Текст книги "Суринам"

Парамарибо 12

Однажды Илья тонул.

Ему исполнилось три года, и его неожиданно увезли из Москвы в Аше, маленький черкесский аул под Сочи. Врачи нашли у Ильи астму, и было велено менять климат: ему прописали жить у моря.

В Москве стояла поздняя осень – октябрь, и когда после двух суток в поезде Илья вышел на перрон, где светило солнце и росли странные южные деревья, он был ошеломлен обилием света. Мама побыла с ним неделю, а потом оставила на бабушку и вернулась в Москву. Илья не мог понять, почему кто-то может хотеть отсюда уехать.

Они сняли комнату у черкесской семьи с шестью дочерьми. Хозяев звали дядя Ислам и тетя Фатима. Они говорили на странном русском языке, которого Илья до того не слышал: их русский дыбился гортанными кавказскими звуками, как горы вокруг. В саду рос инжир, и Илья был счастлив.

Через пару месяцев Илья уже понимал по-черкесски, а весной стал говорить свободно. Его друзья, Сулейман и Муса, ходили босиком до конца ноября, и скоро он тоже перестал надевать носки, а потом и обувь. Они бегали по поселку с большими мохнатыми собаками и искали коз, которые постоянно терялись, и родители посылали детей пригнать коз обратно. По вечерам становилось холодно, но они оставались на улице и играли в темноте, пропитанной терпким дымом, поднимавшимся из труб белевших в ночи домов.

Старшие мальчики ездили в ночное пасти лошадей. Илья тоже хотел с ними, но бабушка его не пускала. Сулейман был большой, ему исполнилось пять, и он ездил с десятилетним братом, сидя на одной лошади. У Ильи не было братьев: он был единственный ребенок в семье, и некому было взять его в ночное.

Летом в Аше появились туристы. Их называли “дикари” и ждали их приезда. Бабушка стала жаловаться, что цены на фрукты поднялись, но все вокруг были довольны. У них в доме, в комнате, где раньше жили три хозяйские девочки, поселилась семья из Ленинграда. Девочки теперь ночевали в большой комнате, где стоял телевизор. Старшую звали Мадина, и ей только исполнилось пятнадцать.

Местные не купались в море до августа, а иногда не заходили в воду до сентября. Купались туристы. Они лезли в море в любую погоду, и когда накатывала волна, женщины громко визжали и жались к мужчинам. Но из воды не вылезали.

В то лето вода обещала быть теплой с июня: так сказали старшие мальчики. Они знали о мире все, и даже когда лучше воровать хурму у дяди Рафата, который никогда не спал и охранял свою хурму, чтобы продать ее туристам. Сулейман, Муса и Илья начали ходить на море пробовать воду.

Чтобы попасть на берег, нужно было перейти железнодорожные пути, что тянулись вдоль всего побережья. Илья приехал по этим путям из Москвы и помнил, как гулко они стучали и откидной столик в купе мелко вторил им в такт. Часто пути были свободны, но иногда там стояли грузовые составы, ожидавшие, пока Сочи примет их к разгрузке. Тогда надо было пролезать под составом, и делать это быстро, потому что никто не знал, когда он тронется.

Бабушка, увидев, как Илья пролезает под составом, поймала его и долго била, прямо на берегу. Илья кричал, плакал, и люди вокруг старались вмешаться. Бабушка била его молча, стараясь ударить побольнее, а потом начала плакать. Илью, чтоб не убежал, она держала за рукав рубашки, на которой были нарисованы умывающиеся котята. В семье эту рубашку называли “кисочки-мурысочки”.

После этого Илье запретили ходить на море без бабушки.

Днем, в жару, бабушка спала. Она закрывала окно их маленькой комнаты, где стояли ее кровать и раскладушка Ильи, и ложилась спать в духоте. Солнце не проникало в комнату, но снаружи палило вовсю, и в это время все местные дети шли на море. Илье было нельзя, но он хотел пойти со всеми.

Однажды, когда бабушка уснула, он попросил Мадину взять его с собой. Та согласилась, и они пошли на Санитарный пляж.

На самом деле пляж назывался Санаторный, но местные жители звали его Санитарный, так повелось. Пляж этот не отличался от других ничем, кроме одного: в этом месте в море впадала горная речка Аше. Она вливалась узким потоком, бурля, все еще неспокойная после горных порогов, через которые Аше прорывалась к морю. Мальчишки прыгали в реку у самого выхода в море, и струя горной воды выносила их далеко в широкую синеву, метров на двести от берега. Илья еще никогда этого не пробовал.

В тот день Мадина сидела на берегу с солдатом. Никто не знал, как он появился и откуда, но он уже ждал Мадину на пляже, когда они пришли. Мадина и солдат о чем-то смеялись, и она часто била его по голым рукам и плечам, от чего оба смеялись еще громче. Илья не понимал, что их смешит, и ему было с ними скучно. Сулейман и Муса ныряли, соревнуясь, кто вытащит самый большой камень со дна, а их старшие братья прыгали в реку, и их несло далеко в море, откуда они приплывали, тяжело дыша и долго отдыхая на берегу. Они громко кричали, когда прыгали, но Мадина на них все равно не смотрела: она смотрела на солдата и смеялась непонятно о чем.

Илья решил прыгнуть.

Собственно, решения не было: он смотрел, как река несет неровные кольца воды в море, и вдруг прыгнул. Это случилось само, помимо его воли, он даже не понял, как это произошло.

Он осознал, что сделал, уже в воде.

Поток перевернул его вниз головой и ударил лицом о дно. Было мелко, и Илья видел камни дна близко: они быстро проносились под ним. Иногда он задевал их лицом, но было не больно: Илья не чувствовал боли под водой.

Затем ему стало нечем дышать, и он попытался перевернуться. Вода оказалась сильнее его, она крепко держала Илью, обнимая маленькое тело плотным кольцом. Словно кто-то очень сильный держал его в руках и не давал вырваться.

Затем Илью снова перевернуло, и он глотнул воздух. Что-то потащило его на дно, но он успел крикнуть, и еще раз, а затем ушел под воду. Поток вобрал его в себя и не хотел отпускать. Вода вокруг – ничего, кроме воды, и он сам стал ее частью.

Илья чувствовал, что сам стал водой и это он несся внутри моря и становится морем. Он чувствовал, что борьбы уже нет: он – часть силы, что была больше, чем он. Его несло под водой с открытыми глазами, и ему теперь не нужно было дышать. Ему захотелось спать, и он перестал стараться подняться к солнцу, проникавшему в темень воды. Ему стало спокойно.

В последнюю секунду он увидел рядом длинную тень, как большую рыбу, и кто-то больно схватил его за руку. Его вытащили наверх, но он выскользнул и тяжело пошел на дно; он был очень тяжелый, тяжелее, чем всегда. Он не понимал, почему ему не дают спать, но тень нырнула за ним, нащупала его голову, затем плечо и больно потащила наверх. Он увидел солнце, вдохнул и закричал. Дышать было больно.

Солдат плыл, загребая одной рукой, а другой держа Илью. Илья смотрел на небо и не понимал: это тоже вода? Затем его вынесли на берег, и плачущая Мадина, и все мальчишки вокруг, и люди, что прибежали с пляжа. Мадина трясла Илью и плакала, а потом бросилась целовать солдата.

Солдат прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в сапог, и говорил с сильным южным акцентом:

– Дурной малой! От дурной!

В слове “малой” он делал ударение на “о”.

Сейчас, оставшись на Keuken Terras после того, как Кассовский извинился и ушел наверх, Илья снова чувствовал, что стал частью потока и уже не его несет неведомо куда, а он сам несется – маленькая частица сверкающей массы воды. Как и тогда, в детстве, происходящее с ним было сильнее его, и он не хотел больше бороться: он хотел раствориться в не своей воле и стать ее частью. Но тюремная выучка – годы борьбы против чужой силы и своей слабости – не давали это сделать. Он должен был выбраться из потока, и не только: он должен был остановить поток.

Он так и не успел спросить Кассовского, для кого третий прибор.

Илья решил найти мастифа. Тот не показывался уже два дня, и почему-то Илья подумал, что его нужно найти. Он подумал, что это важно.

Илья бродил по мокрому саду, свистя и крича:

– Гроот! Гро-о-т!

Люди, подрезающие кусты, опрыскивающие деревья чем-то кислым, выравнивающие гравиевые дорожки между линиями высоких цветов, смотрели на него с удивлением и отводили глаза. Илья спрашивал их о собаке, но они лишь качали головами, и их незнание отзывалось в скрипе его шагов по гравию. Илья дошел до ворот; здесь снова дежурили охранники в камуфляжной форме, словно не было двух дней одиночества и перемены во всем.

Бассейн только закончили чистить, и Илья лег в тени на деревянный лежак из дорогого тика, покрытый толстым ярко-синим матрасом. Купаться не хотелось. Он понимал, что Кассовский что-то готовит, что у него есть какой-то замысел в отношении Ильи, но не мог даже отдаленно представить себе, что это. Кассовский был кукловод: он дергал за ниточки, но Илья хорошо знал Адри и не мог поверить, что в мире существует человек, способный заставить ее подчиняться. Он пытался понять источник власти Кассовского над ней и наталкивался на стену непонимания, невозможности, нереальности, и мысли – от бессилия найти ответ – начали расплываться в серую массу обрывков и мешаться, мешаться, мешаться.

Солнце клонилось к западу – красный шар над мокрой землей, и все вокруг притихло, затаилось до вечерней прохлады. Илья заставил себя не заснуть; он встал и пошел в дом.

Он нашел Кассовского на Семейной террасе – с книгой в руках, другие три книги рядом, на каменном шершавом полу. Тот пил что-то холодное и, не сказав ни слова, кивнул Илье и продолжил читать. Илья не был намерен позволить ему делать вид, что ничего не происходит.

– Я считаю, что пришло время ответов, – сказал Илья громко. Он сел в кресло напротив Кассовского. – Я думаю, мы должны объясниться. Сейчас.

Кассовский поднял глаза. Он вздохнул и с сожалением снял очки. Было видно, что он хотел бы продолжить чтение.

– Илья. – Кассовский замолчал, словно не знал, что сказать дальше. – Будете что-нибудь пить? – Он потянулся к витому шнурку звонка под навесом. Он старался быть хорошим хозяином.

– Не буду. – Илья не узнал свой голос, так твердо он это сказал. – Не буду ничего пить.

Кассовский кивнул. Он закрыл книгу и положил ее на пол, названием вниз. Илье было интересно, что он читает.

– Я хочу услышать от вас объяснение всему, что здесь происходит, – сказал Илья. – Кто люди, выдававшие себя за Рутгелтов, и для чего они это делали. Кто вы такой. Зачем вы заманили меня в Суринам. Что вам от меня нужно. И как со всем этим связана Адри.

Кассовский молчал. Он смотрел Илье в глаза, не отводя взгляда, ожидая, будет ли тот продолжать. Илья тоже ждал.

– Это все? – спросил Кассовский. – Это все ваши вопросы?

– Нет, – сказал Илья. – Еще я хочу знать, куда делся мастиф.

Кассовский рассмеялся. Он смеялся искренне, громко, и его бледные глаза смеялись вместе с ним. Кассовский закашлялся от смеха и должен был сесть прямо. Он отпил из своего длинного узкого стакана и посмотрел на Илью.

– Не обижайтесь, – Кассовский кивнул Илье, – я смеюсь от того, как хорошо Адри вас знает. Она меня предупреждала, что, когда вы начнете наконец задавать вопросы, вас больше всего будут интересовать не тайны, а загадки. Ну, знаете: кто есть кто, кто куда подевался и прочая чепуха. Нет, нет, не думайте, – он увидел в глазах Ильи боль, – она вас любит. Действительно любит. Просто она вас очень хорошо знает.

Он замолк, и Илье на секунду показалось, будто на террасе стало холодно. Кассовский сидел, не замечая Илью, погруженный в свои мысли о тайнах, мысли, где не было места загадкам. Потом он поднял глаза.

– Да и все мы вас любим, – улыбнулся Кассовский. – Правда.

– Кто – вы? – Нельзя было дать себя запутать. – Кто вы все?

– Все, кого вы здесь встретили. Те, кого вы знали как Рутгелтов. Я, Ома… – Кассовский замолчал. – Ома – нет. Она вас не любит. Но она вообще мало кого любит. – Он посмотрел на Илью очень серьезно. – Ома, пожалуй, единственная, кто вас здесь не любил. Она единственная, кто не желал вам добра.

Илья был ошеломлен. Ома? Ома?! Старая добрая бабушка Ома с ее глупым зонтиком, с ее круглой утячьей походкой и желанием всех накормить? Ома, над которой посмеивалась вся семья? Его вдруг резануло: да ведь они вовсе и не семья. Почему я продолжаю так о них думать?

– За что Ома меня не любила? – спросил он Кассовского. – У меня создалось другое впечатление. Она всегда… – Илья не знал, что сказать.

– Вас кормила? – подсказал Кассовский. – Вам улыбалась? Звала вас de jongen van Audrey – “Адрин мальчик”?

Он все знал. Он все знал. Он знал все, что здесь происходило все эти дни. Илья кивнул.

– Смотрите. – Кассовский был снова серьезен. – Как легко вас отвлечь. Вот я сказал, что Ома вас не любит, и вы сразу отвлеклись, забыли, о чем спрашивали. Что вам Ома? Вы не видели ее прежде и, возможно, никогда больше не увидите. Но тот факт, что она вас не любит, заставил вас забыть обо всех остальных вопросах, которые вы так тщательно готовили. Отчего так?

Илья пожал плечами. Он не знал.

– Так и мир, – сказал Кассовский, – так и мир. Весь мир выстроен так, чтобы отвлечь нас от главного, от сути. Все, что мне нужно было, чтобы зацепить ваше внимание на ненужных вещах, это попросить Алоизию поставить на стол лишний прибор и запереть собаку в гараже на два дня. Вы смотрели на этот прибор все время, пока мы завтракали, и ждали, ждали. Так просто. Подумайте же теперь, сколько уловок у Демиурга, вашего бога, когда он – она, оно? – расставляет свои ловушки. Любовь, власть, деньги, наслаждение, знание – все это игры Демиурга, ложные важности, чтобы отвлечь нас от осознания, кто мы на самом деле. И что мы должны, обязаны сделать, чтобы вернуться и снова стать чистой энергией. Назад, в Плерому.

Кассовский посмотрел в свой стакан. Тот был пуст; лишь обтаявшие кубики льда и долька апельсина на дне.

– Илья, – он произносил его имя чисто, с мягким “л”, как говорят русские, – вас ждут вопросы более серьезные, чем где прячется моя собака и кто такие мои друзья, представившиеся вам Рутгелтами. Или зачем они это сделали. Вам никто не желает зла, и сейчас для вас это более чем достаточно знать. Адри вас любит. – Кассовский замолчал; он смотрел куда-то мимо Ильи, потом вздохнул и встретил его глаза. – Хотя с Адри, по правде, все не так уж и просто.

Он взглянул на Илью, ожидая вопроса. Илья молчал.

– Слушайте. – Кассовский положил очки в футляр. – Сейчас вы должны быть со мной. Вы мне нужны в одиночестве, без Адри, без других, только вы и я. Мне нужно ваше внимание. Мне нужно, чтобы вы не отвлекались. Понимаете?

– Для чего? – Илья сказал это как можно более лениво. – Что вам от меня нужно?

Кассовский засмеялся. Он был доволен.

– Вы хитрый. – Казалось, он радовался хитрости Ильи. – Вы все еще думаете о своих ненужных вопросах. Как получить от меня ответы. И не понимаете, что я вам уже ответил. Ответил, что можно было ответить сейчас. Остальное – узнаете потом.

– Когда? – Илья старался казаться спокойным. – Я завтра улетаю.

– Потом. – Кассовский собрал свои книги с пола. Он на секунду задумался, затем посмотрел на Илью и улыбнулся. – Послезавтра.

Парамарибо 13

Послезавтра? Значит, Адри в Нью-Йорке, и он ее там увидит, и все снова станет ясно, понятно и по-прежнему? Так просто? Илья взглянул на Кассовского и решил прекратить расспросы: все равно тот не скажет больше, чем скажет. И скажет это, когда захочет.

Кассовский тем временем предложил показать Илье окрестности города.

– А то уедете и не увидите Суринам. – Футляр с очками почти соскользнул со стопки книг у него в руках, но в последний момент Кассовский успел его поймать. – Я знаю, Парамарибо вы уже видели, но, поверьте, здесь и вокруг есть что посмотреть. Сядем на катер и съездим вверх по реке. И поговорим обо всем, наконец.

Он ушел, оставив Илью на террасе.

“Интересно, – подумал Илья, – он тоже не ест днем. Как Рутгелты”. Илья понимал, что неправильно думать об этих людях как о Рутгелтах, но ему нужно было для них коллективное имя. Ему нужно было как-то их называть.

Адри была отдельно. Даже когда он думал, что они одна семья, он все равно думал о них как о Рутгелтах и Адри. Ему хотелось знать, что “не так просто” с Адри и связано ли это с ее беременностью. И знает ли об этом Кассовский. Наверное, знает. Судя по всему, у Адри не было от него секретов. Илья надеялся, что когда-нибудь – послезавтра – он будет знать объяснение всему, всем загадкам. А там уж недалеко и до тайн.

У фонтана – вместо “тойоты” – снова стоял “ренджровер”. Дези кивнул Илье, словно они недавно расстались, и завел мотор. Все было как при Рутгелтах. Илья уселся на заднее сиденье рядом с Кассовским, и они поехали от дома, скребя колесами по гравию.

Была вторая половина дня: свет казался более хрупким, и тени вокруг – длинные, тонкие, готовые расплыться, чтоб стать ничем в тропических сумерках.

Илья хорошо знал эту пристань: он уже не раз здесь бывал. Катер – тот самый, на котором Рутгелты возили его к водопаду, – стоял зачехленный, и Дези начал возиться с мотором, пока Илья и Кассовский снимали брезент.

У выхода из порта им пришлось остановиться, чтобы пропустить желтую баржу с рядами бочек вдоль обоих бортов. На барже играла креольская музыка, и толстая черная женщина на палубе долго махала им платком.

Илья сидел впереди, ближе к носу, а Кассовский – на корме рядом с Дези. Илья ждал, что Кассовский пересядет поближе, чтобы разговаривать. Кассовский смотрел на воду и, казалось, видел там что-то, что заставляло его молчать.

Постепенно река стала шире, с обеих сторон начались притоки. Там, где меньшие речки вливались в главную воду, обычно стоял поселок. Они начали держаться ближе к западному берегу реки, и Илья уже решил, что они должны пристать к одному из поселков, когда Дези неожиданно повернул катер в какой-то приток.

Они оставили главную реку и плыли теперь по ее рукаву, который был ýже, и вода в нем, казалось, течет быстрее, словно хочет убежать от безлюдья своих берегов. Они обогнули длинный мыс, где новая река сужалась, и вышли в широкую воду.

Здесь, метрах в ста вверх по течению, посреди реки их ждал гидросамолет.

Самолет был хрупкий, с огромным пропеллером на носу, выкрашенный в желтый цвет с синими полосами по бокам фюзеляжа. У самолета были белые крылья, с двумя поперечными синими полосками. Ближе к хвосту Илья мог разглядеть написанный красной краской номер – R-349. Он посмотрел на Кассовского.

– Не волнуйтесь. – Они уже подплыли совсем близко и теперь огибали самолет с левой стороны, где из открытой кабины спускалась лестница. – Это надежный. DHC-3. – Кассовский встал на корме и вытянул руку, чтобы зацепиться за перила. – Если что, мы всегда дотянем до воды.

Он кивнул молодому креолу в овальном проеме. Креол улыбался. Кассовский полез по лестнице в кабину и скрылся внутри самолета. Илья посмотрел на Дези. Тот держал катер на нейтральной скорости, что позволяло ему маневрировать около лестницы. Илья чувствовал, что их сносит течением на самолет.

Он встал и взялся за поручни.

Внутри самолета было узко и темно, словно в короткой широкой трубе. Сидений было два: одно для пилота, другое прямо за ним. Кассовский сидел на полу, на каком-то ящике. Он указал Илье на мешки рядом с собой и сказал креолу что-то на голландском. Тот потянул дверь на себя, и она захлопнулась со странным звуком, словно лопнула большая шина. Креол сел в пилотское кресло и включил мотор. Илья увидел удаляющуюся корму катера в мутноватое стекло иллюминатора. Казалось, стекло имеет увеличительный эффект.

– Куда мы? – повернулся он к Кассовскому.

Тот устраивался поудобнее, подложив под себя какие-то мягкие вещи.

– На юг, куда же еще? – удивился Кассовский. – Только на юг.

Илья понимал, что сейчас происходит что-то очень важное: это было видно по нарочитой легкости, с которой себя вел Кассовский. Что-то самое важное из всего, что пока случилось.

– А мы успеем вернуться домой к ужину? – спросил Илья.

– Нет, – сказал Кассовский. – Возвращаться мы не будем.

Он смотрел Илье в глаза и не старался их отвести. Он смотрел серьезно, без смешинки в зрачках. Илья начал понимать, что происходит.

– У меня завтра самолет. – Он хотел услышать объяснение Кассовского. – Мне завтра лететь.

– Так вы уже летите, – сказал Кассовский. Он показал рукой вниз, словно хотел, чтобы Илья в этом сам убедился.

Они и вправду были в воздухе, держась на юго-запад. Серая блестящая река скрылась из виду, и под ними зеленым густились джунгли, сколько хватало глаза. Далеко впереди клубился дым: там уходили в синее небо темные от зелени горы.

Илья посмотрел на Кассовского. Он не сердился, он просто хотел, чтобы тот объяснился.

– Почему? – спросил Илья. – Почему вы не хотите меня отпустить?

– Слушайте. – Кассовский подложил под спину мешок с парашютом и откинулся назад. – Мне рассказывали, будто вы все время жаловались, что живете не свою жизнь. Так вот, теперь вы живете свою. Она у вас такая.

Он ждал реакции. Илья не мог понять, откуда он все это знает. Откуда он вообще знает про него столько вещей. Кассовский знал вещи, которые Илья не рассказывал даже Адри.

Самолет покачивался, вибрировал, когда его било ветром в бока. Было страшно. Пару раз они теряли высоту, не удержавшись в потоке воздуха. Никакой воды под ними не было: лишь темная зелень внизу.

– Что такое вы? – вдруг спросил Кассовский. – Сумма всех ваших переживаний и воспоминаний? Что отличает вас, Илью Кессаля, от других? Что вы и что не вы?

Илья обдумал слова Кассовского перед тем, как ответить.

– Пожалуй, сумма опыта, уникальная для каждого человека.

– Представьте, – Кассовский подался вперед, – что кто-то стер все ваши воспоминания. Чистый лист. Это все еще вы или кто-то другой? Убил он этим актом вас, Илью, или нет?

Илья задумался. Было сложно ответить.

С одной стороны, если не было воспоминаний о прошлом опыте, памяти о себе, то не было и себя. С другой стороны, он как емкость нового опыта оставался, готовый принять его в себя, и, стало быть, жил. Но оставался ли он при этом Ильей Кессалем или становился кем-то другим, кем-то, кто будет сформирован новым опытом новой жизни?

Он объяснил Кассовскому свои сомнения.

– Вот видите, – Кассовский устроился поудобнее, – вы как вы – это просто канва, на которую наносится опыт переживаний, ощущений, чувствований. Вы одновременно и сумма этого опыта, и стержень, на котором он оседает. Уничтожь опыт – стержень останется, готовый принять новую сумму переживаний, которые сформируют новую личность. Но сам стержень – дух – так же важен, как и то, что на него нанизывается в ходе проживания.

– А что может убить дух? – спросил Илья. Он хотел знать, говорит ли Кассовский о бессмертии.

Кассовский удивленно посмотрел на Илью. Он покачал головой. Казалось, он был расстроен.

– Когда смерть приходит к животному, животное умирает. А когда смерть приходит к человеку, в нем умирает только животное.

Пилот повернулся к ним и что-то сказал. Он показал рукой вниз. Илья посмотрел в иллюминатор: под ними, сколько видно глазу, вырастали огромные зубцы синих гор.

– Наш дух, пнеума, ускользает, – продолжал Кассовский. – Но не полностью, не совсем. Наш дух может вернуться в Плерому, откуда Демиург заманил нас в мир, только если при жизни мы осознали, кто мы, вспомнили, кем были до материи. Если же этого не произошло, пнеума недостаточно легка, чтобы покинуть материальный мир, и она возвращается в материю, в плоть.

И материя множится, и мир становится все тяжелее, и круг перерождений цепко держит нас в этом тяжелом мире. Какие-то отдаленные воспоминания, проблески живут в каждом из нас; мы стремимся обратно, верим в бесполезных богов из написанных нами книг, но не можем, не можем сократить расстояние между Прабогом и собой. Понимаете? Все религии – попытки сократить это расстояние. Религии возникли потому, что люди осознали: рядом больше нет Бога.

– А магия? – Илье казалось, он понимал, что Кассовский хочет ему объяснить. – Вы считаете, что магия сохраняет эту связь? Как ваш друг-марун, который превращался в пуму? Как Ам Баке?

Кассовский поморщился.

– Слушайте. – Он наклонился к Илье, стараясь перекрыть шум мотора. – Я выучил свой урок о магии – заняло годы – и надеялся, что вы выучили свой, когда поняли, что нужно выйти из защитного круга. Магия – это не о близости к богу. Магия – как наука. Цель науки – использовать материю, заставить ее покориться.

Цель магии – использовать энергию, чтобы обеспечить свои потребности в миру, в материи. В магии нет ничего мистического, потустороннего. Это очень практичная вещь. Набор практик на самом деле. Вы правы: магия сохраняет связь с Плеромой, с миром энергии, но не ставит себе задачу покинуть этот, материальный, мир. Наоборот, она использует тот мир для этого, энергию для материи.

Он помолчал.

– А материю надо разрушить, – вдруг тоненько сказал Кассовский. – Разрушить. Только тогда у духа не будет пути назад.

Они снижались. Самолет сделал круг и еще один. Илья посмотрел вниз: под ними темнела река. Самолет сделал очередной круг, уже ниже, и полетел над водой, снижаясь все больше и больше. Наконец они коснулись воды – нежно, легко – и помчались по реке против течения, постепенно гася скорость. Затем самолет остановился, они развернулись, и пилот направил машину к берегу.

Их никто не встречал.

Вокруг были джунгли, и слева открывалась большая заводь, к которой почти отвесно спускалась гора. Они подплыли к берегу, и пилот выключил мотор.

Он что-то сказал Кассовскому и посмотрел на часы. Кассовский повернулся к Илье:

– Пойдемте на берег, разомнемся.

Они спрыгнули в теплую воду – здесь было по пояс – и зашагали к берегу, неся гамаки в высоко поднятых руках. Наступали сумерки, и джунгли уже подернулись синей тьмой. Илья выбрался на песчаный берег первым и сел на ствол упавшего дерева подождать Кассовского.

Тот сел рядом, и они молча смотрели, как самолет заскользил вдоль реки, оторвался и скрылся из виду.

Быстро темнело.

– Смотрите. – Кассовский показал на кружащихся у воды маленьких прозрачных стрекоз со слюдяными крыльями. – Это поденки. Они рождаются, чтобы прожить один день – отложить личинки. Всего день. У них даже нет ротового отверстия, они не могут есть. Все, для чего они приходят в мир, это отложить личинки, умножить материю. Они парят, танцуют, кружатся, откладывают личинки и умирают. Все в один день. – Он помолчал. – Даже рта у них нет.

Он посмотрел на Илью:

– И вы так хотите? Быть поденкой?

– Ладно, – Илья ковырнул носком песок, – у нас-то с вами есть рты. Что мы будем здесь есть?

– А мы не будем, – сказал Кассовский.