошли выборы, восстановилось подобие демократии, и семья приехала обратно, первый раз за пятнадцать лет. Для Адри и Руди это стало открытием страны, о которой каждый вечер вспоминали их родители и рассказами о которой, как запахом пряной креольской еды, было пропитано их детство.

Первым, что сделала миссис Рутгелт, была поездка в Оуд Плаатс вместе с детьми.

Мистер Рутгелт остался в Парамарибо: ему предложили пост в правительстве Роналда Венетиаана, желавшем восстановить хорошие отношения с бывшей метрополией и получить кредиты. Им были нужны люди с происхождением и связями, старая кость. Мистер Рутгелт от поста отказался, но с тех пор стал неофициальным советником президента.

Оуд Плаатс производила странное впечатление места, откуда все ушли, но забыли закрыть за собой двери. Остатки семей рабочих продолжали жить вокруг большого хозяйского дома и выращивать еду для себя. Связь с миром прекратилась после смерти однорукого Йохана, и старая пристань, откуда раньше уходили груженные бананами лодки, казалось, больше никого не ждала. Берег заилился, и перед тем, как причалить, команда полезла в мутную красную воду и расчистила проход для катера.

Жители плантации наблюдали за их стараниями, но помогать не спешили; они не помнили миссис Рутгелт, которую в детстве здесь знали как Миккуде де Бойерс.

Большой дом стоял открытый; мебель растащили по лачугам или порубили на дрова. У одного из наделов, рядом с рядами чахлых банановых деревьев темнело старое пианино де Бойерсов с оторванной крышкой. Черный лак почти сошел от дождей, и пианино сливалось с окружающими джунглями. На клавишах спала рыжая кошка, положив гладкую лапу на полусъеденную зеленую птичку. Когда кошка двигалась, клавиши издавали пустой звук.

Но не запустение расстроило миссис Рутгелт; она знала, что все можно восстановить и насытить жизнью, если имеются воля и деньги. Во дворе большого дома, где когда-то был фруктовый сад, теперь стоял маленький деревянный сборный дом, из тех, что можно заказать по почте и собрать на своем участке. Дом стоял, заявляя о присутствии на ее родовой земле кого-то еще, кто проявил решимость отобрать у миссис Рутгелт память о детстве, о девочке Микке де Бойерс и ее давнем счастье. Такое было нельзя допустить.

Загадка выяснилась скоро: ее школьная подруга Имме после объявления независимости осталась в Суринаме и вышла замуж за финансового советника самого Дези Бутерзе, военного диктатора, тайно и явно правившего страной с конца 70-х. Она продолжала жить в Парамарибо, и теперь ее звали фро Куммер, по мужу. Муж был голландец, бухгалтер, приехавший в Суринам после объявления независимости, потому что новому правительству были нужны люди, понимавшие, как хранить и легализовывать украденные и вывезенные из страны деньги. Он был высок, молчалив и любил ананасы. Его звали Эрнст Куммер; всякий раз, когда он вспоминал Гаагу, ему неудержимо хотелось онанировать.

Однажды фро Куммер решила, что Рутгелты никогда не вернутся, и, посоветовавшись с мужем, заказала сборный деревянный дом в каталоге американского магазина “Волмарт”. Дом привезли на грузовом корабле из Майами, и фро Куммер послала его в Оуд Плаатс вместе с шестью солдатами. Солдаты вырубили фруктовый сад, собрали дом, заперли его и уехали обратно. Дочь однорукого Йохана грустила, что не успела забеременеть от одного из них, толстого веселого мулата с рваным ухом. Мулат громко смеялся и умел петь по-английски, отчего все в поселке думали, что он начальник.

С той поры фро Куммер чувствовала себя хозяйкой старой плантации.

Миссис Рутгелт приняла решение мгновенно.

Они вернулись в Парамарибо, и через два дня большая лодка с прикрепленной к ней плоской платформой отправилась вверх по реке к Оуд Плаатс. Дом, не разбирая, погрузили на платформу, и он, запертый, как и прежде, отправился вниз по течению. Дом плыл мимо индейских поселков, и красные араваки смотрели на него, не удивляясь. Над домом кружили птицы, и до конца путешествия им удалось свить на желтой крыше не очень удобное гнездо.

В парамарибском порту дом поставили на большой открытый грузовик, оборудованный подъемным краном. Утром, точно в шесть часов, как просила миссис Рутгелт, в ворота Куммеров позвонили. После недолгих препираний со служанкой фро Куммер разбудили, и она появилась у входа в тот момент, когда дом, ее дом, что должен был стоять в Оуд Плаатс и означать ее право на эту землю, висел в воздухе, опутанный канатами, и четверо черных мужчин маневрировали веревками, пока дом не встал посреди ее богатой улицы, перегородив движение и заняв собой все видимое пространство. Мужчины отцепили канаты, а один из них, самый черный, подошел к фро Куммер и, поздоровавшись, протянул уведомление о доставке. Фро Куммер автоматически расписалась, все еще не веря в происходящее.

– Что это? – спросила фро Куммер. – Зачем?

– А это фро Рутгелт прислала обратно ваш дом. – Мужчина улыбнулся; теперь можно было сказать выученную заранее фразу: – Здесь он будет лучше смотреться.

Первый раз Илья слышал эту историю от Адри; они лежали на ковре в ее квартире на Линкольн Сквер, радостные и пустые от только что случившейся любви. Осень кружила за окном пока еще теплым ветром, но в ранних сумерках уже таилось обещание смены сезонов. Теперь, в пересказе Руди, здесь, в джунглях у темной реки, где лица сидящих вокруг освещались лишь капризом костра, история о доме фро Куммер почему-то казалась невероятнее, чем на углу Бродвея и 63-й.

Илья был немного пьян: он ничего не ел уже около трех дней и по вечерам, как сейчас, пил ром, запивая его горячей водой. Это притупляло ощущение голода, и ром разливался внутри теплом, как горячая кровь.

Сегодня после десятичасового обливания Ам Баке объяснил ему, что завтра – последний день процедуры. Они стояли перед почти пустой бочкой – Дези, как обычно, справа от Ильи. Ам Баке поставил ведро на землю; внутри мокро блестели прилипшие листья.

Ам Баке что-то спрашивал Илью, но тот не мог понять. Ам Баке оглянулся и позвал Руди. Выяснилось, что перед завтрашним концом процедуры он хочет знать, имеются ли у Ильи жалобы на здоровье. Физическое здоровье, пояснил Руди. Он улыбался.

Илья сказал, что много лет – с тюрьмы – его мучит гайморит, вызывающий сильные мигрени. Илья показал на лоб. Ам Баке кивнул. Затем он взял из бочки короткую ветку, почти без листьев, и запел. Ам Баке пел хуже, чем Ваутер: его песня была как хриплое дыханье, в котором угадывались слова. На полуноте Ам Баке прервался и окунул ветку в бочку. Он сказал что-то короткое и хлестко ударил Илью веткой по переносице. И еще раз.

Было больно и как-то особенно мокро, хотя на Илью и так лили воду весь день. Илья почувствовал, что у него в переносице начался пожар, словно горячий воздух, столп горячего воздуха неизвестно откуда устремился туда снизу. Стало жарко, а потом эта струя превратилась в поток, еще шире и горячее, и вдруг у Ильи как будто выскочила из переносицы пробка, и горячий воздух прошел в лоб и заполнил его ровным жаром. Илья знал, что больше у него никогда не будет мигреней.

Сейчас, хмельной от рома и голода, Илья смотрел, как костер догорал и поленья превращались в угли, покрытые красным налетом. Все, кроме него и Ам Баке, устроились на ночь в гамаках. Илья встал, пошатнулся, кивнул Ам Баке и пошел к своему тенту. Ам Баке пошел за ним.

Процедура была простой и совершалась каждый вечер, с первого дня на реке: Илья забирался под свой тент, а Ам Баке расставлял чуть поодаль вокруг тента большие речные камни. Затем он укладывал толстый просмоленный канат внутри образованного камнями круга. Потом Ам Баке шел к костру и приносил огонь. Он поджигал канат, и они оба смотрели, как тот горел внутри круга камней, чадя в лиловую ночь джунглей. Ам Баке стоял и смотрел на тлеющий во влажной темноте канат с внешней стороны круга, а Илья – с внутренней. Оба молчали; что тут скажешь?

В первый вечер Илье объяснили, что он не может выходить из круга до утра, пока Ам Баке не уберет все камни. Почему-то было важно убрать все камни, а не просто отодвинуть пару из них для прохода. Илья должен был оставаться внутри всю ночь, и никто не мог пересекать линию круга. Почему – Илья так и не понял. Он лишь понял, что это важно. Важнее всего.

Илья забрался в гамак и накрылся тряпкой, не дававшей тепла. Для уюта. Он следил сквозь щель между двумя кусками брезента, как догорает канат, и чувствовал, что становится все пьянее. В лежачем положении ром действовал сильнее, наполняя голову легким туманом. Все вокруг казалось расплывчатым и чуть кружилось. Неожиданно темнота надвинулась на него из темных брезентовых углов, и Илья уснул.

Он проснулся глубокой ночью, оттого что был не один. Кто-то узкий лежал рядом в гамаке, где и одному было тесно, лежал, прижавшись к Илье и обняв его. Другое тело лежало почти на нем, места-то не было. Илья не испугался; однако знал, что это не сон.

Илья попытался отодвинуться и встать. Но руки вокруг него сомкнулись сильнее, и он почувствовал тепло мягких губ у себя на лице.

– Тш-ш, – шепнула Адри. – Тш-ш. А то всех разбудишь.

Гешикте Плаатс
Ван Махт 3

Темнота внутри тента была неровной и почему-то казалась серее в углах. Самое темное место было там, где висел гамак, и Илья не мог видеть Адри. Вдвоем в гамаке было неудобно, но они не жаловались; сжались в одно и разговаривали, шепча друг другу глупые слова ни о чем.

– Скучал? Скучал? – шептала Адри между поцелуями. – Нет, скажи, как скучал.

Она уже была сверху и взяла его в себя, но оба не спешили двигаться, наслаждаясь знакомым ощущением проникновения. Это чувствовалось как возвращение домой.

– Скажи, что страдал без меня, – требовали ее губы. – Если не страдал, я сейчас уйду.

И она прижималась все сильнее, позволяя ему проникать все глубже, и скользила на нем, ища оптимальный угол соития в качающейся над земляным полом брезентовой темноте. Потом слова кончились; их заменило дыхание, что теперь жило в тенте вместе с ними.

Было слышно, как в ночи растут джунгли.

В заключении Илья провел без женщин пять лет. Он был вечно голоден, и это чувство пересиливало, забивало, убивало остальные желания. Он всегда хотел есть и мало думал о чем-то другом. Жизнь до тюрьмы вспоминалась все меньше, жизнь после тюрьмы не казалась реальной. Прошлое стало словно сон, будущее таилось вдали. Настоящее же было тут, рядом; неотступное, как подъем поутру, постылое, как холод по ночам. Илья жил настоящим и хотел есть.

В ссылке, в Сибири Илья попал на ЛЗП “Большой Кордон”. Кордон был не очень большой: семьдесят человек ссыльных, особняк да строгий. ЛЗП, лесозаготовительный пункт, стоял посреди тайги, и их возили на работу – на повал – без конвоя, что для Ильи было ново. Однажды он спросил старого зэкá по кличке Чекмарь, отчего начальство не боится побегов. И почему никто не бежит.

– Куда? – удивился Чекмарь. – Всюду одно.

Чекмарь не знал свободы: он сидел с малолетки, привычно меняя зоны и меряя судьбу от этапа до этапа. Ему было можно верить.

Раз в два, порою три месяца к ссыльным приезжали проститутки. Они устраивались в сушилке, темном жарком закутке, куда обычно вывешивали мокрую одежду и где хранили валенки. В бараке стояло радостное оживление, какое бывает перед амнистией. Зэкá помоложе глупо смеялись и толкали друг друга локтями. Те, кто постарше, продолжали играть в карты и посматривать на дверь сушилки, пропускавшую внутрь и обратно ждущих и уже дождавшихся мужчин. Те, кто постарше, не ходили и вообще делали вид, что их это не касается. Разве что курили жаднее.

День, когда приезжали проститутки, зэкá называли “мокрый день”.

Проститутки были бывшие зэчки, что освободились из местных зон и не могли вернуться домой. Они ездили по ссыльнопунктам и дарили радость всем этим убийцам, ворам, грабителям, всем, кто их ждал. Они брали недорого, и, если не было денег, можно было расплатиться чаем или хорошими рукавицами.

Один раз Илья тоже пошел – от скуки. В сушилке было так темно, что он не видел женщину под собой. Он понял – на ощупь, – что она одета сверху в какую-то кофту и голая от пояса вниз. Женщина была толстой и называла его “братишка”. Илья ей не понравился: он никак не мог кончить и занимал больше времени, чем ему отводилось. Все его попытки быть нежным она немедленно пресекала: это противоречило ее профессиональной этике. Наконец Илья устал и сделал то, что обычно в такой ситуации делают женщины: он сымитировал оргазм. Женщина обрадовалась и прижала его к себе сильными пухлыми руками. Она поцеловала его в шею. Женщина гладила его по голове, как ребенка, а он вжимался в нее и делал вид, что продолжает кончать. Потом он встал, снял презерватив, и она обтерла его влажной тряпкой, которой до него обтирала других. Илья заплатил, поцеловал ей руку и ушел.

Больше он не ходил в сушилку по “мокрым дням”.

Сейчас, в джунглях, в плотной темноте тента, Илья снова был с женщиной, которую не мог видеть, и он вспомнил давнюю встречу. И тут же прогнал воспоминание, стер его, как мокрой тряпкой стирают написанное мелом со школьной доски. Он не хотел никаких воспоминаний о других, о другом, об иной жизни; его жизнь была здесь, рядом с ним, в этой влажной ночи недалеко от экватора. Его жизнь жарко дышала рядом и скользила по телу, заставляя наслаждение проникать повсюду и дрожать там, вибрируя и оставаясь. Его жизнь была его настоящим; прошлого больше не было, а будущего он не хотел.

Потом – после того, как мир сначала пропал, а затем раскололся на миллионы частиц, потом, когда Адри перестала зажимать ему рот своими жаркими губами, чтобы поглотить его стоны, они долго лежали молча, слушая ночь, пока Илья не догадался спросить, как она сюда попала. Как она их нашла и кто ее привез.

– Приплыла, – сказала Адри. – Села в лодку и приплыла.

Илья уже достаточно ее знал, чтобы понять: других объяснений не будет. И за это спасибо.

Илья вдруг вспомнил важное и встревожился:

– А ты знаешь, что никто не может приходить ко мне ночью? – Он старался говорить строгим тоном. – Ам Баке ограждает меня каждый вечер защитным кругом, сквозь который никто не должен проходить. Или случится плохое.

– Очень хорошо, пусть никто и не ходит к тебе по ночам, – согласилась Адри. – Нечего им здесь делать.

– А ты?

– А я не боюсь. – Она поцеловала Илью в грудь. – Я не боюсь нарушать. Я не боюсь магии.

Они замолчали. Было хорошо лежать вместе, чуть покачиваясь в темноте. Вместе с ними не спали деревья и странные звуки в ночи вокруг. Илья прижал Адри к себе.

– Глупая, ты же веришь во все это, сама говорила. А что, если теперь действительно случится что-нибудь плохое? Из-за того, что ты пришла…

– Без “если”, – сказала Адри. – Обязательно случится. Но я не боюсь: я же не Кэролайн.

– А что, Кэролайн боится?

Адри засмеялась.

– Когда Кэролайн было тринадцать, Ам Баке ей сказал, что один из Куманти, Джаджаа, дал ей такую красоту, потому что сам хочет на ней жениться. Ам Баке сказал, что она не должна ни с кем спать, иначе Джаджаа заберет красоту, а ее накажет. Он должен быть первый, он станет ее мужем. И она так боялась, что отказывала всем мальчикам в школе, а потом в колледже. Ей уже исполнилось двадцать, а она так ни с кем и не спала. Потом Ам Баке бросил керри, раковины, и увидел, что она должна выйти замуж за человека с цветком. Джаджаа вселился в этого человека, только тот об этом не знал. Кэролайн должна выйти за него замуж и объяснить ему, что он – приют из плоти для Джаджаа. В этом ее смысл.

Адри замолчала. Илья ждал. Адри взяла его руку, на которой лежала ее голова, и положила себе на грудь; та полностью помещалась в его ладони. Илья чуть сжал шелк кожи у себя под рукой и стал медленно водить пальцем вокруг торчащего соска по часовой стрелке. И обратно.

– Кэролайн в то время училась в Лондоне, – продолжала Адри. – У нее было много знакомых мужчин, за ней все ухаживали, но она только целовалась, а с двумя из них у нее был оральный секс. Но им она ничего не позволяла с собой делать. Ей самой нравился один датчанин, но у него не было цветка. Он был очень скромный и так никогда до нее и не дотронулся. Кэролайн рассказывала, что всякий раз, когда он прощался с ней у подъезда, ей хотелось его ударить. Когда мужчина дарил ей цветы, она звонила Оме, чтобы та спросила Ам Баке, тот ли это. Наконец Ам Баке сказал, что когда будет тот, ей не нужно будет звонить: она сама все поймет.

– И что? – Илья чувствовал, как сосок набухает под его пальцами. Его свободная рука скользнула по ее упругому плоскому животу вниз. – Поняла?

– В Лондоне Кэролайн жила в пентхаусе, и у нее на балконе было много цветов. Один раз летом, после сильного дождя, к ней пришла соседка снизу, молодая китаянка, которая сказала, что один из горшков сбросило вниз, к ней на балкон. Они поговорили, понравились друг другу, и та пригласила Кэролайн на вечеринку в субботу. Когда Кэролайн к ней пришла, прямо в прихожей она наткнулась на мужчину. Это был Гилберт. Она взглянула на него и увидела Джаджаа. Тот сидел внутри Гилберта, маленький и черный. Он посмотрел на Кэролайн и поманил ее к себе. В тот же вечер она пригласила Гилберта в гости.

– И?..

– И все. На следующий день Кэролайн позвонила Оме и сказала, что она встретила своего мужа. Он ей не понравился, но она обязательно выйдет за него замуж. Она хотела знать только одно: может ли она теперь спать с другими мужчинами, после того как Джаджаа был первым.

– Иди сюда. – Его пальцы знали, что Адри готова, и он потянул ее к себе.

Гамак наконец не выдержал, развязался, и они оказались на земле. В этот раз Илья был сверху, и Адри, обвив его длинными тонкими ногами и руками, шептала что-то жаркое прямо в ухо.

– А я не боялась, – различил Илья. – Я не боялась и хотела сделать ей больно. Я спала со всеми, с кем не могла спать она; это было единственное, как я могла ее победить.

– Ты спала со всеми, со всеми.

– Да. Со всеми мальчиками, которые ей предлагали, со всеми, кто ее хотел. Потом я рассказывала ей, как мне было с ними хорошо, а она смеялась. Затем она уходила к себе и плакала.

Темнота под тентом стала сгущаться, и воздух сделался ощутимо плотнее. Илья боялся, что не удержится, и переменил дыхание: теперь он вдыхал каждый раз, когда двигался внутрь. Он вычитал это в книге о тантре и часто практиковал, чтобы продлить эрекцию. Илья хотел перестать двигаться вовсе, чтобы обмануть влажный ком жара, копившийся внизу живота. Он хотел, чтобы Адри тоже перестала двигаться, чтобы они оба замерли и переждали этот прилив. Но Адри не останавливалась, и постепенно он поддался ей, ее ритму, словно дал унести себя морской волне. Теперь они двигались вместе, и Илья больше не пытался ничего продлить.

– Когда я навестила ее в Лондоне, я переспала с Мартином, ее датчанином, – шептала Адри, извиваясь под ним. – Ночью я позвонила ей из его квартиры, пока он был в душе, и все рассказала. “Знаешь, Кэрри, он очень милый, жаль, что тебе нельзя”. Утром я приехала домой и легла спать. А она плакала у себя в комнате. Она думала, что я сплю, и позволила себе плакать громко.

– Ты с ним спала.

– С ним, с другими, со всеми. Я спала со всеми подряд. Со всеми, кто ее хотел. Я была ею. А она боялась.

Илья почувствовал, что время выйти, разъединиться, но Адри обвила его ногами и прижала к себе еще сильнее:

– Нет, останься. Пожалуйста, останься. Хочу, чтобы ты остался во мне.

– Как? А если… – Илье было трудно себя контролировать. – А тебе можно?

– Можно, можно. – Адри прижималась к нему всем телом. – Мне теперь все можно.

Она поглотила его конвульсии, содрогаясь вместе с ним. Их губы долго не могли разомкнуться после того, как все кончилось. Илья чувствовал, как ее плоть отзывается внутри.

– Ты поверил? – вдруг спросила Адри. – Поверил?

Илья не знал, что ответить. Он молчал.

Адри высвободилась из-под него и повернулась к Илье спиной. Илья не знал, что говорить и говорить ли. Они лежали вместе, но порознь.

– Ни с кем я не спала, – сказала Адри. – Потому что дура. А надо было. Надо было сделать ей больно. Надо было не бояться делать больно и все нарушать.

– Для чего?

Она повернулась к Илье и долго смотрела на него, пытаясь разглядеть в темноте. Потом села и заплела длинные непослушные кольца волос в косу.

– Или спала? Ты как думаешь, когда я врала – сейчас или до этого?

– Не знаю, – сознался Илья. – А какая разница – спала, не спала? Какая разница?

Адри рассмеялась:

– Руди прав: ты ищешь тайну там, где ее нет. Ты ищешь тайну, а находишь загадки. Знаешь, в христианстве самое главное не кто был Иисус и не кто был Христос. В христианстве самое главное, что там есть за что умереть. Вот почему я не боюсь магии: там не за что умереть.

– А зачем умирать? – спросил Илья.

– А зачем тогда жить, если не за что умереть? – Адри снова легла рядом, но Илья чувствовал, что сейчас она не с ним и не здесь.

Снаружи начало сереть, и Илья мог смутно видеть ее лицо.

– Ты прав, Илуша. – Адри привстала и оперлась на локоть. – Спала, не спала – какая разница. Вот так и магия: нет разницы, что ты делаешь. Важно только, что ты решил это делать. И решил не бояться.

– А если не бояться, что – не случится ничего плохого? – Илья был потерян; он вспомнил, что Адри прошла через круг, через который никому нельзя было проходить.

Ему стало страшно. Впервые он плохо ее понимал.

Адри уже стояла в раздвинутом створе тента. На ней было короткое платье, схваченное резинкой на талии, платье-фонарик. Адри надела его на голое тело.

– Смотри. – Адри поманила Илью рукой.

Они вышли из-под тента. Снаружи было светлее, и границы видимого плыли в предутреннем тумане. Было зябко. Илья вспомнил, что он совершенно голый.

Адри повернулась и пошла к запретному кругу из камней. У круга она оглянулась и поманила Илью рукой еще раз. Илья сделал шаг вперед.

– Пойдем со мной, – сказала Адри. – Реши не бояться.

– И что, тогда не случится ничего плохого? – снова спросил Илья.

Он хотел закрыть глаза. Он чувствовал беду.

– Конечно случится. – Адри тихо засмеялась. Она стояла у магического круга из камней, такая тонкая и хрупкая, что Илье хотелось броситься к ней и взять на руки. – Обязательно случится. Просто ты будешь это знать и не будешь бояться. Просто реши не бояться. Магию нельзя остановить, но ее можно не бояться.

И она переступила через камни. Теперь Адри была по другую сторону круга, другую сторону жизни и другую сторону страха. Илья хотел пойти за ней, но не мог. Неожиданно он просто не смог двинуться с места. Все вокруг, кроме Адри, вдруг стало плохо различимо. Он не чувствовал больше своего тела. Он был пустой.

Адри стояла и, улыбаясь, глядела на Илью. Она сделала два шага назад, оставаясь к нему лицом. Теперь она стояла на границе серого марева тумана, что скрывал реку. Сквозь край тумана чернела масса джунглей. Начинали петь первые птицы.

– Ты – моя любовь, – вдруг сказала Адри. – Жаль.

Она повернулась к нему спиной и шагнула в туман. Потом остановилась и, почти невидимая, оглянулась назад.

– Мне теперь все можно, – прилетело из серой мглы. – Я беременна.