Текст книги "Суринам"

Хебивери Маунтэн 1

Они встретили друг друга без слов; Илья устал удивляться.

Антон поднялся, и теперь они стояли, рассматривая один другого, словно пытаясь понять, изменились ли они за прошедшие две недели. Антон поднял руку и выключил закрепленный у него на лбу шахтерский фонарь. Выключенный, фонарь стал похож на коробочку тфилин, что когда-то носил Кассовский, пока беспалый колдун Ва Оджи не бросил ее в огонь.

Антон ступил из лодки на причал и сел на пустой ящик около темной дыры прохода куда-то в глубь горы. Илья подумал и остался стоять.

– Ты был должен приплыть сам, – сказал Антон. – Ты и Дилли. Вы должны были сами найти дорогу сюда.

Илья не ответил. Он сел на причал, прислонившись спиной к теплой скале. Было не ясно, отчего камень теплый: солнце сюда не проникало, и нечему было нагревать гору. Илья закрыл глаза и на секунду заснул, словно кто-то его выключил и затем включил вновь. Он потер щеки и лоб, чтобы проснуться.

Было слышно воду. Заводь жила в темноте горы, укрытая от течения и ветра с реки, и эта серая масса воды чуть колыхалась, колебля воздух пещеры. Словно двадцать тысяч бабочек одновременно летали во тьме.

– Он всё лжет, – сказал вдруг Илья. Он сам не понял, отчего он это сказал. – Вы все всё лжете.

Они помолчали. Потом Антон включил фонарь на лбу и направил его на Илью. Илья поморщился от света.

– Что именно? – спросил Антон.

– Всё, – сказал Илья. Ему было очень легко, словно долго нес что-то тяжелое, а потом отдал кому-то другому. Илья засмеялся. – Все его истории… Не было никакого приюта. И Алисы не было. Все ваши истории – ложь.

– Странно. – Пятно света скользнуло у Ильи вдоль груди и ушло в сторону, замерев рваным желтым кругом на черной скале. – Ты не веришь в истории, которые рассказывают живые люди, и в то же время веришь старым, много раз переписанным книгам о неизвестном мертвом боге. Ты не веришь женщине, которую любишь, и веришь религиям, придуманным людьми.

– Брось. – Илья хотел лечь на деревянный настил – у него начало болеть тело от ушибов о камни. Он подумал, что Антон расценит это как слабость, и остался сидеть. – В религиях важны не факты, а смысл, метафора. Не важно, был бог или нет. Важно, что он сказал, какими быть нам.

Антон неожиданно засмеялся. Его смех отталкивался от камня вокруг и уходил в темноту над водой, откуда приплыл Илья. Там, вдали, смех лопался и переставал быть.

– Знаешь, – Антон выключил фонарь, но темнее на причале отчего-то не стало, – ты не перестаешь меня удивлять своим набором готовых банальностей. Не важно, был он или нет, но важно, что он сказал?! Но если его не было, то кто это все за него сказал? Люди, которые его придумали? Люди, которые придумали этику и мораль, чтобы контролировать других людей и заставить их чувствовать себя виноватыми от собственного несовершенства? – Антон покачал головой, и кружок света на камне рядом с Ильей тоже качнулся из стороны в сторону, вторя ему. – Ты всегда меня раздражал своей банальностью, обычностью. Я всегда думал: почему ты? Ну почему такому, как ты?

Илья молчал: он не знал почему. Он лишь знал, что все должно решиться здесь, внутри синей горы, куда он приплыл. Он хотел выждать и дать Антону говорить.

– Ты такой… обычный, такой… никакой. – Антон улыбнулся. – Знаешь, что меня больше всего в тебе раздражает? Твоя неопределенность. Ты ни в чем до конца никогда не уверен: одна рефлексия и никакой веры. Ты все подвергаешь сомнению, но боишься отвергнуть. До конца. Ты всегда оставляешь лазейку, тропку назад. Помнишь, как ты объяснял мне, что бог не занят отдельными судьбами, что он слишком велик для этого? Он занят вселенной, миропорядком, и потому глупо надеяться на него и о чем-то просить? Но когда тебе плохо, когда ты напуган, ты – с твоим интеллектуальным богосомнением – зовешь его и просишь о помощи. Ты мне сам рассказывал, что молишься каждый раз, когда садишься в самолет. На всякий случай.

Это была правда: каждый раз перед взлетом и посадкой Илья читал “Шма Исраель Адонай Элохейну…”. Он не знал, почему выбрал именно эту молитву. Впрочем, особого выбора не было: это была единственная молитва на иврите, которую он знал. Илья считал правильным молиться на иврите.

Неправдой было другое: он никогда не рассказывал об этом Антону. И вообще никому.

– Давай, зови своего бога, – весело сказал Антон. – Только бесполезно: он не придет. Ему здесь плохо – слишком плотная энергия, слишком много материи. Это мы должны вернуться к нему. В прямом смысле.

– И вы нашли путь? – Это был вопрос, но Илья произнес его как утверждение. – Вы нашли путь?

Где-то под настилом плеснуло водой. Словно темная вода тоже хотела знать, как вернуться к богу, и нетерпеливо требовала ответ.

Они долго молчали. Илья начал бояться, что Антон заснул. Или ему просто нечего сказать, и сейчас он в этом признается. Илья хотел знать: вдруг эти люди поняли, открыли то, что другие искали и отчаялись найти? Илья хотел надеяться. Желтый лучик снова поселился у Ильи на груди. И погас.

Он еле видел Антона – темный силуэт в темном воздухе темной горы. Они долго сидели недвижные, рядом, каждый в своем дальнем сознании, каждый – не вместе с другим. Потом Антон встал и зажег свет у себя на лбу.

– Пора, – сказал Антон.

Он встал и пошел к черной дыре прохода в туннель. Он не глядел на Илью.

– Что пора? – Илья тоже встал. Он не хотел оставаться один.

– Пора, – повторил Антон; он уже был в темном проеме туннеля. – Тебе пора.

Воздух в туннеле был плотный, будто в сжатых легких. Таким воздухом не хотелось дышать. Илья едва успевал за Антоном.

Скоро начались пещеры. В темноте Илья не мог понять, одна ли это огромная пещера, разделенная сводами на отсеки, или несколько пещер. Он заметил, что стало еще жарче. Они продолжали спускаться – постепенно, полого.

Вдруг туннель кончился, и они оказались в небольшом каменном раструбе, от которого черными провалами веером уходили проходы. Отсюда можно было идти в любую сторону.

У одного из проходов в камень был вбит железный крюк, на нем висела веревка.

Вокруг были люди. Илья их знал. Он их знал почти всех. Их лица были неровно освещены сверху шахтерскими фонарями на лбах, а тела расплывались в тонувших кругах бледно-желтого света.

Руди и Микка – бывшая миссис Рутгелт – смотрели на Илью, словно пытаясь его узнать, словно он был кто-то из их дальней жизни и они успели его позабыть. Справа от них Эдгар и Роланд, одного роста и оттого странно похожие, загораживали собой Ому. Ома стояла, опираясь на зонтик, и не смотрела на Илью; она смотрела на Кэролайн, что была совсем рядом с Ильей, совсем. Илья хотел до нее дотронуться, но понял – нельзя. Он не знал почему, но было нельзя.

Еще дальше справа Илья узнал Джеффа; он был с ним в Нью-Йорке на латихане. Рядом с ним стояла красивая жена нью-йоркского каббалиста Ави, но самого Ави не было видно; слева от нее темнело строгое лицо Дези.

Они держались за руки. Илье вдруг стало важно найти Ави; он поискал его глазами, но не нашел. Возможно, Ави был среди других людей, что стояли чуть дальше, во втором ряду, и Илья не мог их разглядеть. Возможно, его там и не было.

Илья посмотрел на Антона. Тот улыбался. Рядом, слева, стояли его родители. Мать Антона, со скошенным от недостатка освещения лицом, кивнула Илье. Илья от неожиданности кивнул в ответ. Он не знал, что сказать.

– Вот, – Антон показал на проход, у которого был вбит крюк, – дальше ты один.

Илья взглянул в темноту прохода; там ничего не было. Он понимал, что все, что происходит, это инициация и нужно ее пройти, чтобы стать членом странной группы людей, которые были не теми, кем были.

– А вы все? – спросил Илья. – Вы что, не пойдете со мной?

Он не хотел идти один по темному каменному туннелю. Он еще раз обвел взглядом стоявших перед ним людей; их лица были еле различимы в свете фонарей, горевших на лбах. У Омы фонаря не было, но ее лицо отчего-то было видно лучше других. Она не смотрела на Илью.

– Нет. – Антон засмеялся. – Дальше ты один. Не бойся, тут недалеко.

Ему было весело. Он потушил свой фонарь.

Илья пошел к проходу. Здесь, у границы темноты, он вспомнил слова Кассовского. Илья остановился и обернулся к Антону.

– Странно, – Илья пытался разглядеть его лицо, – Кассовский мне говорил, что все здесь меня любят. Кроме Омы. А ты, оказывается, меня тоже не любишь.

Это и вправду было странно.

– Не горюй, – сказал Антон. – Я постараюсь тебя полюбить.

Хебивери Маунтэн 2

Горы растут не только вверх. Поднятие почвы нужно уравновесить: Земля поддерживает гравитационный баланс между своими слоями. Те же компрессионные силы, что выталкивают массы камня над окружающей поверхностью, выдавливают другой камень вниз. Земная кора в таких местах много толще. Это называется “корень горы”.

Илья однажды читал, как растут горы, и сейчас ему казалось, что туннель – узкий, едва ли не в ширину плеч – шел так глубоко, словно стремился выйти в это утолщение, к корню Хебивери Маунтэн. Он трогал неровный камень туннеля и удивлялся, отчего камень теплый.

Впереди блеснул красный огонь и пропал. Илья повернул вслед за изгибом подземного пути и зажмурился от неожиданности света вокруг. Он ничего не мог видеть, но понимал, что здесь кто-то есть. Он протянул руку и оперся о каменную стену горы. Камень был теплый.

Кто-то – рядом – взял Илью за руку, повернул к себе и обнял. Адри поцеловала его в губы – легко, вскользь, найдя кончиком языка его язык. Она прижалась к нему, и он чувствовал ее тело вдоль своего. Это длилось мгновение.

Потом он снова был один, и Илья знал, что нужно открыть глаза.

Свод над ним уходил так высоко, что казалось – там черное небо. Илья не мог видеть дальние от него стены пещеры: они растворялись в мягкой серой мгле, что заполняла края видимого мира вокруг.

Пещера была огромной, и он не понимал, как она умещается внутри горы. Ее пол полого скатывался вниз, к центру. Вернее, пол расходился от центра во все стороны, стремясь вверх, как распустившийся цветок.

В центре пола не было. В центре, из овального жерла диаметром метров в шесть, рвался огонь. Огонь был разноцветный – то бордово-красный, то холодно-синий, то вдруг желтый с белыми проблесками внутри. Огонь горел ровно, но иногда поднимался выше, словно хотел выпрыгнуть и убежать. В воздухе пещеры плыл слабый запах газа. Было тепло.

Он повернулся к Адри, но там, где только что была она, его ждал Кассовский. Он держал Дилли как-то странно – не за руку, а за пальцы, высоко в воздухе, словно приглашая ее на старый манерный танец.

Свет из его фонаря ударил Илье в глаза. Это продолжалось секунду, а потом Кассовский провел Дилли к огню. Здесь он остановился и поманил Илью свободной рукой.

У огня было не жарче и отчего-то спокойнее.

Илья подошел и встал метрах в двух от Кассовского. Тот отпустил Дилли и выключил фонарь: здесь было светло. Дилли заплетала косу, и у нее это не получалось: волосы не хотели слушаться и мягким черным шелком выскальзывали вдоль шеи к плечам. Дилли топнула босой ногой о каменный пол, жалуясь на свои волосы. Ее темный взгляд скользнул по Илье, и Дилли смешно сморщила нос.

– Вы знаете, что там, внизу? – спросил Кассовский.

Он смотрел поверх Ильи, словно боялся попасть ему в глаза лучом своего уже потушенного фонаря. Илья обернулся: вдруг Кассовский спрашивает кого-то другого? Но там никого не было: лишь желтый лучик фонаря у Адри на лбу.

Илья повернулся обратно к Кассовскому.

Дилли сидела на полу в своей любимой позе – обхватив руками колени и уронив на них голову. Свет от огня падал неровно, и казалось, у нее пол-лица.

– Там газ. – Илья устал и тоже хотел сесть на пол. – Природный газ. Недра.

Последнее звучало глупо, но он решил не поправляться. Много чести.

– Там, – Кассовский показал вниз, откуда вырывался огонь, – там заперт Хаос.

Илья промолчал. Он решил выслушать объяснения Кассовского. Он понимал, что это последняя часть Плана, и решил пройти все до конца. Он решил остаться и потом уговорить Адри улететь с ним в Нью-Йорк.

– Вы помните миф Гесиода о Хаосе? – Кассовский не стал ждать ответа. – Все произошло из Хаоса, черной бездонной тьмы, которая ничто. Гея, Земля, родилась из Хаоса, и Тартар, подземный мир, родился из Хаоса, и Нюкта, черная ночь, и Эрос, любовь. Хаос, ничто, породил все.

Илья кивнул; он помнил. Он хотел знать, что дальше.

Дилли мастерила что-то из своих волос, свесив их поверх полуосвещенного лица. Ее тень, много больше ее самой, терялась в ближней полумгле пещеры. Тень двигалась сама по себе, и когда Дилли это заметила, она попыталась поймать тень. Дилли накрыла ладонями свои черные воздушные руки, но те убежали от нее в темноту. Дилли хлопнула в ладоши, и огромные руки из тени беззвучно хлопнули вслед за ней. Дилли рассмеялась. Она посмотрела на Илью, видел ли он ее игру.

– Вы правы, там газ, – неожиданно буднично сказал Кассовский. – Жерло горы – это естественный ионизатор. Понимаете? Газ, третье состояние материи, уже там. Нужен только свободный электрон, который нарушит баланс внутри материи, преодолеет ее притяжение и уйдет. Нужна божественная искра.

– И где ее взять? – спросил Илья.

Он понимал, что сейчас Кассовский откроет ему План. Илье вдруг стало тревожно внутри, что сейчас все закончится. Он уже начал привыкать к своей новой жизни, где мир начинался заново каждое утро и ни к чему нельзя было привыкать.

Кассовский засмеялся. Он взмахнул руками, словно прямо сейчас собирался взлететь и покинуть этот мир плотной материи.

– Как где? – смеялся Кассовский. – Вы и есть ответ на ваш вопрос. Помните, нэнсеке – люди с двойной пнеумой, вернее, с двумя пнеумами, одна из которых божественная. Эта божественная искра и есть свободный электрон. Она способна пробить туннель в гравитационном поле материи и тем самым уменьшить это поле для остальных. Понимаете? – радовался Кассовский. – В этом и есть ваша миссия. Для этого боги и спускались на землю в начале времен и оставляли, консервировали свои пнеумы, свой дух в некоторых из нас. Искру божью. Это и есть путь возвращения обратно. Это и есть их План.

Илья молчал. Он думал: а что, если это – то самое знание, которое он так долго искал? Он пытался почувствовать свою отмеченность, особенность – и не мог: он хотел есть.

– Понятно. – Илья кивнул. – И что нужно, чтобы это случилось?

– Сгореть, – сказал Кассовский. – Чтобы не осталось плоти, чтобы пнеуме было некуда вернуться.

На секунду, лишь на мгновение, Илья перестал чувствовать других в пещере. На мгновение здесь, внутри синей горы, были только он и огонь, теплый, нестрашный, словно костер в темном осеннем лесу.

Затем Илья снова увидел Кассовского; тот смотрел куда-то в сторону, где не было ничего.

– Вы хотите меня сжечь? – спросил Илья. Почему-то ему стало смешно.

– Нет, что вы. – Кассовский поднял руки, протестуя против его слов. – Нет, нет! Вы меня неправильно поняли. Это – ошибка инквизиции, аутодафе. Почему, вы думаете, инквизиция сжигала еретиков? Они знали, знали! Они искали среди еретиков, колдунов, ведьм таких, как вы, – нэнсеке. Поэтому они и называли это “ауто да фе” – акт веры. Это был акт веры в возвращение к истинному богу, акт веры в то, что божественные пнеумы сожженных преодолеют притяжение плоти, и другие пнеумы, простые одинарные души сжигающих, смогут ускользнуть за полубогами, которых они сожгли. Они сжигали плоть, чтобы помочь, ослабить силу притяжения. Им было не важно, что насильно.

Кассовский замолчал. Казалось, сейчас он был там, далеко, где горели костры инквизиции. Дилли свернулась клубком у его ног и затихла, словно заснула. А может, и вправду заснула.

– Я тоже так думал вначале, – тихо сказал Кассовский, – тоже в это верил. Эту ошибку я больше не повторю.

Было очень тихо. Очень тихо вокруг.

– Вы что, кого-то сожгли насильно? – спросил Илья, он хотел знать.

– Удивительно. – Кассовский развел руками, и Илья понял, что он говорит не с ним: Кассовский обращался к кому-то поверх Ильи. – Более двух миллиардов христиан каждый день прославляют бога, который послал на смерть собственного ребенка, своего сына. Я сделал то же самое, для всех. Для всех.

Он замолчал. Он больше ни к кому не обращался, отдельный от других в этой пещере глубоко под землей.

Затем Кассовский посмотрел Илье в глаза и пожал плечами:

– И так же, как у него, у меня ничего не получилось.

Илья понял. Он оглянулся, ища Адри. Он хотел спросить у нее правду, хотя бы глазами.

Вокруг была лишь темнота пещеры, и Илья больше не мог найти желтый луч ее фонаря.

Он понял, что Адри ушла, вверх по туннелю, где ее ждали другие.

Илья повернулся к Кассовскому.

– Вы сожгли свою дочку? – спросил Илья. – Вы сожгли свою маленькую девочку?

Он видел, как Дилли дышит во сне. Она немного вздрагивала от наступившей вокруг тишины. Отблески огня причудливо падали ей на лицо разноцветными языками, словно это и были ее сны. Она лежала, свернувшись у ног Кассовского на каменном полу в своем белом изодранном платье, поджав к груди голые смуглые колени. Илье хотелось ее накрыть.

– Сейчас это уже не так важно, – сказал Кассовский. – Я сделал в своей жизни много вещей, с которыми мне приходится жить.

Он для чего-то зажег фонарь у себя на лбу и отступил от огня, навстречу Илье. Тот остался на месте.

– Главное, – голос Кассовского обрел силу, – теперь мы точно знаем: нужна добровольность. Нужна добровольность. Нужен выбор, решение. И он, там, – Кассовский ткнул кулаком в темноту над головой, – он там должен одобрить этот выбор. Тем, кому суждено, он даст самим найти это место. Они должны прийти сюда сами. Как пришли вы. Мы – просто помощники. Все, что мы можем, это направлять вас до какого-то момента, вести, но последний шаг – ваш.

Кассовский улыбнулся Илье:

– Ваш.

– Вы хотите, чтобы я сжег себя сам? – спросил Илья.

Он знал ответ, но ему отчего-то хотелось уточнить. Ему было как-то странно покойно, и огонь горел совсем не страшно: огонь лился разными цветами, оттенками всего. Илье захотелось спать.

– Вы и Дилли. – Кассовский выключил ненужный фонарь у себя на лбу. – Знаете, Илья, – он снова улыбнулся, – первый раз у нас двое нэнсеке. До этого только по одному. Это важный момент. – Он замолчал, чтобы Илья осознал эту важность. – Мы не знаем, будет ли вас двоих достаточно, чтобы пробить барьер в поле притяжения, но стоит умереть, чтоб узнать.

– Значит, те, другие, не пробили барьер? – спросил Илья.

Он и сам не знал, для чего это спросил. Он не собирался себя сжигать в любом случае.

– Нет, нет, – сказал Кассовский, – это так не работает. Когда нэнсеке делает выбор вернуться в Плерому, он освобождает свой дух, и барьер притяжения становится слабее. Даже воздух становится легче, как перед сильным дождем. Материя мира теряет плотность – каждый раз понемногу, с каждым уходом по чуть-чуть, но теряет. Эта потеря плотности заполняется хаосом, первичным ничто. Хаос – и есть плазма, материал вселенной. Плазма проводит электричество, и поэтому, когда уходит нэнсеке, начинается шторм, гроза. Чем выше уровень хаоса, тем меньше притяжение материи, тем легче пнеумам ускользнуть и вернуться в Плерому. Однажды, когда в мире накопится достаточно хаоса, достаточно плазмы, люди смогут вспомнить, кто они и откуда, и их пнеумы покинут мир.

– Вы хотите, чтобы я для этого себя сжег? – Илья мотнул головой, чтобы стряхнуть наплывавшую на него дремоту.

– Нет, – ответил Кассовский ясным, почти звонким голосом. – Нет. Я хочу, чтобы вы освободили свою божественную искру и помогли нам всем вернуться в Плерому. Всем людям.

Он показал рукой на огонь:

– Это лишь шаг, но вас готовили к этому шагу всю жизнь. Вы были в тюрьме, и я думаю, вам это было дано, чтобы еще больше ценить свободу. Сейчас вы снова на пороге тюрьмы. Вы можете сделать шаг и стать свободным. Вернуться домой. И открыть дверь другим.

Неожиданно Илье показалось, что он услышал у себя за спиной чей-то шепот. Он хотел обернуться, но не мог. Он не мог оторваться от огня. Илья понимал, что выходящий из жерла газ делает его сонным, и он все время мигал, чтобы удержать глаза открытыми. Ему нравился этот огонь.

– Вы сумасшедший, – сказал Илья. – Вы здесь все сумасшедшие.

Ему нравился этот огонь.

– Это не важно. – Кассовский наклонился и тронул Дилли за плечо. Она свернулась еще больше, маленький клубочек плоти. – Мы знаем правду. Мы ощущаем, как становимся более легкими, более свободными с каждым уходом нэнсеке. Мы все меньше связаны с этим миром, все меньше живем по его навязанным кем-то правилам, все свободнее, все легче. Все отдельнее.

Он потрепал Дилли по плечу еще раз и что-то прошептал над ее головой. Дилли потянулась и неожиданно села на месте, будто и не спала.

Кассовский разогнулся и посмотрел на Илью.

– У нас никогда еще не было двух нэнсеке, – сказал Кассовский. – Может быть, больше никогда и не будет. Мы не знаем, сможете ли вы вдвоем пробить туннель полностью и открыть путь другим. Мы надеемся, что это так. Мы очень надеемся, что это так.

Он зажег свой фонарь на лбу и прошел мимо Ильи, не глядя, не прощаясь.

Затем, еле видимый, лишь голос из темноты, лишь луч света из дальней мглы, он обернулся назад:

– Я не буду вас уговаривать, – услышал Илья. – Выбор за вами: вы можете изменить судьбу всех, а можете оставить мир, как он есть.

Луч отвернулся и неровно поплыл дальше, вглубь, где пропал. Темнота теперь двинулась ближе к огню и обступила их с Дилли плотным вязким пространством, словно хаос, словно ничто. Илья посмотрел на девочку, сидящую на каменном полу у его ног. Дилли заплетала косу. Она почувствовала взгляд Ильи и улыбнулась в ответ. Сказала что-то на аравак.

– Ладно. – Илья не сразу понял, что отвечает по-русски; он так давно не говорил по-русски, что сейчас ему было странно слышать эти далекие слова. – Дилли, мы должны отсюда уйти. – Илья махнул рукой в темноту. – Туда.

Он взял Дилли за руку и потянул вверх. Дилли распрямилась и встала на ноги одним движением, легко, как на пружине. Ее голова приходилась Илье по грудь. Дилли прижалась к нему носом и провела по своим волосам раскрытой ладонью, словно мерила, насколько она ниже Ильи. Дилли посмотрела, куда пришлась ее ладонь, и рассмеялась. Она снова сказала что-то на аравак. Затем Дилли повернулась и шагнула в огонь.

Он не сразу понял, что это было. На секунду, на мгновенье Илье показалось, что Дилли просто ступила ближе к огню, словно ей было холодно, словно хотела согреться. Он искал ее глазами, но ее нигде не было. Вдруг пламя скорчилось, и сквозь его блеск прошел электрический разряд. Будто молния. Будто внутри огня начиналась гроза.

Он хотел кричать. Было еще страшнее от того, что вокруг так тихо. Словно ничего не произошло, словно он всегда был один. Словно Дилли вообще не было. Ему послышался звук шагов в глубине, и Илья обернулся, надеясь ее увидеть. Нет, никого.

Он был один. Он не мог уйти. Ему казалось, что Дилли появится вновь, будет рядом – маленькая колдунья, темный ребенок беды. Он ждал, что она потянет его за рукав, как тогда, под водой. Но в этот раз он остался один и должен был выплыть сам.

Илья не сразу обернулся на шорох: он смотрел на пламя, сквозь которое пробегали легкие искры. Это было красиво, и огонь, раньше безмолвный, тонко потрескивал, словно говорил с Ильей.

Затем Илья обернулся на шорох. И сразу, совсем рядом, зажегся луч фонаря и поплыл к нему сквозь серую мглу.